Андрэ Нортон 
Тройка мечей. Сборник

Колдовской мир – 

Андрэ Нортон
Колдовской мир
Тройка мечей

Andre Norton 
Trey of Swords 

* * *

Публикуется с разрешения наследников автора и Ethan Ellenberg Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Trey of Swords
Copyright © 1977 by Andre Norton
Ware Hawk
Copyright © 1983 by Andre Norton
The gate of the Cat
Copyright © 1987 by Andre Norton
All rights reserved
© О. М. Степашкина, перевод, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021 Издательство АЗБУКА®

Тройка мечей

Часть I
Ледяной меч

1

Моя мать была из Древней расы – из тех, кого изгнали из Карстена, когда герцог Ивиан, выскочка-наемник, ничего не понимающий в запретном и водящий компанию с мерзкими кольдерами, отправил на мыс Изгоев всех, чья кровь была древнее, чем у него.
Из наследства, более древнего, чем само имя Карстена, моя бежавшая от смерти мать привезла в Эсткарп лишь себя да свиту из трех вассалов своего отца. Их она отправила на помощь Стражам Границ, которые под командованием лорда из Иного мира Саймона Трегарта сдерживали Зло, обрушившееся на наш край. Сама она нашла пристанище у своей дальней родственницы, леди Крисвиты. А потом вышла замуж, но не за мужчину из своего народа, а за сулькарца, и в результате отдалилась от своих.
Но ее мужа убили во время одного из налетов на южные гавани. И поскольку моя мать не пользовалась любовью его народа, она вернулась к своим родичам, унося в чреве дитя, зачатое во время ее короткого брака. А еще в ней иссякло стремление к жизни, и потому после моего преждевременного появления на свет она угасла, словно свеча, задутая нетерпеливым дыханием.
Меня забрала леди Крисвита и оставила у себя, хотя она и сама вышла замуж за лорда, бежавшего с юга, Хорвана. Его семья сгинула, когда была объявлена вне закона, но он был обучен военному делу и нашел себе место среди Стражей Границ. У него были две дочери и сын Имхар, старше меня на два года, – крепкий, здоровый мальчик, с готовностью вступивший в ненадежный мир тревог и войн, в котором мы были рождены.
Со мной дело обстояло иначе. С самого рождения я был заморышем и нуждался в постоянной заботе; меня одолевало столько болячек, что я служил источником огорчения и раздражения для всех, кроме моей леди, и я осознавал это недовольство с того момента, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать, что творится вокруг. Хотя я изо всех сил старался угнаться за Имхаром, в нашем отрочестве у меня не было на это ни единого шанса. Имхар словно родился с мечом в руке; меч казался продолжением его руки, и обращался он с ним так искусно и красиво, что просто загляденье.
Он был бесстрашным наездником и начал выезжать в дозоры еще тогда, когда едва мог сосчитать годы своих отроческих тренировок. И лорд Хорван совершенно обоснованно гордился своим наследником, юношей, обладающим всеми свойствами, нужными для того, чтобы пробиться в эти опасные времена.
Я обучался владеть мечом и дротикометом – боевой топор был слишком тяжел для моих рук. Среди темноволосых и смуглых людей Древней расы я был чужаком не только из-за малой физической силы, но еще и из-за своей светлой кожи и светлых волос; я унаследовал их от сулькарцев – но, увы, при этом мне не досталось ни высокого роста, ни крепкого сложения этих людей.
Хоть я и старался изо всех сил угнаться за Имхаром, сердце мое желало иного. Я стремился не к морю, как народ моего отца, что было бы достаточно естественно, – нет, я жаждал знаний, забытых знаний, что были некогда частью нашего прошлого.
Да, верно, мужчины не могли обладать Силой, во всяком случае, так утверждали Мудрые – колдуньи, правившие Эсткарпом. Но были древние легенды – я слышал их обрывки время от времени и хранил в памяти, как сокровище, – говорившие, что так было не всегда. Что некогда мужчины также шли по этому пути, и не без успеха.
Я довольно неплохо умел читать и выискивал все, что только мог, об этих незапамятных временах. Но я никогда ни с кем об этом не говорил, потому что меня могли бы счесть полоумным или даже решить, что я буду опасен для семьи, если колдуньи узнают о моей ереси.
В тот год, когда я получил собственный меч и начал выезжать в дозоры со Стражами Границ, Карстен послал против нас величайшую из опасностей. Кольдеры исчезли, лорд Саймон и его леди решили отправиться за море и закрыть Ворота, сквозь которые в наш мир пришел этот ужас. Ивиан, лорд юга, тоже угрожал кольдерам, и это привело его к смерти. В результате Карстен оказался на некоторое время охвачен хаосом, ибо лорды сражались друг с другом за верховенство.
Наконец верх одержал Раган из Клина и, чтобы объединить свой народ, объявил священный поход против колдуний. В затруднительных обстоятельствах такие умники вечно стремятся отыскать врага за пределами собственных границ, против которого можно выступить всем вместе, чтобы отвлечь людей от ран и потерь у себя дома.
Тогда объявлен был великий сбор, но не для наших мечей, а для владеющих Силой. Колдуньи объединились на одну ночь и один день, собрав все Силы, которые сумели призвать. И они направили их к югу, и сама земля повиновалась их повелениям. Горы сдвинулись со своих мест, землю скрутило и разорвало. Но и колдуньи дорого заплатили за свое деяние. Множество их погибло, став каналом для Силы, испепелившей их жизни.
Чтобы избегнуть хаоса, подобного тому, что охватил Карстен после убийства Ивиана, Корис из Горма взял на себя управление этим краем, и власть перешла от Совета к нему.
Лорд Саймон и леди Джелита давно затерялись где-то в северных морях, а другого военного главы, достаточно выдающегося, чтоб завоевать уважение и верность жителей Эсткарпа, не нашлось.
Но затем, передаваясь от замка к замку и от поместья к поместью, до нас дошла странная история – будто дети Дома Трегарта бежали из тех краев от гнева колдуний и теперь они были вне закона, и всем запрещено было помогать им, а кто ослушался бы, тот и сам стал бы законной добычей для любого желающего.
Люди шептались, будто сыновья лорда Саймона унаследовали всем известную Силу, которой тот владел и пользовался. И что они, вопреки всем законам и обычаям, помогли своей сестре сбежать из Обители Мудрейших, где она обучалась. В них было что-то очень странное, небывалое, ибо родились они одновременно и потому были очень близки между собой.
Я веду речь об этой троице, потому что они изменили мою жизнь, как и жизнь всех, кто обитал во владениях лорда Хорвана. И я стремился разузнать все, что только мог, о молодых лордах, которые, как и их отец, отличались от нашего народа.
Карстена теперь можно было не бояться. Лорд Хорван принялся строить планы на будущее. Когда он объезжал свои владения, собирая войско, он нашел место, которое показалось ему весьма подходящим для поместья. И никто не стал бы оспаривать его право занять это место, потому что находилось оно далеко на востоке, в той части страны, что была давно уже покинута и наполовину позабыта.
Итак, мы отправились туда, чтобы начать все сначала в мире, который казался нам странным и в котором мы все еще сомневались, потому мужчины не расставались с оружием и часовые непрестанно вели дозор. Нас там было пятьдесят, в основном мужчины, но все же при леди Крисвите состояло пять женщин, а кроме того – ее дочери, ее сестра, их мужья и ребенок ныне покойной младшей сестры, на два года моложе меня.
Теперь я должен рассказать о Крите – но это нелегко. С того самого момента, как я впервые заглянул в ее стоявшую у очага колыбельку, меня что-то связывало с ней, вопреки всему. Меж нами не было родства, да и быть не могло. В соответствии с древними традициями нашего народа она должна была, когда настанет срок, выйти замуж за Имхара и тем самым объединить владения лордов, к чему стремился Хорван.
Она была истинной дочерью Древней расы – темноволосой, смуглой и стройной. И мне она казалась немного отстраненной, как будто порой говорила или слышала нечто чуждое окружающим.
Из-за своей хилости в детстве я больше общался с Критой, чем с Имхаром, и она начала обращаться ко мне со всякими мелочами – просила помочь ухаживать за птичкой со сломанным крылом и тому подобное, ибо с самого раннего ее детства было очевидно, что у нее талант к целительству.
Что ее таланты этим не ограничиваются, я узнал, лишь почти достигнув возраста, когда уже отправляются в рейды со Стражами Границ (я наконец-то окреп до такой степени, что мог назвать себя воином, хоть и не особо хорошим). Я неожиданно наткнулся на нее у ручья, протекавшего неподалеку от укрепленной усадьбы, которую леди Крисвита тогда называла домом.
Крита сидела неподвижно в высокой траве, скрывавшей ее почти с головой. Глаза ее были закрыты, как будто она спала, но она плавно водила руками туда-сюда. Я озадаченно посмотрел на нее, а потом заметил – и задохнулся от тошнотворного ужаса, – что в траве свернулась змея длиной с мою руку. Приподняв голову, змея раскачивалась, следуя за руками Криты. Мне следовало бы извлечь оружие из ножен и убить тварь, но я не мог пошевелиться.
Наконец Крита хлопнула в ладоши и открыла глаза. Змея опустила голову и исчезла в траве, словно она лишь померещилась мне.
– Не бойся, Йонан.
Крита не обернулась, чтобы взглянуть на меня, но она знала, что я здесь. И когда она заговорила, сковывавшие меня узы исчезли вслед за змеей. Я в два шага очутился рядом с Критой, ощущая, как гнев во мне вот-вот сравняется со страхом.
– Что ты делаешь? – строго спросил я.
Она подняла голову и посмотрела на меня.
– Присядь. – Она кивнула на землю рядом с собой. – Или мне следует беседовать с горой, которой я не могу заглянуть в глаза, не рискуя растянуть свою несчастную шею?
Я осторожно осмотрел траву – мне очень хотелось поворошить ее мечом, чтоб не сесть на недавнюю собеседницу Криты, ибо исход был бы печален для нас обоих. Потом я все-таки сел.
– Это часть целительства – я так думаю. – Но в голосе ее чувствовалось некое смущение. – Они не боятся меня – ни крылатые создания, ни покрытые мехом, а сегодня я убедилась, что могу достучаться и до чешуйчатых. Я думаю, мы слишком часто закрываем свой разум или излишне полагаемся на подобные вещи, – она чуть подалась вперед и коснулась пальцем ножен моего меча, – и потому почти не слышим того, что нас окружает, не чувствуем блага этого мира.
Я глубоко вздохнул, и гнев покинул меня. Какое-то внутреннее чувство говорило мне, что Крита знает, что делает, не хуже, чем я знаю, что делать с оружием.
– Йонан, помнишь те старые истории, которые ты мне когда-то рассказывал?
Я делился собранными обрывками легенд и старинных песен с одной лишь Критой.
– В том мире Силой обладали и мужчины…
– Силы ныне в Эсткарпе, – напомнил ей я.
А потом меня захлестнул новый страх. Колдуньи всегда жаждали пополнить свои ряды. Пока что они не интересовались беженцами из Карстена, но если вдруг у какой-то девочки обнаружатся необычные способности… Крита… Нельзя было допустить, чтобы Крита исчезла за серыми стенами, отдав все, делающее жизнь прекрасной, взамен Силы.
– Я не колдунья, – тихо сказала Крита. – И, Йонан, я поделилась этим лишь с тобой одним. Потому что ты понимаешь, что свобода важнее Силы. Силу можно возлюбить чрезмерно.
Я нашарил ее руку, крепко сжал и посмотрел ей в глаза:
– Поклянись, что не станешь делать этого снова! Только не с чешуйчатыми тварями!
Она улыбнулась:
– Я не стану клясться ни в чем, Йонан. Клятвы – это не мое. Самое большее, что я могу тебе пообещать, – не рисковать.
Этим мне и пришлось удовольствоваться, хотя в душе я редко бывал удовлетворен, особенно когда думал о том, что ей еще может взбрести в голову. Но больше мы об этом не говорили. Вскорости я присоединился к Стражам Границ, и мы с Критой стали очень редко видеться.
Но когда мы ушли на восток и основали новое поместье, все изменилось. Крита достигла брачного возраста. Вскоре Имхар мог заявить свои права на нее. И мысль об этом наполняла меня печалью. Я начал сторониться ее, потому что уже осознал собственные чувства, которые надлежало обуздать и держать под замком.
Этот чужак явился, когда усадьба еще не была достроена.
Он пришел с холмов, в сопровождении одного из наших дозорных, и поприветствовал лорда Хорвана, как подобает гостю. Однако все мы почувствовали в нем нечто странное.
Он был молод и определенно принадлежал к Древней расе. Но глаза его были не серыми, а темно-голубыми. И держался он горделиво, словно человек, имеющий право приветствовать именитых воинов как равных.
Он сказал, что на нем лежит гис. Но позднее чужак открыл нам, что на самом деле он изгой, один из сыновей Трегарта, и что он явился в эту долину из давно погибшего края на востоке, Эскора, откуда, как он утверждал, изначально произошел наш народ, – чтобы позвать людей обратно.
Лорд Хорван счел его опасным, и Годгар, его маршал, был согласен с ним. Потому решено было передать его страже Совета, чтобы нас самих не объявили вне закона.
Но когда он уехал в сопровождении Годгара, нас охватили смятение и беспокойство. Я видел сны, и другие тоже, и они говорили об этих снах во всеуслышание. Мы больше не шли рубить деревья для стройки, а беспокойно расхаживали из стороны в сторону и смотрели на вздымающиеся на востоке горы. Нас переполняло какое-то смутное стремление.
Затем вернулся Годгар со своими людьми и рассказал историю, в которую трудно было поверить, однако мы знали, что в этом населенном призраками краю происходило много странного. Итак, множество птиц и зверей прервали свой путь на запад, и под защитой этих крылатых и мохнатых Килан Трегарт двинулся обратно к горам. И эта компания позволила Годгару и его людям вернуться к нам в целости и сохранности.
Тогда-то леди Крисвита встала и обратилась ко всем нам:
– Нам суждено было поверить в это послание. Разве может кто-то под этим кровом сказать, что в нем не возникло стремление отправиться в путь? Я поговорила наедине с Киланом Трегартом и поняла правду. Думаю, мы призваны присоединиться к его пути и противиться этому не можем.
Когда леди Крисвита облекла это в слова, мое беспокойство улеглось; зато меня охватило желание последовать за Трегартом, как будто меня ожидало великолепное, восхитительное приключение. И, оглядевшись по сторонам, я понял, что остальные разделяют мои чувства.
Вот так мы собрали вещи, которые могли понадобиться в пути, и, не зная, во что ввязались, выехали из поместья, в котором хотели обрести дом, и направились в глушь, в которой могла таиться опасность хуже той, что когда-либо исходила из Карстена или Кольдера.

2

Так мы пришли в Эскор, страну, давным-давно разрушенную магией тех адептов, которые решили, что людские законы, как и законы природы, писаны не для них. На протяжении жизни многих поколений эта земля пребывала в состоянии хрупкого мира, с трудом балансируя между Силами Света и Тьмы. Те адепты исчезли. Одни погибли во время буйных свар со своими же товарищами, оставив после себя выжженную, омраченную землю. Другие же создали Ворота в Иные времена и миры и, охваченные любопытством – или жаждой власти, – отправились туда.
После себя исчезнувшие Великие оставили последствия своих занятий запретным. Они создали путем мутаций существ, отличных от людей. Некоторые из них были довольно похожи на людей, и с ними могла возникнуть своего рода близость. Другие же принадлежали Тьме и разоряли этот край, как им пожелается.
Прежде чем Древняя раса обрела такую власть, в этом краю жили и другие народы, не люди, но подобные им. Они были связаны с землей сильнее, чем любой человек, и не стремились противоборствовать с ней или изменять ее, как это в обычае у моего народа. Они предпочитали жить в мире с ней, подстраиваясь под времена года, и земля питала и поддерживала их.
Это был народ Зеленой Долины. Когда рок, разбуженный адептами, обрушился на их край, они ушли на восток, в глушь, забрав с собой некоторых из выведенных адептами существ, а другие сами потянулись за ними следом. Там они и жили, держась в стороне ото всех остальных.
Но часть уцелевших людей Древней расы не стремилась к запретному знанию. Они ушли на запад, преследуемые порождениями Тени, и добрались до Эсткарпа и Карстена. Там, как это сделали колдуньи, чтобы победить Рагана, те из них, кто обладал Силой, произвели мощное землетрясение, отгородив свою древнюю родину стеной. Так сильны были проклятия, которые они тогда наложили на людей, что мы больше не думали о востоке – он выпал из нашей памяти. Так было до тех пор, пока лорды Дома Трегарта и их сестра – полукровки, неподвластные заклятию, – не осмелились вернуться туда.
Путешествие наше было нелегким. Сама земля возвела множество препятствий на нашем пути. А кроме того, – хотя нас встретили те, кого Килан попросил отнестись к нам по-доброму, – нас преследовали порождения Тьмы, так что до Зеленой Долины мы добирались с такими же трудностями, как и те, кто поколением раньше бежал из Карстена.
Но Зеленая Долина была безопасной гаванью, на входе в нее были высечены особые руны и знаки. И никто, хоть мало-мальски связанный с Тенью, не мог миновать их и выжить.
Дома народа Зеленой Долины были странными, но все же приятными для глаз. Они были не сделаны людьми из дерева и камня, а скорее выращены. Деревья и кусты переплетались, образуя стены, не уступающие прочностью стенам пограничных крепостей. А крыши были покрыты ярко-зелеными перьями – их сбрасывали во время линьки птицы, повинующиеся леди Дагоне.
О ней рассказывали самые древние наши легенды – о лесной женщине, способной уговорить растения цвести и плодоносить в точности так, как она пожелает. И все же она, как и весь ее народ, была чужда нам. Ее внешность изменялась в долю секунды. Вот только что у нее были огненно-рыжие, как солнце, волосы уроженки Сулькара – а в следующий миг их сменяли черные локоны и молочно-белая кожа представительницы Древней расы.
Ее соправителем был Этутур, и его внешность изменялась точно так же. Неизменными оставались лишь небольшие рожки цвета слоновой кости, торчащие из волос надо лбом. Но все же изменения его лица и волос не были столь поразительными, как у Дагоны.
Согласно приказу лорда Хорвана, мы разбили палаточный лагерь. Хотя за горами-стенами этой твердыни близилась зима с ее холодами, здесь погода оставалась мягкой, словно в конце лета.
Казалось, тут оживают легенды: вокруг летали, расхаживали, играли странные существа, которых мы долго считали лишь плодом воображения, созданиями сказителей. Тут обитали фланнаны – существа очень маленькие, но достаточно похожие на людей, чтобы казаться нашей дальней родней. Они были крылатыми и иногда танцевали в воздухе, радуясь жизни. Еще там были рентаны, большие, как лошади, с короткими пушистыми хвостами-кисточками и с изогнутым красным блестящим рогом во лбу.
Они принесли нас с гор, но всадникам они не служили; это были разумные и гордые существа, не слуги, а союзники Долины.
Еще там жили люди-Ящеры, и о них я узнал довольно много, потому что первый мой здешний друг был из их числа. Произошло это из-за моих душевных мук.
Крита попала в рай – ну или ей так казалось. Из худенькой тихой девочки, почти ребенка, она превратилась в незнакомую мне девушку. Она постоянно сопровождала Дагону, стремясь научиться всему, чему только леди соглашалась ее учить.
Имхар постоянно пропадал на советах воинов, и не всегда в роли слушателя, как подобало бы в его юные годы. Он глотал знания о войне, как домашний кот свежее молоко, ибо мы пришли в Долину, где царил мир, но она была лишь островком покоя. Вокруг нас кипел и бурлил Эсткарп. Сам Этутур поехал с лордом Кемоком Трегартом в качестве его герольда навестить кроганов, обитателей вод. А другие герольды направились собирать под наши знамена все силы, какие только удастся.
В кузне ковалось оружие, испытывались кольчуги и шли прочие хлопоты, которые так долго были нашим уделом в Эсткарпе. Разница была лишь в том, что сейчас нашими противниками были не люди, а злобные, абсолютно чуждые нам существа.
Я готов был драться, когда настанет час, но меня переполняло ощущение одиночества. Во всем нашем отряде лишь у меня не было ни брата по оружию, ни товарища по веселью. А Криту я видел редко.
Истинная история Йонана началась в день той бури, как будто до той поры я был лишь наполовину сделанной, грубо отесанной, плохо пригодной для употребления вещью.
Я шел тогда с отрядом мечников лорда Хорвана. Один из народа Зеленой Долины служил нам проводником. Мы взбирались по защищавшим Долину каменистым склонам, чтобы выглянуть наружу и посмотреть, что лежит за ними, и решить на будущее, где лучше будет встретить нападение. Когда мы начали подъем, был ясный день, но потом стали собираться тучи, и Ягат, наш командир, поглядывал на них с беспокойством, приговаривая, что надо бы вернуться, пока нас отсюда не сдуло.
Тучи – а может, они были порождением Тени, а не природы? – накатывали так быстро, что мы заторопились. Но случилось так, что я шел последним, и, когда ветер обрушился на нас с воем, заглушившим все остальные звуки, я поскользнулся. Не успев восстановить равновесие, я заскользил вперед, ломая ногти и обдирая пальцы о камни в попытках удержаться.
Тьма и ветер скрыли меня от остальных, а еще выемка в камне, в которой я застрял при падении. Кольчуга не спасла меня от болезненных ушибов. Сверху лила вода, как будто кто-то на утесе выплескивал ведро за ведром на мое тесное укрытие.
Я оттолкнулся изо всех сил и забрался поглубже в это временное узилище, нависший сверху камень отчасти прикрыл меня от ветра и ливня. Я подумал, что позже смог бы вскарабкаться наверх, но пока что не посмел из-за потока воды, стекающего по склону справа от меня.
Небольшой видимый мне кусочек неба озаряли мощные вспышки молний, напоминая о самом эффективном оружии Зеленого народа, их силовых хлыстах. Потом поблизости раздался жуткий оглушающий грохот и донесся странный запах; мне подумалось, что и вправду где-то неподалеку ударила молния.
Поток воды нес с собой небольшие камни, и вода недостаточно быстро вытекала из моей расщелины, хотя у нее и был выход в Долину. Так что вода сперва заплескалась на уровне моих коленей, потом достигла бедер. Я принялся извиваться в попытке забраться повыше, но ничего не получилось.
А стук дождя и раскаты грома все никак не прекращались.
Развернувшись и попытавшись отыскать укрытие получше, я осознал, что мою правую лодыжку то и дело пронзает боль, так, что у меня пару раз даже голова закружилась. В конце концов я понял, что придется здесь сидеть, пока не закончится буря, и перестал дергаться.
Во время одной из этих ярких вспышек я впервые увидел, как в стене справа от меня что-то сверкнуло. Сперва это меня не заинтересовало – лишь вызвало мимолетную мысль: что там может блестеть? А потом я поерзал, пристраивая плечо поудобнее, и ощупал стену.
Мои ободранные пальцы вздрогнули от прикосновения к шершавому камню, а потом коснулись чего-то гладкого и не просто гладкого, а еще и странно прохладного и приятного на ощупь. Я изучил в темноте свою находку. Это было нечто вроде жезла, торчавшего из скалы примерно на длину моего большого пальца, немного толще пальца. Я попытался вытащить этот предмет, и он, казалось, немного подавался, но в этой тесноте я не мог дернуть как следует.
Однако же что-то в моей невидимой находке заставляло меня прикасаться к ней, ощупывать ее. Я сомневался, что это был просто каменный выступ. Он был слишком гладкий и скорее походил на отполированный металл или обработанный кристалл. И все же он торчал из скалы, и я не смог нащупать никакой щели вокруг него, а потому усомнился, что этот предмет создан человеческими руками.
Буря продолжала яриться. Я смотрел из своей тесной западни на мир за пределами Долины, но темнота не давала ничего рассмотреть. Лишь кое-где земля светилась, – судя по тому, что мне доводилось слышать, это были места, где все еще тлели остатки Силы. Нам показывали подобное во время нашего пути через горы. Голубое свечение указывало на безопасное место, где можно было укрыться. А вот тускло-белое, или зеленое, или, хуже всего, красное с черноватым отливом говорили о ловушке.
Как ни долго бушевала буря, но все же она стихла. Вода утекла из расщелины. И молнии больше не хлестали по склонам гор. Я выбрался из-под каменного выступа, служившего мне укрытием, и попытался выпрямиться. Занемевшее тело и поврежденная лодыжка сделали это движение болезненным. Я чувствовал шершавую поверхность, по которой можно было бы взобраться наверх, но сомневался, что смогу опираться на ногу.
Потом я застыл. Я услышал звук – не шум дождя, не гром, – скорее, казалось, что кто-то спускается по склону. А вдруг это какое-то создание Тьмы пробралось сюда под ливнем и теперь выжидает момент, чтобы напасть на меня?
Потом появился огонек. В его свете я увидел вытянутую, зубастую морду одного из Ящеров. Потом показались его передние лапы с тонкими пальцами. Свет медленно спустился ко мне; я увидел, что он исходит от камня, оплетенного тонкой проволокой и привязанного веревочкой.
Ящеры, как и представители прочих нечеловеческих рас, общались мысленно. Но я не обладал способностью к контакту разумов, которую так старательно развивала в себе Крита. Я протянул руку и поймал оплетенный камень. В его свете я рассмотрел лодыжку. Ботинок плотно обхватывал голенище, а нога над ним опухла. Неудачно я ее подвернул. Ясно было, что наступать на нее я не смогу.
Я попытался жестами объяснить эту проблему своему спасителю. Он посмотрел на меня яркими, как самоцветы, глазами, а потом в мгновение ока исчез. Я понадеялся, что он пошел за помощью. Но я начал еще и бояться этого. Люди Хорвана и так любили пошутить, что я ни на что не гожусь. И вот я в первом же выходе в патруль умудрился выставить себя в наихудшем свете.
Когда человек-Ящер ушел, любопытство заставило меня вернуться под выступ и посмотреть, что же такое торчит из стены. Когда я подошел туда со своим тусклым светильником, неизвестный предмет ослепительно засверкал.
Это и правда был жезл, сделанный из какого-то кристалла, словно притягивающего к себе свет. И от него исходило голубоватое сияние. Да, он торчал прямо из камня, но, несомненно, это было творение чьих-то рук. Я даже представить себе не мог, как же оно оказалось заключено в камень.
Я ухватил его свободной рукой и дернул изо всех сил. Жезл практически не подался. Чтобы извлечь его, надо было расколоть скалу, из которой он торчал. Но я должен был его достать! Просто обязан! Как наложенный на всех нас гис привел нас в Эсткарп, так и теперь я осознал, что некая Сила, недоступная моему пониманию, привела меня к этой вещи. Что моя находка была важна. Что я готов в этом поклясться.
А потом я быстро обернулся – сверху снова послышался шорох, и тот человек-Ящер с легкостью спустился по стене. Для него эта скала была все равно что лестница. На плече у него висел моток веревки. Спустившись, он жестами велел мне обвязаться этой веревкой.
Так во время бури я нашел в этой давно омраченной земле и свою судьбу, и друга – потому что Тсали был настоящим другом, которому не страшно было доверить собственную жизнь и даже то, что важнее жизни.

3

Так я на некоторое время остался в Долине. Но леди Дагона поделилась своими знаниями с Критой, и та принесла мне тазик пузырящейся красной глины. Когда ботинок был срезан с ноги, Крита обмазала мою лодыжку этой глиной. Под воздействием ее тепла боль утихла, и я уснул.
Мои сны никогда не становились реальностью, как те, что были истинными посланиями Силы, – время от времени они приходили к избранным нашего народа, как предостережение. Но на этот раз я шагал по земле, которая была столь же реальна, как и во время бодрствования. А в руке я нес меч, и он лежал в моей ладони так привычно, словно был продолжением руки, и во сне я даже представить не мог себе жизни без этого меча.
Однако же меня переполняли печаль и страх – не за себя, но за других. Я шел и беззвучно плакал о потере, которой не помнил, но все же она была велика и гнула меня к земле сильнее, чем любой дорожный мешок. Я видел, что надетая на мне кольчуга изорвана и покрыта пятнами ржавчины. Левую руку я прижимал к боку, и пальцы мои были в крови. Меня терзала боль, и я сражался с нею. Мое тело должно было помочь мне что-то сделать, прежде чем я упаду замертво.
Меня ждала неизбежная смерть, я знал это наверняка. Все, что осталось у меня за спиной, сгинуло под напором Тени, кроме того, что я нес с собой. Во сне я знал, что этот меч не должен достаться тем, кто шел сейчас по моему следу.
Но меня трясло, бремя боли гнуло меня к земле. Все расплывалось перед глазами. Время утекало, как и жизнь, вместе с каплями крови, сочившимися из моего бока. Но воля моя не подчинялась ни времени, ни слабеющему телу.
Земля под моими подкашивающимися ногами понемногу становилась круче, и, несмотря на всю мою решимость, шаги мои замедлились. И все же я продолжал идти. Потом передо мной возник туман. Мои губы произнесли непонятные мне самому слова. Но при этом я знал, что некогда они были мне известны и что они были моим оружием, почти таким же могущественным, как меч.
Возможно, именно Сила слов позволила мне превзойти пределы человеческой выносливости. Дыхание мое было хриплым и рваным. Я не мог больше совладать с пожиравшей меня болью. Но воля моя оставалась непреклонна.
Наконец я остановился, пошатываясь, на краю обрыва. Снизу поднимался туман, и я понимал какой-то частью мутившегося сознания, что его породил находившийся внизу расплавленный камень, кипящий и бурлящий, словно вода. Туда я и швырнул свой меч. На это я истратил все силы, что еще позволяли мне держаться на ногах и добраться сюда с поля брани, где восторжествовала Тень.
А потом я рухнул на землю, понимая, что теперь могу встретиться со смертью, и притом охотно. И проснулся. Я был весь в поту и крепко прижимал руку к боку. Я посмотрел туда в полной уверенности, что сейчас увижу текущую из-под изодранной кольчуги кровь. Но там была лишь кожа, гладкая и целехонькая. И я понял, что это был сон.
В нем я не был Йонаном, о нет. Но и вспомнить имя человека, которым я был тогда, у меня не получалось. Однако же я вынес из этого сна о смерти одну мысль: то, что я нашел в горах торчащим из камня, было именно этим мечом. Когда-то он был мне по руке и станет мне по руке снова.
Однако же что-то заставляло меня держать это в тайне, хоть я и сам не понимал, чем это вызвано. Я стерпел насмешки Имхара над моей неуклюжестью. Но когда Крита пришла, чтобы проверить, как там моя нога, я спросил ее о человеке-Ящере, который меня нашел.
Это она сказала мне, что его зовут Тсали и что он из дозорных, охраняющих горы. Я позавидовал ее Дару, позволяющему общаться с иными народами, и попросил передать ему мои благодарности. И искренне удивился, когда в тот же день он неслышно вошел в комнатку, где я лежал, и присел рядом, глядя на меня своими глазами-самоцветами.
Он был примерно мне по плечо – изрядный рост для его народа. А потом он присел на задние лапы, опираясь для равновесия на гибкий хвост, снял с запястья шнурок с вплетенными в него белыми и красными бусинами и пробежался по ним тонкими пальцами, словно собирая что-то этими прикосновениями. Я уже видел, как нечто подобное проделывают его соплеменники и слыхал упоминания о том, что так, похоже, Ящеры ведут записи.
Я посмотрел на его увенчанную гребнем голову, и мне отчаянно захотелось поговорить с ним, хоть я и знал, что слова, пусть даже и на древнем наречии, ничего ему не скажут. Только представители Зеленого народа могли говорить напрямую, разум к разуму, с теми, кто делил с ними Свет и боролся против Тени.
Внезапно Тсали натянул свои бусины обратно на запястье и достал из сумки на поясе – единственном предмете одежды на его теле, покрытом радужной чешуей, – тонкий, гладкий камень размером с половину моей ладони. На камне этом были вырезаны руны; первая их строчка была заполнена золотыми чешуйками и легко читалась, вторая – чем-то красным, а третья – зловеще черным.
Я видел прежде подобные вещи. Они предназначались для прорицаний, их использовали Мудрые, которым недоставало Силы, чтобы стать полноправными колдуньями. Однако же, когда Тсали поднес этот камень к моим глазам, я понял, что эти руны немного отличаются.
Продолжая держать каменную пластину в одной руке, человек-Ящер второй взял меня за запястье, прежде чем я успел понять, что он собирается сделать. Он поднял мою руку, поднес к камню и провел моими пальцами по его гладкой поверхности. Я ощущал все изгибы и повороты высеченных знаков. Странно, но оказалось, что камень вовсе не холодный, как я думал, – скорее, даже теплый, как будто некоторое время полежал у очага.
Под моим прикосновением руны сделались ярче и отчетливее. Сперва золотые, потом красные, а за ними и черные. Но от последних знаков в этом ряду мои пальцы задрожали, потому что при всей малости моих знаний о Силе я отлично понял, что это знаки недобрых предзнаменований и отчаяния.
Тсали смотрел, как руны поочередно вспыхивают и гаснут, и его чешуйчатое тело напряглось. Похоже было, что он, в отличие от меня, способен прочесть знаки, искрящиеся под моими прикосновениями. Когда я наконец коснулся последней руны, он забрал пластину и тут же спрятал ее. Но не ушел.
Вместо этого он подался вперед, глядя на меня так пристально, словно ждал от меня ответа. Медленно, очень медленно что-то шевельнулось у меня в сознании. Сперва я так испугался, что отшатнулся от него; мое изумление было столь сильно, что я не мог поверить, что это не игра моего воображения, а нечто большее.
Это не было отчетливой мысленной речью – для нее мне слишком не хватало умения. Скорее, я ощутил некое подобие вопроса. И относился он к чему-то из далекого прошлого.
Но в моем прошлом не было ничего такого, что могло бы заставить Тсали копаться в моем сознании. Я был, наверное, самым незначительным членом Дома Хорвана и даже не чистокровным потомком Древней расы. Или… Чем я был?
На один головокружительный миг меня словно швырнуло обратно в тот сон, где я брел к смерти, чтобы что-то сохранить – или уничтожить, – что-то более великое, чем я сам, но принадлежащее мне. И я обнаружил, что даже после пробуждения помню в мельчайших деталях этот подъем на край кратера и потерю меча, который был неотъемлемой частью меня самого.
Но это был всего лишь сон. Это случилось давным-давно. Я – не тот незнакомец, смертельно раненный в неведомой битве. Я Йонан, полукровка, слабак…
Я – и то и другое!
Я сам не могу объяснить, откуда это стало мне известно. Я слыхал, некоторые иноземцы верят, что, хотя адепт может прожить во много раз больше, чем обычный человек, люди, уступающие ему силой, могут вернуться, родиться снова, если не выполнили какую-то задачу, снова обрести возможность выбирать и действовать. И надеяться, что на этот раз все обернется к лучшему.
Может, этот чужак внутри меня как раз из таких людей? Истинен этот сон или лишь игра воображения? Но кто может дать ответ? Мой предсмертный путь был сейчас для меня таким же реальным, как будто все это вправду случилось со мной – вчера или прошлой ночью, когда я думал, что бреду во сне.
Теперь я знал, что должен сам себе ответить на этот вопрос. И доказать это можно было лишь одним способом: я должен вернуться на тот утес, отыскать загадочный предмет, заключенный в камне, и извлечь его. Если я увижу его, если снова сожму его в ладони, тогда… тогда, возможно, осознание того, что он был моим, был предназначен для меня, вернется снова.
Тсали зашипел. Каким бы тихим ни было его шипение, оно нарушило мою сосредоточенность. Ящер все еще смотрел на меня, но уже не так напряженно. Теперь он кивнул; увенчанная гребнем голова степенно опустилась и поднялась. И я понял, что, хотя и не могу читать мысли, кроме самых смутных отголосков, мое сознание более открыто для него.
Я заговорил, хоть и не знал, способны ли его нечеловеческие уши улавливать мои слова и извлекать из них какой-то смысл.
– Я должен вернуться…
Кажется, он меня понял. Во всяком случае, церемонно кивнул. И в этом кивке таилось обещание – он словно подразумевал, что я должен сделать то, что пожелал.
Теперь мне не терпелось вылечить лодыжку, и я донимал Криту просьбами снять с моей ноги тяжелую глиняную корку. Наконец она ее сломала и освободила меня. Я не чувствовал боли, и на ноге не осталось ни опухоли, ни отметины. И когда я встал, то почувствовал себя совершенно нормально.
Но выкроить время для исполнения моего желания было нелегко. Я не мог просто взять и уйти, бросив тренировки, превращающие наше маленькое войско в отряд обороны. Как ни странно, я был твердо уверен, что не должен ни с кем делиться своей тайной – кроме Тсали. Так что прошло целых три дня, полных досады и нетерпения, прежде чем мне удалось ускользнуть до рассвета, чтобы снова подняться на тот утес. Но прежде, чем я протянул руку к первой опоре для подъема, невесть откуда возник воин-Ящер и проскочил мимо меня наверх с ловкостью, недоступной человеку.
Я был рад, что Тсали присоединился ко мне. На этот раз я, поднявшись наверх, не мог отыскать никаких ориентиров. Я не знал, откуда начинать поиски той расщелины, в которую я столь неожиданно провалился. Но по поведению Тсали – он посмотрел на меня сверху и двинулся вправо – было ясно, что он сумеет меня довести.
Днем, без штормовых туч вокруг, окружающие Долину суровые вершины были отлично видны. В этих горах было множество расщелин, и все они походили друг на друга. Однако же Тсали подошел к одной из них, остановился и махнул рукой, подзывая меня.
Я опустился на колени и стал всматриваться в щель в скале. Отсюда ничего не было видно. Должно быть, моя находка располагалась подальше, в полутени под каменным выступом. На поясе у меня висел небольшой молоток – я тайком утащил его из кузни вместе с острым зубилом. Хотя оба инструмента были металлическими, я не знал, одолеют ли они этот камень.
Я осторожно спустился в расщелину. Тсали лег на край и внимательно следил за мной. Я наверняка пропустил бы искомое, потому что жезл почти не отличался по цвету от окружающего камня. Но мне помогло то, что он торчал из стены.
Хотя на ощупь этот жезл казался кристаллом, он был непрозрачным и серым, как любой здешний выступ. Как же так получилось, что он тогда засверкал на свету? Я потрогал его. Да, он шевельнулся, но лишь самую малость. Присмотревшись, я разглядел, что между ним и камнем была едва заметная щелка.
Опасаясь сломать кристалл, я принялся как можно осторожнее работать молотком и зубилом. От скалы отлетали лишь крохотные кусочки, и то ценой больших усилий.
Но я обуздал нетерпение и продолжал трудиться как никогда осторожно. Так было нужно. Работа полностью поглотила меня. Я не замечал палящего солнца, превратившего расщелину в раскаленный котел, такой, что я сперва стащил с себя кольчугу, потом кожаный подлатник и продолжил работать, не осознавая, что моя кожа краснеет от жгучих лучей.
Руки мои начали дрожать, и я привалился к стене расщелины, вдруг испугавшись, что сейчас каким-нибудь неточным ударом разобью свою находку. Сверху раздалось шипение. Я поднял голову, и Тсали протянул мне фляжку – в Долине их делали из местных прочных тыкв.
Вынув пробку, я с благодарностью напился. У меня болели плечи, но когда я посмотрел на камень, над которым трудился, мой дух воспрянул, как и мое горло от этого питья. Предмет, который я с таким трудом высекал из скалы, действительно был рукоятью меча. Я освободил его уже до самого перекрестья. Но, чтобы высвободить лезвие, потребуется множество часов – если мне вообще это удастся. Как металл мог уцелеть в расплавленном камне, куда его швырнул мой двойник во сне?
Я протянул руку и сжал эту рукоять. И меня снова затопило ощущение из сна. Это было мое! Никогда прежде я не испытывал такого острого ощущения собственности, словно некий предмет был сделан лишь для меня одного и его следовало ревностно оберегать ото всех остальных.
Я ухватился за рукоять сильнее и, не осознавая толком, что делаю, рванул ее на себя. После мига сопротивления она подалась с треском – так резко, что я потерял равновесие и отлетел к противоположной стене.
Но в руках у меня была одна лишь рукоять! За ней не было клинка, крепкого и острого!
Мое разочарование было таким сильным, что на пару секунд я заревел, как ребенок. Оно было моим – но оно исчезло, сгинуло во времени и кипящем камне, как я и боялся!
И все же я не мог выбросить эту вещь. Мои пальцы вцепились в нее, будто обладали собственной волей – либо ими командовала некая часть меня, о которой я не знал и которую не понимал.
Я вынес свою находку на солнце. Может, кто-нибудь из кузнецов Долины сможет сделать клинок для нее? Насколько я мог видеть, сама по себе рукоять ничего особенного из себя не представляла. Кристалл в навершии рукояти был серым, однако на солнце я уловил в нем слабый отблеск внутреннего света. Он был покрыт резьбой, напоминающей небрежно нацарапанные руны, – возможно, чтобы рукоять не скользила в ладони. Однако теперь они были такими истертыми, что превратились в изъязвленные нечитаемые строки. Крестовина была из того же материала, напоминающего хрусталь. Однако же я был уверен, что это не хрусталь и не кварц из числа мне знакомых.
Я вздохнул. Надев кожаную рубаху-подлатник, я спрятал свою находку за пазуху. Бесполезная вещь, и все же… что-то в ней было.
Действительно ли где-то в глубинах моей памяти шевельнулся обрывок воспоминаний? Я не мог его ухватить. Я знал лишь, что когда-то эта вещь была мне жизненно необходима и что она не случайно снова попала ко мне в руки.

4

В последующие дни я часто испытывал искушение отнести рукоять к кузнецу и посмотреть, можно ли к ней приделать какой-нибудь из его клинков. Но каждый раз, когда меня посещала эта мысль, я обнаруживал, что не могу этого сделать. Нет, ей подошел бы лишь один-единственный клинок. И время его отняло. Так что моей находке предстояло так и остаться бесполезной.
Но я обнаружил, что когда я сплю, то почему-то сжимаю рукоять в руке (всегда в темноте и втайне). Может, я хотел использовать ее как ключ к прошлому? Возможно. Но другая часть меня этого не желала. И все же я постоянно держал свою находку при себе.
Возможно, она несла с собой удачу для воина. А может, мое постепенное взросление, пребывание под небом Зеленой Долины и ее целительное воздействие понемногу меняли меня. Я стал более искусным фехтовальщиком – однажды даже во время тренировки обезоружил Имхара. И это не было случайностью, потому что обычно он заставлял меня чувствовать себя неуклюжим неумехой.
Иногда мне казалось, что, будь моя тайная находка целой, я мог бы выйти против любого из членов нашего отряда и не уступить даже испытанным в боях ветеранам.
Мы, люди Дома Хорвана, были не единственными, кого притянуло через горы в Эскор. Со временем за нами последовали и другие. Тогда мы вместе с Зеленым народом отправились дальше (ибо леди Дагона всегда знала о тех, кто переходит горы, – ей приносили вести птицы).
Эта земля пробудилась, и Зло шествовало по ней, не считая немногих мест, охраняемых остатками Силы. Поэтому мы, выбираясь за пределы Долины, всегда были начеку. Во время одной из таких вылазок, хоть мы и расположились в Месте Света, ночью на нас напали фасы.
Эти существа жили под землей и редко выбирались на поверхность, и только ночью либо в пасмурный день. Хотя сперва их не относили к последователям Тени, в нынешнее время они откликнулись на зов Темных и тем самым стали нашими врагами. Во время ночного нападения их удалось победить лишь благодаря потоку воды, который направили на них лорд Кемок и Годгар из нашего отряда. Однако лорд Кемок был серьезно ранен и на обратном пути его унесло той же разлившейся водой, что немного раньше нас спасла.
Это была серьезная потеря. Ибо лорд Кемок, хоть и был мужчиной, изучал древние хроники в Лормте. И это на его призыв ответил один из Великих Древних, хотя считалось, что все они давно уже покинули Эскор. Его сестра, колдунья Каттея, отправилась в Место Таинств, стремясь узнать, жив он или мертв, ибо она верила, что он еще не отправился в Последний путь.
Так Крита стала ближайшей помощницей леди Дагоны, хоть она и не была обучена колдовству, как леди Каттея. И я стал еще реже видеть ее. Сейчас было не время для свадеб – и эта мысль согревала меня. Ведь Имхар не сможет заявить свои права на нее, когда вокруг бушует война.
Дважды нам пришлось отбивать нападения Темных. Чудовища кружили вокруг ограждающих Долину гор, стремясь преодолеть их и предать всех смерти. Эти серые – ни люди, ни волки, но существа, взявшие худшее от тех и других, – пришли, чтобы напасть на нас, а с ними зачастую шли и другие, еще более чуждые твари. В небе над нами кружили и сражались огромные ворги, ответившие на призыв нашего воинства. Но иногда с ними вступали в схватку такие существа, каких и в кошмарном сне не увидишь.
Я обнаружил, что всякий раз, как меня назначают в патруль, идущий в горы, с нами отправляется Тсали. И так получилось, что бессловесное товарищество с этим человеком-Ящером стало важной частью моей жизни. Когда мы оставались одни (пусть это и случалось нечасто), он жестами и смутными образами, которые мне удавалось воспринять из его сознания, давал мне знать, что хочет взглянуть на ту рукоять. Тогда я ее доставал – мне казалось, будто это часть меня, – и Тсали внимательно ее рассматривал.
Возможно, он знал об истории этой вещи больше, чем я, хоть та и была до недавнего времени погребена в камне. Как же мне хотелось поговорить с ним мысленно и расспросить его! У людей существовали легенды, – так, может, и у народа Ящеров тоже сохранились какие-то истории из прошлого? Может, даже история о том умирающем человеке, который не был Йонаном…
Я изо всех сил пытался мысленно дотянуться до сознания Тсали, но, похоже, в этом таланте мне было отказано. Однако во всем остальном я менялся – это было несомненно. Даже предположить не могу, что было бы, если бы в мою жизнь не вошла чужая судьба.
Причиной конца этого этапа моей жизни и начала следующего послужила Крита. Потому что однажды утром она исчезла со своей кровати в доме леди Дагоны. И Владычица Зеленой Долины пришла в наш палаточный лагерь с застывшим лицом. Она протянула руку. На ладони у нее лежала грубо слепленная глиняная фигурка. В голову фигурки были вделаны пряди волос, а вокруг тела грубым подобием одежды был обернут обрывок любимого шарфа Криты.
При виде этой вещи леди Крисвита побледнела. Она протянула дрожащую руку, чтобы прикоснуться к фигурке – и не посмела. А потом она вспыхнула – никогда еще я не видел ее в таком гневе.
– Нам говорили, что этот край безопасен! – вскричала она.
– Так и было, – парировала леди Дагона. – Эту мерзость слепили не здесь. Я не знаю, как она попала на кровать твоей родственницы. Она ушла, когда лишь начинало светать, сказав моим людям, что идет искать ильбейн – его надо собрать, пока еще не высохла роса, тогда его целительная сила вдвое выше. Она выглядела как обычно, непохоже было, что ее к чему-то принуждают, но, очевидно, на этот раз ее вела чужая воля.
Леди Крисвита огляделась по сторонам, словно могла увидеть следы Криты. Она сжала губы – мне уже доводилось видеть ее такой; она обуздала свой страх.
– Вы можете проследить ее путь?
– Мы уже сделали это, – отозвалась леди Дагона. – Но он обрывается там. – Она указала на горы, окружающие Долину.
– Но почему… почему Крита? И откуда взялись эти?.. – негодующе спросила моя приемная мать. – Она… ее необходимо найти!
– Почему Крита? Потому, что в ней расцветает Сила, хоть еще и не обученная. И она в том возрасте, когда эту Силу могут использовать… другие. Не знаю, как это случилось, но от этого дела воняет фасами. Они обладают определенными способностями и, похоже, теперь развили их до неведомых нам высот. Что же касается поисков – я пыталась заглянуть в магический кристалл, но взгляд мой уперся в стену.
Я подумал о фасе, которого видел во время боя, – в тот раз, когда они напали на нас и их смыло хлынувшей водой. Они были порождениями земли, ростом ниже людей; их темные тела покрывала жесткая, похожая на корни поросль – как будто они действительно не родились, а выросли. Для наших глаз они были омерзительны – словно легендарные демоны. А теперь они уволокли Криту!..
В этот миг я забыл, что присягал моему лорду, что я солдат, обязанный повиноваться приказам. Я, не задумываясь, выхватил у леди Дагоны эту грубо слепленную фигурку.
– Йонан! – Леди Крисвита уставилась на меня так, словно я внезапно превратился в одного из этих обитателей земных глубин. – Что ты собираешься?..
Но я больше не был тем Йонаном, которого она воспитала, задохликом, обязанным жизнью ее заботе. В тот миг, когда я сжал фигурку в руке, в глубине моей души шевельнулось нечто, что прежде я ощущал лишь во сне. Некто иной попытался вырваться на волю, и этот человек был куда более целеустремленным, чем Йонан. В этот миг я перестал быть бесперспективным юнцом. Две мои половины слились воедино и тем самым сделали меня сильнее. Я даже не ответил леди Кристине, ибо меня терзала потребность, которой я не мог противостоять.
Я повернулся к Владычице Зеленой Долины и заговорил с ней, словно равный:
– Где именно в горах они потеряли след?
Дагона взглянула на меня, и глаза ее расширились. На миг она заколебалась. И этой заминкой воспользовалась леди Крисвита.
– Йонан, ты не можешь…
Я резко развернулся, позабыв о всякой учтивости:
– Могу и сделаю. Я верну Криту либо умру.
Изумление леди Крисвиты пересилило даже ее гнев и страх.
– Но ты…
Я взмахнул рукой, призывая к молчанию, и снова посмотрел на леди Дагону.
– Где? – резко повторил я.
Она всмотрелась в мое лицо – мне показалось, что это тянется бесконечно, – потом ответила:
– Ни один человек не может пройти сквозь норы фасов и уцелеть. Это их владения, там сама земля на их стороне.
– И что? Я в это не верю, госпожа.
Моя левая рука легла на грудь, обтянутую кольчугой, и я почувствовал – и знал, что сейчас это не сон, – как рукоять древнего меча запульсировала.
Леди Дагона прикусила губу. Она подняла правую руку и начертила в воздухе какой-то символ. Он засветился и тут же погас, но теперь Дагона кивнула.
– Ты будешь рисковать в одиночку, воин. Мы не смеем спускаться в норы фасов, для этого нужна защита посильнее той, какой мы обладаем сейчас. Возможно, они проделали это не только для того, чтобы заполучить зарождающийся Дар, который они надеются исказить, но еще и для того, чтобы уменьшить число наших воинов, необходимых для обороны.
– Уход одного человека не слишком ослабит вашу оборону, госпожа. Я сделаю это – с вашего позволения или без него.
– Это твой выбор, – сурово ответила она. – Но вот что я тебе скажу: если фасами ныне повелевает некто, обладающий Темной Силой, человек мало что может противопоставить ему. Ты не представляешь, с чем можешь столкнуться.
– Верно. Но кто, ложась спать, знает, что́ принесет ему завтрашний день? – отозвался я. Мне показалось, будто эти слова сорвались с моих губ по воле той призрачной сущности, которую пробудило во мне прикосновение рукояти.
Но тут раздалось шипение, заставившее нас обоих вздрогнуть. По левую руку от меня возник Тсали. Его яркие глаза на миг встретились с моими, а потом он перевел взгляд на леди Дагону. Я знал, что между ними сейчас происходит недоступный мне разговор. В руке я сжимал ту уродливую штуковину из глины, волос и обрывка ткани. Я достаточно знал о Силе, чтобы понимать, что фигурку ни в коем случае нельзя уничтожать, ибо это может навредить той, кого я должен защитить. И кроме того, она была связана с Критой. В точности как рукоять меча, согревшаяся на моей груди, была связана с другой, более великой личностью, которую я пока еще лишь смутно ощущал.
– Тсали желает пойти с тобой.
Теперь настала моя очередь удивляться. Хотя народ Ящеров – даже те, кто обитал в Зеленой Долине, – были созданиями земли, они все же не походили на фасов, ненавидевших солнце, им нелегко было уцелеть в глубоких фасских норах.
– Он может стать для тебя глазами, каких не имеет ни один человек, – добавила Дагона. – Таково его желание.
Возможно, мне следовало отказаться тащить другого в неведомое под властью Тени. Но тогда ту часть, что была Йонаном, все еще терзающимся неуверенностью в собственных силах, при этом известии затопило облегчение. Среди всех жителей Долины один лишь Тсали знал мою тайну. Не важно, что его кожа покрыта чешуей, а моя гладкая, что мы не можем разговаривать друг с другом. Но – насколько он сумел послать мне образ, а я его воспринять – задуманное мною необходимо было сделать.
Я положил в рюкзак паек и две фляги с водой, наполненные под завязку и крепко заткнутые пробками. Из оружия у меня был меч. Дротикомет я брать не стал – к нему осталось слишком мало боеприпасов, и они были нужны для обороны Долины. Леди Дагона принесла мне поясную сумочку с приготовленными ею целебными мазями для ран. Но именно с леди Крисвитой – поскольку лорд Хорван все еще был в дозоре – я должен был объясниться, прежде чем шагнуть в неведомое.
– Она уже помолвлена, Йонан, – поспешно произнесла моя приемная мать, как будто ей было неловко от собственных слов и она хотела покончить с этим поскорее.
– Я знаю.
– Если бы Имхар был здесь…
– Он сделал бы это сам. Но его тут нет, а я есть.
И тут леди сделала то, чего не делала с тех времен, когда я был болезненным малышом. Она взяла мое лицо в ладони. Прикрепленная к моему шлему бармица свисала достаточно свободно, и я почувствовал тепло ее рук на моих щеках.
– Йонан, Йонан… – Она повторяла мое имя, как будто иначе не могла. – То, что ты пытаешься сделать… Да пребудет с тобой Великое Пламя! Да хранит оно тебя! Прости меня за мою слепоту. Крита – моей крови, хоть дух в ней и не мой. Она подобна девам иных времен, в ней проявилось то, что мы считали сгинувшим повсюду, кроме Эсткарпа. В ней всегда будет нечто такое, чем не сможет обладать и что даже не сможет понять никто иной. Но она моя родственница…
– И помолвлена с Имхаром, – мрачно отозвался я. – Госпожа моя, хоть я и не чистокровный, но честь моя при мне. Я верну Криту либо умру. Но потом я не стану предъявлять на нее никаких прав. Клянусь.
Глаза леди Крисвиты заблестели от слез, хоть она никогда не была слезливой. И в ответ она произнесла лишь мое имя:
– Йонан!
Но в это единственное слово она вложила все свои чувства ко мне.

5

Я сунул фигурку за пояс и привязал ее, трижды обмотав веревкой. Такие вещи, даже если они использовались со злыми целями, связаны с жертвой, против которой ее использовали. Возможно, эта грубая поделка из глины, тряпки и волос станет моим проводником.
Примерно в середине дня мы поднялись в горы, повторяя путь тех, кто разыскивал Криту раньше. Тсали, как обычно, шел первым – его когтистые руки и ноги подходили для передвижения по скалам куда лучше, чем мои. Но я его нагнал, когда он притормозил у глубокой расщелины, в которую даже нынешнее яркое солнце проникало недалеко.
Я лег на край расщелины, силясь разглядеть, что́ там внизу. Но в полумраке виднелась лишь часть шероховатых стен.
Чем ниже я наклонялся, тем сильней становился запах, отвратительный и трудно переносимый после прохладного чистого воздуха Долины. Он отдавал полусгнившим деревом, которое время и вода превратили в склизкую губку, и еще какой-то гадостью.
Я проверил свой рюкзак и оружие, а потом перевалил через край, выискивая опоры для рук и ног. На стене хватало выступов, на которые можно было опереться. Чем ниже я спускался, тем сильнее становилось зловоние. Тсали следовал за мной, но куда медленнее, чем обычно. На шее у него висела на веревке сеточка с камнями. Когда мы забрались поглубже в эту зловещую темную расщелину, камни засветились, испуская неяркий свет.
Спуск был долгим – намного дольше, чем я думал и рассчитывал. И как бы я ни старался двигаться осторожнее, но, как мне казалось, издавал слишком много шума – мои ботинки скребли о камень, когда я переносил всю тяжесть тела на ноги. Время от времени я застывал, прижавшись к стене, и слушал. Но ничего было не слыхать, кроме моего собственного дыхания, – Тсали не издавал ни звука.
Но все же в воздухе витало смутное ощущение опасности, понимание того, что мы действительно вторглись на вражескую территорию. Потому я изо всех сил напрягал свои чувства, вспоминая все, что успел узнать о ведении разведки.
Наконец я добрался до ровной поверхности и осторожно обследовал пространство вокруг, думая, что нашел всего лишь уступ. Но Тсали легко спрыгнул на ту же площадку слева от меня и поднял повыше свою сеточку со светящимися камнями. В их тусклом свете мы увидели, что действительно находимся на дне гигантской расщелины. Вправо и влево уходили узкие проходы, но Тсали указал влево.
Поскольку он наверняка знал об этих норах куда больше моего, туда мы и двинулись. Однако же это нельзя было назвать легким путем: мы перебирались через шатавшиеся камни и протискивались мимо каменных выступов, почти перекрывающих проход. Потом расщелина превратилась в пещеру. Я запрокинул голову, посмотрел наверх и уже не увидел полоски неба.
Тсали, орудуя когтями, вытащил что-то из шершавого камня и протянул мне щепотку каких-то волокон. От них исходила отвратительная вонь. Я осторожно потрогал его находку. Волокна эти были грубее любых волос, к которым мне доводилось прикасаться, и скорее напоминали тонкие корни. Я сообразил, что это след одного из проходивших здесь фасов – протискиваясь, он оставил на камнях частичку своего волосяного покрова.
Тсали зашипел и отшвырнул свою находку, его жест явно говорил о презрении. Я прежде не знал, как он относится к фасам, но этот жест все прекрасно объяснял. И снова мне отчаянно захотелось уметь говорить с ним.
Своды пещеры внезапно сделались ниже. Вода проступала каплями на стенах, струйками стекала вниз, собиралась в лужи между камнями, мешала идти. К счастью, вскоре это прекратилось, и мы крадучись двинулись дальше; под ногами теперь были ровные камни, хотя и скользкие от сырости.
Свет от камней Тсали был весьма скудным. Мы едва могли видеть дальше, чем на фут или около того, хотя он держал мешочек с камнями на расстоянии вытянутой руки. Затем нам пришлось опуститься на колени и двигаться на карачках, иначе было не протиснуться. Рюкзак я снял и толкал перед собой и все равно время от времени задевал плечами свод туннеля.
Если не считать вони и той пряди волос, мы не встретили больше никаких свидетельств того, что здесь обитали наши враги. Возможно, этот проход был недавно открыт или прорублен в поисках подземного входа в Долину. Но эти попытки были обречены на неудачу – Зеленый народ давным-давно окружил свою цитадель знаками Силы, преодолеть которые не мог ни один слуга Тени.
Я не знаю, как долго мы ползли, но в конце концов узкий туннель привел нас в пещеру; наш тусклый источник света не позволял оценить ее размеры. Ряды сталагмитов высились вокруг, словно свирепые клыки, а сверху им навстречу тянулись столь же острые сталактиты. Тсали присел на корточки и стал вертеть головой из стороны в сторону.
Даже мой нос, сильно уступающий по чувствительности нюху Ящера, уловил висящий в воздухе тяжелый запах. Тсали накрыл сеточку с камнями ладонями, спрятав даже наш тусклый свет. Я понял: так он дал мне знать, что нужно быть чрезвычайно осторожным.
Я прислушался – так напряженно, что казалось, будто я перенаправил силу всех своих органов чувств в одно. И услышал какие-то звуки. Я распознал размеренное падение капель – возможно, это был какой-то крохотный стекающий с уступа ручеек.
Но откуда-то издалека доносился более приглушенный, становящийся то громче, то тише звук; он не был песней, в нем нельзя было разобрать слов, но я был уверен, что издавала его не пещера, а те, кто ею пользовался.
Слева от меня блеснул еле заметный свет. Это Тсали убрал одну руку со своей плетеной сеточки. Я почувствовал, как его когтистые пальцы сомкнулись на моем запястье. Он легонько, но выразительно дернул меня за руку. Он хотел, чтобы мы двинулись дальше в непроглядную темноту неизведанного.
Я слыхал, будто народ Ящеров способен видеть в спектре, недоступном людям, там, где для нас будет царить полнейшая тьма. Похоже, сейчас мне придется позволить своему спутнику доказать правоту этого утверждения.
Я закинул рюкзак на спину и поднялся, Тсали встал рядом. Осторожно, шаг за шагом мы стали продвигаться вперед. Шли мы не по прямой – Тсали двигался зигзагами; видимо, он обходил скальные образования, которые стали бы гигантским лабиринтом-ловушкой для тех, кто, подобно мне, был слеп в темноте. Чем дальше мы продвигались, тем отчетливее становился этот второй звук – то стихающее, то усиливающееся монотонное скандирование. Но если те, на кого мы охотились, и находились в пределах видимости, они не пользовались светом, который мог бы их выдать.
Тсали снова резко свернул влево. Теперь я разглядел слабое, зеленоватое, но все же светящееся пятно в непроглядной темноте пещеры. На его фоне каменные выросты выглядели словно деформированные прутья решетки, временами стоящие достаточно плотно, чтобы снова скрыть это свечение.
Скандирование продолжалось, становясь все громче, но язык был мне неведом. От этого звука у меня по коже побежали мурашки – предупреждение, которое мои сородичи ощущали при встрече с Тенью. Теперь, когда у нас появился ориентир в виде этого отдаленного света, Тсали крался, отпустив мою руку. А я, в свою очередь, старался идти как можно тише.
Когда мы подобрались ко второй пещере, поменьше, и заглянули в нее, омерзительное свечение сделалось сильнее. В его свете я увидел столпившихся фасов – эти уродины не могли быть никем иным. Я насчитал их не менее дюжины. А над их безобразными фигурами возвышалась Крита.
Фасы стояли вокруг нее полукругом, но их низко посаженные головы были обращены в другую сторону. Они смотрели на высокую колонну; она блестела в свете, исходящем от каких-то бугорчатых стеблей; половина фасов держала их в руках, как верующие в каком-нибудь храме могли бы держать свечи.
Сторона колонны, обращенная к Крите, была гладкой и блестящей. Теперь я разглядел, что глаза девушки закрыты, но лицо безмятежно: она не походила на человека, которого враги что-то заставляют делать, – скорее, на того, кто бродит во сне.
Я увидел нечто расплывчатое внутри колонны, как будто в ней был заключен пленник или сокровище. У фасов вроде бы не было при себе оружия. Я медленно и осторожно извлек меч из ножен, потом снял и положил рюкзак. Шансы были весьма высоки, но там стояла Крита, которую они каким-то образом вынудили выполнять их приказы. В том, что она сейчас вовлечена в некое чародейство для нужд Тени, я не сомневался. Я прикинул расстояние, отделяющее меня от этой зловонной компании. Может, внезапное нападение решит проблему? Фасы, похоже, в этой своей дыре чувствовали себя в полнейшей безопасности – мы не обнаружили ни одного часового. Но достаточно ли долго продлится замешательство, когда выяснится, что это чувство безопасности их обмануло?
Вот это было уже сомнительно. Но в данный момент я не мог придумать ничего другого.
Крита подняла руки. Она не прикоснулась к поверхности колонны, перед которой стояла, но принялась делать размашистые движения – сперва вверх-вниз, потом вправо-влево. Сидящие вокруг нее на корточках фасы продолжали свое скандирование на неведомом языке. Я приготовился к рывку, который, как я надеялся, позволит оказаться рядом с девушкой. Если я сумею разрушить заклинание, которое на нее наложили…
Тсали зашипел. Что-то скользнуло по моему плечу. Я стремительно развернулся. Сзади, из темноты, к нам ползли длинные веревки, напоминающие уродливые корни. Прежде чем я сумел осознать грозящую нам опасность, одна из них обвила мои лодыжки, дернула – и я рухнул наземь. Я вскинул меч, намереваясь разрубить путы.
Удар был точен, но клинок отскочил от веревки, не оставив на ней и следа. Пока я пытался ударить еще раз, другая веревка-корень схватила меня за запястья, как я ни сопротивлялся.
Вот так за время нескольких вдохов я оказался обезоружен и беспомощен. Но Тсали все еще оставался на ногах. Похоже было, что веревкам не нравятся сияющие камни, которые давали нам свет. Они делали обманные выпады, стремясь нанести удар, но Тсали стремительно размахивал сеточкой с камнями, удерживая врагов на расстоянии. Наконец он прыгнул далеко влево и исчез, оставив меня в плену.
Скандирование позади меня не прервалось ни на миг. К моему изумлению, ни один фас не выступил из темноты, чтобы разобраться со мной. Лишь веревки все туже стягивали мое тело, пока я не стал совершенно неподвижен. Теперь я видел оба их конца, как будто это было не чье-то оружие, а некие живые существа, действующие сами по себе. Однако же то, что я видел и ощущал, походило на длинные нерушимо прочные корни.
От них тоже исходило зловоние, и оно теперь окружало меня удушающим облаком. Я задыхался и кашлял, мои глаза слезились, словно от едкого дыма. Так, значит, у фасов все-таки были часовые – такие, о каких я никогда не слыхал. Я надеялся, что Тсали удалось сбежать. Теперь я мог ждать помощи лишь от него. Или мне предстоит умереть, задохнувшись от этого зловония? У меня закружилась голова, и я провалился в беспамятство.
Это не было настоящим сном. Но откуда-то – очень издалека – кого-то звали по имени. Это было не то имя, что я знал, и все же оно принадлежало мне. И зов становился все настойчивее.
Я пошевелился. Зов не стихал. Я открыл глаза. Вокруг воняло гнилью, но уже не настолько сильно, чтобы я терял сознание. Справа от меня возник неяркий свет. Я попытался повернуться к нему. Что-то во мне сопротивлялось, потом сдалось. Очередная волна зловония ударила мне в лицо не хуже кулака, я ахнул и едва снова не отключился.
Свет был надо мной. Я повернул голову еще чуть дальше. Оказалось, что я лежу у подножия колонны изо… льда! От нее исходил жгучий холод. Но передняя часть колонны была гладкой, словно стекло. А внутри – внутри стояло чье-то тело!
Насколько я мог судить, ростом и формой оно походило на человеческое. Но лицо было скрыто тремя ромбовидными кусками сверкающего металла, соединенными цепями из того же материала. Два из них прикрывали глаза, третий – рот; открытыми оставался лишь нос и небольшая часть щек.
Голова загадочной фигуры была увенчана шлемом искусной работы; его гребень – дракон с глазами-самоцветами – взирал на меня сверху вниз. Неизвестный был облачен в кольчугу, а в руках сжимал рукоять огромной секиры.
Я немного приподнялся, каждое мое движение сопровождалось новыми клубами зловония. Взглянув на собственное тело, я обнаружил, что черные гнилые веревки спадают. Видимо, срок жизни фасских корней-часовых был невелик. Однако же они подтащили меня к гробнице – я был уверен, что эта колонна, перед которой они скандировали, именно гробница и ничто иное. Тогда как скоро они вернутся? Или они решили, что я умер, и оставили меня валяться тут в качестве подношения?
Но я нуждался в действиях, а не в догадках. Я оттолкнулся от обжигающего холодом столба и кое-как поднялся на ноги. Возможно, мне удастся отломать какой-нибудь из каменных выростов в соседней пещере и использовать его в качестве оружия. Я жадно взглянул на вплавленную в лед секиру. Она была бесполезна для того, кто ее держал, и, возможно, даже если бы я ее и заполучил, слишком тяжела для меня, но она была единственным оружием в поле видимости.
Теперь я увидел, что в этой пещере изо льда была сделана не только эта колонна. За колонной, справа от меня, с потолка свисали длинные сосульки толщиной с мое запястье. Некоторые из них были достаточно остры, чтобы… чтобы послужить оружием? Я чуть не расхохотался от этой мысли, достойной безумца. Они же разлетятся вдребезги при первом же ударе!..
«Толар!»
Я повернул голову. Кто произнес это имя? Казалось, будто оклик из темноты заставил меня пробудиться к жизни. Я… Я Йонан! Но все же что-то во мне откликнулось на чужое имя.
Плохо понимая, что я делаю, я ослабил шнуровку кольчуги, сунул руку за пазуху и достал рукоять меча. Здесь, в темноте, она светилась! Серовато-белый тусклый кристалл ожил – там, внутри, засверкал огонь.
Если бы только у меня был клинок!
Клинок!..
Мой взгляд – уж не знаю почему, но меня словно что-то принуждало – метнулся к этим длинным сосулькам. И я двинулся к ним, хоть и понимал, что это бессмысленно. Но все же я выбрал одну поострее, длиной с клинок меча. А потом собрался с силами и отломал ее.
Лед откололся ровно, словно его отрезали. Продолжая выполнять непонятные мне самому повеления, я приставил сосульку к рукояти. Сверкнувшая вспышка на миг ослепила меня.
Может, я спал, а может, сошел с ума, но теперь у меня в руках был не просто предмет из металла или льда, но меч, идеальный, превосходно сбалансированный. Он был вызван из глубин времен, чтобы вновь служить Свету.

6

Теперь я вернулся к пленнику в глыбе льда. Конечно, он был мертв. Но все же, разглядывая его, я ощущал беспокойство, как будто, уйдя и оставив его в заточении, я бы кинул боевого товарища.
Я подошел поближе к колонне, отбросив пинком съежившиеся останки разлагающихся корней-веревок. Вокруг воцарилась глубокая тишина. Лишь в моем сознании еле слышно, будто издалека, снова прозвучало все то же имя: «Толар!»
Воссозданный меч в моей руке продолжал светиться, хоть и не так ослепительно ярко, как в тот миг, когда я прижал лед к металлу, но куда ярче камней Тсали, и я подумал, что этот свет может выдать меня. И все же я не мог бросить меч в этом мрачном и таинственном месте.
Крита. Тсали. Где они? Как мне отыскать их в этом лабиринте? Без мысленного прикосновения к ним я заблужусь, как всякое бездарное существо, если только не найду каких-нибудь подсказок.
Издаваемый фасами запах все еще витал в воздухе, но я не видел никаких следов. Под ногами у меня был лишь камень, а на нем следов не остается.
Неподвижная фигура в колонне продолжала притягивать мой взгляд, как будто некое глубинное принуждение привязывало меня к ней, не позволяя идти освобождать Криту. Вопреки собственной воле я подошел к ледяной колонне. От нее исходил холод, как от моего странно возникшего оружия – свет. Но лежащая в руке рукоять была теплой и дарила успокоение.
Кем был этот пленник? Как он очутился во владениях фасов? Насколько я мог разглядеть, он определенно не состоял в родстве с приземистыми, плохо сложенными подземными обитателями. Может, это их божество? Или какой-то пленник древних времен, которого поставили сюда, чтобы время от времени приходить злорадствовать и насмехаться над ним? Зачем они притащили сюда Криту для этого странного представления?
У меня не было ответов на эти вопросы. Но я, почти не осознавая, что делаю, протянул руку и коснулся острием меча поверхности этой ледяной темницы. Меня вела уже не моя воля. Иная Сила завладела тем, что было Йонаном.
Я поднял меч и обрушил его на колонну. Одна неподатливая поверхность столкнулась с другой, мышцы плеча и руки дернуло от удара. Но я не мог остановиться – я нанес второй удар, а за ним третий. Насколько я мог видеть, ни на мече, ни на колонне не оставалось ни следа. Но я не мог уйти. Меня словно сковало какое-то заклятие и требовало бить эту ледяную колонну, хоть это ничего и не давало, а мое тело болело в ответ на каждый удар по несокрушимой тверди.
Или все-таки ее можно было разбить?
Я не знал точно. Неужели от моего очередного удара по поверхности разбежалась сеточка трещин? Это было верхом глупости – прилагать столько усилий, чтобы извлечь давно мертвое тело. Мой разум отлично это осознавал, но то, что двигало моей рукой, не принимало подобной логики.
Девять раз я ударил по ледяной колонне. Потом рука моя бессильно упала, настолько уставшая от этой бессмысленной работы, что я не мог собраться с силами для очередного удара. Но…
Трещины, которые, как мне казалось, я вообразил, действительно были! Прямо у меня на глазах они сделались шире и глубже, потянулись дальше – и вот кусок льда размером с мою вспотевшую руку отлетел от колонны и с дребезжанием ударился о каменный пол. За ним посыпались другие!
Я больше не мог разглядеть заключенного внутри человека – трещин стало так много, что они заслонили все, что скрывалось под поверхностью. Все новые и новые осколки льда отваливались от колонны. С ними хлынул поток воздуха, такой холодный, словно на меня дохнул Ледяной Дракон. Я отшатнулся; у меня еще сохранилось достаточно соображения и самоконтроля, чтобы уйти из-под удара.
Теперь обломки льда отслаивались один за другим, зазубренные куски так и сыпались. Преграда между мною и телом в колонне исчезла. В пульсирующем свете меча я разглядел незнакомца.
– Толар… как долго… как долго…
Я бы вскрикнул, но мой язык, губы, горло просто не могли выдавить ни звука. Эти слова не были произнесены вслух – они ворвались в мой разум как громкий крик, в котором звучала нотка триумфа.
– Толар… помоги…
Это уже не было приветствием – скорее мольбой. И я знал, откуда она исходит, – от того самого тела, которое было заточено во льду. Я двигался рывками, как будто мною снова управляли чужой разум и чужая воля, восставшие из каких-то неведомых глубин во мне и оттеснившие личность Йонана в какое-то гнездо, где его желания ни на что не могли повлиять.
Я неуклюже наклонился, положил свой ледяной меч на камни, шагнул вперед и взял тело в колонне за плечи. Потока холода я больше не чувствовал (возможно, он рассеялся после открытия гробницы).
Его кольчуга была ледяной, а плоть под нею казалась каменной. Но я дергал и тянул, пока человек в маске не повалился вперед, едва не задавив меня своей тяжестью. Он был совершенно неподвижен, будто полностью заморожен, как лед, в который был заточен.
Я снова дергал и тянул его, пока не перевернул на спину, лицом кверху; он так и продолжал сжимать в руках секиру. Потом я опустился на колени рядом с ним и задумался, что же делать дальше. Мне казалось, что обычный человек не смог бы пережить такой холод. Но в давние времена в Эскоре было много адептов и мужчин, владеющих Силой. И возможно, они могли защищаться от смерти способами, которые мы утратили за время нашего изгнания.
Его надо было бы согреть, но у меня не было здесь огня, и я не понимал, как мне поднять его на поверхность, и даже не знал, хочу ли я это делать! Ведь Зеленый народ часто предупреждал нас, что большинство тех, кто остался за пределами их Долины, склонились на сторону Тени, а не Света. Возможно, это был какой-то Темный лорд, столкнувшийся с кем-то из себе подобных и очутившийся здесь, потому что хуже владел Силой. Если это так, нам подобный человек не нужен, и то, что я сделал под влиянием странного побуждения, было на руку Злу.
Я протянул светящийся меч поближе к телу незнакомца, чтобы было лучше видно, и осмотрел лежащего. Насколько я мог разобрать, облик у него был человеческий. Впрочем, это мало что значило, ведь раньше существовали адепты-люди, а были еще и злые существа, способные наводить морок, чтобы скрыть свой истинный вид.
Я никогда не видел таких шлемов и кольчуг, как у него. Да и оружие было мне незнакомо – секира с двумя острыми лезвиями. Впрочем, странные накладки, закрывающие лицо, не давали мне толком понять, кто же передо мной.
Теперь побуждение, заставившее меня освободить неизвестного, исчезло. В мозгу моем больше не звучал крик: «Толар!» Я снова был самим собой, Йонаном. И принимать решение следовало мне.
Больше всего мне хотелось бросить его и идти разыскивать Криту. И все же…
Воины связаны определенными законами чести, хотим мы того или нет. Если этот пленник жив, если он сторонник Света, я не могу снова оставить его на волю фасов. Но кто он: друг или злейший враг?
Я положил меч – на этот раз не на каменный пол, а на его грудь, так, что металл нового клинка коснулся секиры, потом ощупал цепи, удерживавшие его маску. Мне подумалось, что следует взглянуть на его подлинное лицо, прежде чем принимать решение.
Цепочки казались хлипкими, пока я не взялся за них, пытаясь оторвать от ледяной плоти, на которой они лежали. Я дернул те, которые пересекали виски в тени увенчанного драконом шлема. Внезапно они подались, и мне удалось сорвать их с холодного лица. Второй рывок ослабил цепочки, которые удерживали подбородок, и я отшвырнул их прочь.
Передо мной предстало человеческое лицо, не искаженное, насколько я мог судить, Злом. Но Зло могло таиться и внутри. Возраст неизвестного невозможно было определить на вид, как и у всех людей Древней расы от достижения зрелости и до того, как их долгая жизнь подходила к концу – если, конечно, не прерывалась несчастным случаем или гибелью в бою.
А потом…
Его глаза открылись!
Их взгляд устремился на меня, потянувшегося к рукояти меча. Незнакомец еле заметно недоуменно нахмурился:
– Толар?
И снова это имя. Только теперь оно сорвалось с едва шевелящихся синих губ.
– Я Йонан! – отрезал я.
Хватит с меня этих фокусов! Я – это я, а не тот умирающий человек из сна – тело, откликающееся духу, которого я не знал.
Неизвестный нахмурился сильнее. А потом я почувствовал – и не удержался от вскрика – резкую боль от вторжения в мой разум. Он безжалостно читал меня, а я корчился, не в силах отвести взгляд. Он был…
– Урук, – назвался он. Потом замолчал, вглядываясь в мои глаза, словно ждал какого-то отклика моей памяти.
Я схватился за меч и отскочил от него. В тот момент мне казалось, что я действительно вернул к жизни одного из врагов. И все же я не мог убить его, пока он так беспомощен.
– Я не служу Тени. – Его голос был хриплым и шероховатым, как металл, заржавевший от длительного бездействия. – Я – Урук, воин Секиры. Неужто прошло так много времени, что даже имя мое ныне позабыто?
– Да, – сухо отозвался я. – Я нашел тебя здесь. – Я указал левой рукой на колонну, а правой так и держал меч наготове. – А вокруг вопили фасы.
– Фасы! – Он попытался привстать, поднять голову, но его усилия походили на дерганье жука, перевернутого на спину. – А что со знаменами Эрка, с войском Клингхельда, с битвой… Да, битва!
При этих именах я лишь покачал головой.
– Ты очень долго пробыл здесь, человек, именующий себя Уруком. Я не знаю ни Эрка, ни Клингхельда. Но мы – те, кто сохранил свободу здесь, в Эскоре, – сражаемся с Темными. Наши союзники – народ Зеленой Долины и другие, но многие в этой стране охотно вцепились бы нам в глотку, если бы сумели дотянуться.
Тут послышался шум – кто-то двигался рядом, – и я резко развернулся, держа меч наготове. Похоже, моя настороженность придала мечу силы, потому что клинок засветился ярче. Это оказался Тсали. Он выпрыгнул на открытое место, прижимая сеточку с камнями к чешуйчатой груди.
Он посмотрел на меня, потом на Урука. И подошел к Уруку. Рот его приоткрылся – я увидел, как трепещет узкий язык, – но он не зашипел.
Тем временем Урук сумел приподняться на локтях, хоть это и потребовало от него заметных усилий. Теперь он обратил на Ящера такой же пытливый взгляд, как перед этим на меня. Я был уверен, что они общаются мысленно, и снова ощутил досаду – ну почему я лишен этого Таланта! Я придвинулся поближе к ним, и осколки льда захрустели у меня под ногами.
Урук разорвал зрительный контакт.
– Я понял – отчасти. Прошло очень много времени, и мира, который я знал, больше нет. Но… – Он по-прежнему озадаченно хмурился. – Толар… Я дотянулся до Толара. Только он может владеть ледяным мечом. Однако же я вижу этот меч у тебя в руках. И ты говоришь, что ты – не Толар? – Это прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение.
– Я – не Толар, – решительно заявил я. – Эту рукоять меча я по чистой случайности нашел торчащей из скалы. Здесь фасы отобрали мое оружие. Потом какое-то колдовство заставило меня отломить одну из здешних сосулек. А когда я приставил ее к рукояти, она превратилась в меч. Я не обладаю никаким из Талантов и не понимаю, почему все это произошло.
– Этот клинок не пришел бы в твои руки, если бы у тебя не было Силы воссоздать его, – медленно проговорил Урук, – если бы к тебе не перешла часть Силы Толара. Это Ледяное Жало. Меч служит лишь одному хозяину и выбирает его сам. Кроме того, о нем говорят, будто он несет в себе некую частицу памяти того, кто владел им последним. Или, быть может, в измышлениях Белых Братьев есть зародыш истины: человек, не исполнивший свой долг в этом мире, возродится, чтобы исполнить его. Если этот меч оказался в твоих руках, значит именно тебе суждено владеть им в этой жизни, кем бы ты ни был.
Тсали положил сеточку со светящимися камнями и открыл мешочек, висевший у него на поясе. Оттуда он извлек какой-то круглый предмет. Взяв его двумя когтями, он начал водить им вдоль тела Урука – от драконьего шлема на его голове до сапог у него на ногах. Из этого нового камня вырвался розоватый туман; он осел на тело человека и впитался в белую вымороженную плоть.
Урук сел.
– Ты говорил о фасах, – обратился он ко мне. Хрипота исчезла из его голоса. – Я бы, пожалуй, встретился с ними снова. И мне кажется, что у тебя тоже есть причины охотиться на них…
Крита!
Я еще крепче стиснул рукоять меча, который этот человек из прошлого назвал Ледяным Жалом.
– Есть, – произнес я негромко, но достаточно многозначительно, чтобы вложить в это единственное слово и обещание, и угрозу.

7

Поначалу наш новый спутник двигался рывками, как будто от долгой неподвижности у него заклинило суставы. Но постепенно его движения сделались более плавными. И я заметил, что он вертит головой по сторонам и его глаза настороженно вглядываются из-под драконьего шлема в темноту, которая так давила на нас. Лишь обнаженный клинок Ледяного Жала и камни Тсали сражались с ней.
И снова мне пришлось довериться человеку-Ящеру как проводнику: он кивал нам и петлял между клыками сталагмитов, и казалось, точно знал, куда идет. Я надеялся, что он, увернувшись тогда от грозящих ему корней-пут, проследил за Критой и ее сопровождающими, когда они ушли, бросив меня в ледяной пещере.
Урук молчал, и я тоже. Я думал, что здесь любой звук может насторожить тех, кого мы ищем, привлечь их внимание. Но я видел, как Урук принялся помахивать секирой, сперва правой рукой, потом левой, как будто одинаково хорошо мог сражаться обеими руками.
Большой Топор Вольта, который перешел к Корису из Горма – или, точнее, Корис сумел, не пострадав, взять его из рук мертвого Вольта, само же тело Вольта рассыпалось в прах, едва лишь Топор очутился в руках Кориса, – был единственный известный мне боевой топор. Подобное оружие было не в ходу ни у сулькарцев, ни у Древней расы – во всяком случае, в сохранившиеся в памяти времена. Но, глядя, с какой уверенностью этот Урук обращается со своей секирой, я не сомневался, что именно это – его излюбленное оружие, а не меч и не дротикомет.
Меня переполняли вопросы. Кто такой этот Урук? Как он очутился в ледяной темнице? Какую роль он сыграл в последние дни хаоса, охватившего Эскор после того, как адепты затеяли свои безответственные и дикие игры с Силой? Он мог и сам быть адептом, но отчего-то я был уверен, что это не так, хотя не сомневался, что некой Силой он обладает.
Мы перешли из одной огромной пещеры в другую по ходам, проделанным фасами. Здесь сильно ими воняло. Я заметил, как наш спутник взял секиру на изготовку и стал еще внимательнее осматриваться по сторонам.
Тсали снова поманил нас и повел за собой в проход. К счастью, это был не тот узкий ход, где нам пришлось ползти. Но все же он был таким узким, что по нему можно было идти лишь гуськом. Ящер пошел первым, потом Урук кивнул мне, как мог бы командир на поле боя кивнуть подчиненному ему офицеру. Указав на мой клинок, который так и продолжал светиться, он дал понять, что из-за его света я должен идти впереди.
Проход несколько раз резко повернул. Я уже даже предположить не мог, где мы находимся относительно поверхности. Потом нам пришлось перейти по каменному наросту, который перекинули как мостик через темную расщелину. Мне показалось, что снизу доносится журчание воды.
Вдруг Тсали остановился. Рука Урука легла на мое плечо безмолвным предостережением. Но каким бы слабым ни был мой слух по сравнению со слухом человека-Ящера, я расслышал какой-то шум, как и разглядел нечто серое – как будто проход выводил в какое-то более просторное и более освещенное пространство, хоть тамошний свет и был очень тусклым.
Тсали снова взмахнул рукой. Теперь нам следовало продвигаться вперед с величайшей осторожностью. Сам же он опустился на четыре конечности – Ящеры редко перемещались так в присутствии людей – и нырнул в проем. Я взял Ледяное Жало в зубы и пополз на четвереньках к свету.
Через несколько мгновений мы добрались до выхода из туннеля. Если я правильно понял, некогда это была пещера совершенно невообразимых размеров. Но когда-то давно в ее своде, выгибающемся над нашими головами, возник пролом, широкая трещина на недосягаемой высоте. И именно через эту трещину, ничтожно малую по сравнению с самим сводом, и проникал свет то ли очень пасмурного дня, то ли начинающихся сумерек. Так что он очень мало освещал то, что лежало внизу.
Это был четко распланированный город – хоть, возможно, и не очень большой. Узкие улочки шли между неказистыми постройками, стены которых были сложены из необработанных камней. Высокий человек, встав на цыпочки, мог бы дотянуться до верха такой стены. У этих сооружений не было ни крыш, ни окон, лишь по одной двери на уровне земли.
И там были фасы – в своих домах-коробках, на узких улицах. Там шла, похоже, какая-то бурная деятельность, сосредоточенная вокруг круглого здания, расположенного почти в центре этого скопления хижин без крыш. Я услышал, как рядом кто-то резко втянул воздух и чуть повернул голову. Урук, лежащий почти ничком, но сжимающий в руках рукоять своей секиры, смотрел на бурлящую внизу жизнь поселения фасов, и на лице его отражалось не любопытство и не спокойствие, а холодная, непреклонная решимость.
– Они наверняка держат девушку в башне вождя, – еле слышно прошептал он. – А вот сможем ли мы пробраться туда…

Башня вождя – это, видимо, круглое сооружение в центре. Правда, во внешнем мире я не назвал бы это башней – ведь оно было немногим выше моего роста. Впрочем, в данный момент меня больше интересовали жилища, расположенные поблизости от того места, где лежали мы.
Да, эти стены были возведены из камней. Но если напрячь зрение, было видно, что хоть эти камни и не скреплены никаким связующим раствором, выглядят стены вполне прочными. Я вспомнил, как в далеком детстве наблюдал за работой мастера-каменщика – как он клал подобную стену без раствора, выбирая с почти сверхъестественной точностью камни, идеально подходящие друг к другу.
Эти «улицы», беспорядочно рассекающие поселение, предлагали множество возможностей устроить засаду. Драться с фасами на их территории, где у них могло найтись много сюрпризов наподобие тех корней-веревок, было бы полной глупостью.
Вместо этого я принялся прикидывать прямой путь между удобными точками до того места, где, очевидно, держали Криту. Взобраться на первую стену (которая была достаточно грубой, чтобы было за что зацепиться), а потом перепрыгивать с одной стены на другую было вполне реально, главное – действовать осторожно. Лишь в одном месте прыжок потребовал бы предельных усилий – на открытом пространстве вокруг «башни».
Фасы меньше людей. Самые высокие их воины едва достали бы мне до плеча. Но их было достаточно много, чтобы навалиться кучей и сбить противника с ног – если только он не пройдет через этот потайной город по верхушкам стен. А в отчаянной ситуации на человека иногда снисходит такая уверенность в своих силах, на какую он прежде и надеяться не мог.
Я быстро объяснил, что, по моему мнению, можно сделать. Обращался я к Уруку, поскольку был уверен, что его мысленный контакт с Тсали куда надежнее моих неуклюжих жестов. Человек-Ящер зашипел, но проворно надел сеточку со светящимися камнями на шею.
Мне отчаянно не хотелось отпускать Ледяное Жало, но, чтобы попытаться выполнить мой замысел, требовались свободные руки. Так что меч пришлось убрать в ножны. Сразу стало темнее, но рукоять продолжала сиять внутренним светом, переливаясь яркими цветами.
Урук закрепил секиру на спине, так, чтобы ее можно было выхватить через плечо (он дважды проверил, правильно ли она закреплена и легко ли ее достать). Покончив с подготовкой, мы поползли вниз по склону, время от времени прижимаясь к земле, и в конце концов очутились за первой из отмеченных мною хижин-коробок.
Я слышал гортанную речь фасов, но где-то в отдалении. И хотя во время той бури в горах Долины мне пришлось нелегко, теперь я верил, что так было суждено. Я выбросил из головы все мысли о возможной неудаче.
Взобраться на стену и вправду было легко, и через несколько мгновений я уже был наверху. К счастью, стена оказалась достаточно широкой, чтобы можно было прочно поставить ногу. Тсали взлетел следом, обогнал меня и с изяществом и легкостью, присущими его народу, перепрыгнул на следующую стену. В доме под нами никого не было, но это еще не значило, что нам точно так же повезет со второй или третьей хижиной. Достаточно было, чтобы хотя бы один фас посмотрел вверх и заметил нас, и тогда…
Я решительно изгнал из разума мысли о неудаче и последовал за Тсали. Моему прыжку было далеко до изящества и легкости Ящера, но приземлился я успешно и поспешил за ним. Я не оглядывался, чтобы проверить, идет ли за нами Урук, но пару раз слышал позади его хриплое дыхание.
Мы одолели три четверти пути к нашей цели – «башне», – когда нас все-таки заметил один из обитателей дома, который мы столь бесцеремонно использовали в качестве трамплина. Пронзительный крик заставил меня вздрогнуть. Но я и не верил, что мы сумеем незаметно пересечь весь город. И я считал, что у нас по-прежнему есть шанс, если только враги не вооружены этими отвратительными корнями.
Тсали уже прыгнул на следующую стену, я снова последовал за ним. Но, должно быть, я все-таки разнервничался, хоть сам этого и не осознал, потому что потерял равновесие и чудом не свалился в комнату подо мной.
На улицах поднялся крик, но мне нужно было отрешиться от воплей фасов и сосредоточиться лишь на прорыве к тому месту, где могла находиться Крита. Я добрался до последнего дома. Передо мной теперь лежало пространство, которое я вряд ли смог бы преодолеть, не спускаясь на землю. Я увидел, как Тсали взмыл в воздух и приземлился на стену башни, но мне такой прыжок был не по силам.
Пока я колебался, меня нагнал Урук.
– Слишком далеко, – озвучил он мои мысли.
Внизу изо всех кривых улочек текли потоки фасов, скапливаясь у входа в башню. Не оставалось ничего иного, кроме как прорываться внутрь с боем. Я извлек из ножен Ледяное Жало. И клинок вспыхнул ослепительно ярко, как будто меч осознал, что мы в опасности, и пожелал подбодрить нас.
Фасы взвыли. Я не стал останавливаться, чтобы взглянуть, какое оружие грозит мне теперь. Вместо этого я прыгнул прямо в толпу. Как минимум одно тело рухнуло под моей тяжестью, но сам я удержался на ногах. Потом я взмахнул над головой сверкающим мечом. Он загудел, но свет его не погас.
Фасы с криками отхлынули прочь, заслоняя глаза руками. Потом ко мне спрыгнул Урук с секирой наготове. Его появление стало для подземных жителей еще более тяжким потрясением. Но все же они сражались. Некоторые погибли от меча или от секиры, но похоже, что сильнее всего их дух подорвал сам вид нашего оружия – а может, нас самих. Я слышал, как Урук что-то скандирует, работая секирой, но не мог разобрать слов. В этот миг меня, словно вспышка, посетило очередное видение из сна-жизни. Мы определенно уже сражались вместе прежде. И Ледяное Жало, порождение воды, сумело вырваться из земных глубин.
Мы пробились к входу в башню. Когда мы подошли к двери, изнутри вынырнул Тсали. Он пятился, не отрывая взгляда от Криты. Ящер вел ее, словно лошадь, повинующуюся исключительно под воздействием поводьев.
Лицо девушки ничего не выражало, а глаза были по-прежнему закрыты, как будто она спала. Урук шагнул к ней. Прежде чем я успел шевельнуться или возразить хоть словом, он обхватил ее стройную фигурку и закинул себе на плечо так, чтобы сохранить возможность биться правой рукой; девушка повисла на его плече, словно мертвая.
Теперь Тсали присоединился к сражению. Он выхватил из поясной сумки пригоршню какого-то порошка и швырнул его в лица окруживших нас фасов. Они закричали, роняя дубинки и копья, и схватились за глаза, как будто ослепли.
Мы не могли снова пробежать по стенам, а основная масса фасов стояла между нами и проходом, по которому мы попали в эту пещеру. Теперь командование взял на себя Урук.
– Сюда, – уверенно распорядился он, словно точно знал, что делать.
Поскольку я не мог предложить ничего лучшего, пришлось последовать за ним. Мы быстро отступили, но не по улочке, а внутрь самой башни – мне это казалось полнейшим безрассудством. Но Урук – он так и держал Криту и секиру, пока мы с Тсали остановились, изготовившись оборонять вход, – выглядел как человек, точно знающий, что он делает.
– По крайней мере, хотя бы это не изменилось, – сказал он. – Толар, держи дверь. Не думаю, что они все-таки обнаружили нижний путь.
Он положил Криту на каменный пол и с силой толкнул плечом низкий стол, стоявший в центре помещения. Стол не шелохнулся. Тогда Урук вскинул секиру и ударил по нему с такой силой, что я почти ощутил ее. От этого удара стол раскололся и развалился на куски. Урук нетерпеливо расшвырял их ногами.
Тут я услышал шипение Тсали и развернулся с мечом на изготовку к столпившимся фасам. Они принесли с собой камни и, прикрывая ими глаза, словно щитами, неумолимо продвигались вперед.
– Идем!
Тсали задержался, чтобы швырнуть в воздух последнюю пригоршню своего сильнодействующего средства. Возникшее в воздухе облачко поплыло в сторону фасов и осыпалось на них. Благодаря ему мы получили небольшую передышку. На месте стола обнаружился темный прямоугольник. Урук, так и продолжая нести Криту на плече, опустился туда по пояс.
– Скорее!
Мы с Тсали ринулись к этому отверстию и протиснулись через него, подозреваю, что мои ноги очутились где-то совсем рядом с пальцами Урука. Спуск был недолгим. Наши камни и меч давали достаточно света, чтобы разглядеть, что мы стоим перед очередным коридором, уходящим в темноту.
– Возьми ее.
Я еле успел подхватить Криту и прижать к себе. Урук поднялся по лестнице и захлопнул люк. Я услышал удары его секиры и увидел, что он загнал на место засов, который, на мой взгляд, невозможно было сломать.
– Ну что. – Я услышал, как он рассмеялся в темноте. – Похоже, человек на самом деле никогда не забывает того, что ему нужно. Теперь, Толар, который Йонан, – он спустился обратно, – перед нами лежат пути, которые были старыми еще до того, как явились фасы и испоганили эти горы. И я думаю, тут нам ничего не грозит. Ну что, идем?
Хотя Крита по-прежнему пребывала в этом своем подобии транса, Тсали мог отчасти контролировать ее. Так что, когда мы двинулись в путь по этим древним коридорам, где само время было позабыто, она шла сама. И чем дольше мы шли, тем больше она возвращалась к жизни. Когда же мы наконец добрались до последнего длинного коридора и Урук приложил ладони к стене, Крита почти очнулась и узнала меня и Тсали, а вот Урук, кажется, вызывал у нее беспокойство.
Камень, преграждавший нам путь, со скрежетом отъехал в сторону, выпуская нас на поверхность. Я огляделся, выискивая знакомые ориентиры. И увидел один прямо перед собой. Мы среди гор, обступивших Зеленую Долину. Теперь, когда мы вернулись, леди Дагона наверняка сумеет полностью исцелить Криту.
Урук подбросил свою секиру и поймал за рукоять.
– До чего же хорошо снова быть живым! – сказал он.
Мои пальцы погладили рукоять Ледяного Жала.
– Да, быть живым хорошо, – согласился я. Я все еще не знал, что за союзника я случайно раздобыл, но уже не сомневался, что это друг. И точно так же не сомневался, что могу теперь сражаться не хуже, чем любой из моей родни. А с таким мечом чего только не сделаешь! Еще никогда в жизни я не чувствовал себя так уверенно.

Часть II
Меч Проигранных Битв

1

В свете утра казалось, будто никакая Тень не может угрожать этой земле. Лежащая внизу чаша Зеленой Долины в лучах солнца сверкала, словно огромный самоцвет. Для нас четверых – ну или по крайней мере для троих – она несла в себе обещание гостеприимства и безопасности, насколько это было возможно в беспокойной, раздираемой бедствиями стране.
Я потянулся к Крите, позабыв на миг, что не имею права ждать от нее ничего, кроме товарищеских чувств, или, самое большее, братской приязни – ведь она была помолвлена с Имхаром, сыном моего приемного отца, лорда Хорвана. Я же был всего лишь Йонаном, почти что самым незначительным из вассалов лорда, несмотря на то что в моем детстве его леди раскрыла для меня сердце и объятия.
Но руки Криты безвольно повисли. Она не смотрела на меня. Она стояла, прикусив нижнюю губу, и медленно моргала, как человек, приходящий в себя после странного сна. Она была околдована фасами, похитившими ее для каких-то своих целей, потому что она обладала неким Даром Силы. Я понял это в тот самый миг, как увидел Криту среди обитателей подземелий, когда отправился освобождать ее. Я бы и сейчас мог, если бы пожелал, отыскать в своей поясной сумке ту грубую фигурку из глины, волос и ткани, которую тайком подложили Крите в постель, чтобы заставить ее служить каким-то их целям.
Тсали, прикасаясь к ее разуму, контролировал Криту, когда мы выбирались из владений фасов. Но теперь, на последнем отрезке нашего пути Крита, похоже, полностью пришла в себя, хотя так и не заговорила с нами.
Наконец я осмелился нарушить молчание:
– Крита.
Девушка очень медленно повернула голову и позволила посмотреть ей в глаза. Но от этого взгляда мне стало страшно – в нем не было глубины. Она по-прежнему смотрела куда-то внутрь себя, не наружу, и это был ее собственный выбор.
– Крита! – повторил я уже настойчивее, надеясь, что могу так достучаться до ее слуха, раз уж не могу дотянуться до ее разума.
Что-то шевельнулось в глубине ее глаз. Она нахмурилась, недоуменно, словно ребенок. Потом покачала головой, словно стремясь изгнать сам звук своего имени, произнесенного мною. А потом еле слышно прошептала:
– Толар…
– Нет!
Я вскинул правую руку. Это имя, явившееся из прошлого, из смертного сна, преследовало меня. Так я ощутил, как кто-то чужой шевельнулся в моем сознании, захватил власть над моим телом, когда я вернул к жизни загадочный меч, висящий ныне на моем поясе, хочу я этого или нет. Странный меч, созданный заново неведомой Силой из рукояти, которая на протяжении веков была впаяна в камень, и обломка льда, который я отломал от свода пещеры. Однако же он лежал в моей руке так, словно был создан для меня одного.
– Я Йонан! – почти закричал я.
Крита заскулила и сжалась. Тсали характерным своим стремительным рывком вклинился между нами и зашипел на меня. Четвертый наш спутник заговорил первым.
С того момента, как мы вступили в Долину, он шел последним, словно не хотел следовать по нашему пути, но поскольку других он не знал, его тянуло к нам.
Урук – но кто он такой, этот Урук? Он был пленником фасов, его на протяжении бессчетных – в понимании смертных – эпох держали заточенным в ледяной колонне в одной из их огромных пещер. Мой странный меч, который он назвал Ледяным Жалом, освободил его, когда чужак, сражавшийся со мной за мое сознание, заставил меня обрушить удар меча на эту колонну. А еще он называл меня Толаром.
Сейчас он стоял, изучающе глядя на меня из-под шлема, увенчанного драконом с глазами-самоцветами; свою огромную секиру он поставил на землю, но по-прежнему держал рукоять обеими руками. Я в ответ с вызовом взглянул на него, мне снова сделалось не по себе. Да, этот человек наверняка был древним врагом фасов. Но в нынешние неспокойные времена враг моего врага – еще не обязательно мой друг или союзник. А я, если говорить начистоту, слишком мало знал об Уруке.
– Она слишком долго пробыла под Тенью, – сказал он. – Возможно, теперь она видит яснее, чем большинство…
– Я Йонан, – мрачно сказал я и выдернул Ледяное Жало из ножен. Мне следовало бы выбросить его. Но я не смог.
– Ты держишь в руках Ледяное Жало, – сказал Урук. – Возродившись, меч принес с собой свои гисы. И они перешли к тебе, кем бы ты ни был и как бы себя ни называл. Это Великое оружие, одно из Четырех Великих оружий, и оно само выбирает себе хозяина.
Я попытался второй рукой разжать пальцы, сжимающие хрустальную рукоять. Она уже не была мутной, как тогда, когда я впервые нашел ее, а искрилась светом, вспыхнувшим в тот момент, когда клинок снова закрепился на рукояти. Но я знал, что мои усилия бесполезны. Я не хозяин, а скорее слуга этой вещи. И пока я не овладею мастерством, которого мне недостает, я не смогу…
Урук кивнул мне, и я понял, что он способен читать мои мысли, как любой обладатель Силы.
– Время – это змея, чьи кольца переплетаются бесконечно. Иногда человек может по какой-то случайности или в силу гиса соскользнуть с одного кольца, собственного, на другое. И если такое случается, ему остается лишь принять это, ибо возврата нет.
– Толар из Ха-Гарка… – Крита тоже кивнула, словно отыскала наконец ответ на какую-то загадку.
Ха-Гарк? Так назывались древние развалины неподалеку от Долины, место, настолько изъеденное временем (а может, и настолько иссеченное Тенью), что никто из ныне живущих не мог, проходя среди развалин, сказать, где здесь был дом, а где – дорога.
Говорили, будто сами горы плясали, когда рухнул этот город, и что плясали они под пение свирели, идущее из Тьмы. Даже легенды, рассказывающие об этом, дошли до нас лишь в виде обрывков.
– Я Йонан! – Я со стуком вогнал Ледяное Жало обратно в ножны. – Ха-Гарк давным-давно мертв, а жители его давно позабыты и людьми, и чудовищами!
– Так, значит, Ха-Гарк пал, – задумчиво проговорил Урук. Он перестал пристально вглядываться в меня. Теперь он смотрел на раскинувшуюся внизу Долину. – А это твоя твердыня, Толар, ставший Йонаном?
– Это твердыня народа Зеленой Долины, их союзников и нас – тех, кто пришел из-за гор.
– Это они идут вон там? – Он снял одну руку с секиры и легким движением показал вниз. И я увидел, что действительно по каменистому склону к нам поднимается небольшой отряд.
Крита вдруг вздохнула и опустилась на землю, как будто ноги перестали ее держать. А Тсали стрелой помчался навстречу отряду. Мне следовало бы пойти за ним, чтобы Крите поскорее помогли, но обнаружил, что не могу сделать ни шагу.
Мне стало страшно. Долину охраняла не только доблесть ее обитателей, но еще и древнейшие и могущественнейшие знаки Силы. И тот, на ком лежала печать Тени, не мог миновать их, если только не был адептом Тьмы.
Но я же не из Тени! Если только… Я посмотрел на Урука и стиснул зубы. Я освободил этого человека не по своей воле, но я это сделал. Если он принадлежал Тьме, то это деяние запятнало и меня.
– Ты!..
Он не дал мне завершить эту угрозу – или обвинение. Вместо ответа он прошел мимо меня, шагнул за край уступа, тут же вернулся обратно, склонился над Критой, бережно поднял ее и прижал к себе, а я так и не смог пошевельнуться.
Меня охватили страх и ярость. Теперь было ясно, что опасность Долине несет не Урук, а что-то во мне – или в мече! Однако же я извлек его рукоять из камня гор, ограждающих эту долину, принес его в самое сердце нашей твердыни, и тогда это не встретило ни малейшего сопротивления. Правда, потом мне приснился жуткий сон о том, как этому мечу пришел конец, а вместе с ним и мне – или тому, кто некогда был мной.
Тогда я дрожащими пальцами расстегнул перевязь с мечом. Я мог еще раз попытаться преодолеть преграду – так она будет иметь дело только с самим Йонаном. Возможно, если не прикасаться к мечу, у меня получится.
Похоже, я рассуждал правильно, потому что как только перевязь с мечом упали на землю, я с легкостью, как и Урук, миновал край утеса. Но сзади донеслось:
– Никто не может отказаться от предназначенной ему судьбы!
– Это мы еще посмотрим!
Я прорычал это, словно снежный барс. Меня охватила такая ярость, какую мне редко доводилось ощущать. Мне хотелось пнуть этот меч, отправить его в полет с обрыва, куда подальше. Каменный склон был испещрен расщелинами – вот пусть бы он и сгинул в какой-нибудь из них, как некогда его рукоять.
Но прежде чем я успел хотя бы шевельнуться, идущий снизу отряд добрался до нас. Леди Дагона двигалась быстро, почти так же проворно, как Тсали, и подоспела к нам первой. За ней шел лорд Килан, потом Имхар, за ним еще трое – двое из Зеленого народа и еще один человек.
Крита отстранилась от Урука с тихим радостным возгласом – будь он обращен ко мне, я приписал бы его боли от раны. Она влетела в распахнутые объятия леди Дагоны, и ее юное тело затряслось от рыданий.
Леди Дагона что-то нежно прошептала ей, и рыдания стихли. А лорд Килан и следом за ним Имхар подошли к нам с Уруком. Первым они оглядели моего спутника, но быстро перевели взгляды на меня.
Урук улыбался, но улыбка лишь приподняла уголки его губ и не коснулась настороженных глаз. Я видел, что лорд Килан тоже настороже. А вот Имхар насупился. Однако он не стал первым нарушать молчание, – кажется, не мог сообразить, что́ тут будет уместно сказать.
Первым заговорил Урук и обратился не к ним, а непосредственно к леди Дагоне.
Он вскинул секиру на уровень груди, словно бы в салюте.
– Приветствую тебя, Владычица Зеленой Долины, что некогда звалась Мерхартом!
Леди, не выпуская Криту из объятий, подняла голову и посмотрела на него так, словно могла проникнуть в самые потаенные его мысли.
– Много лет прошло с тех пор, как это название перестало звучать.
– Так я и подумал, моя госпожа. Но немало лет прошло и с тех пор, как я способен был ступать по этой земле. Не знаю, действительно ли ты – та самая, кто носил это имя, или ты произошла от нее, но в любом случае ты должна знать меня.
Леди степенно кивнула:
– Урук Секиры. Но прошли воистину бессчетные годы.
Урук пожал плечами:
– Для меня они были лишь сном. Я был пленником Тарги – его лучшей игрушкой. Так он думал. Я даже успел побывать богом – у фасов, – если только можно представить себе фасов, желающих поклоняться божеству. Но я готов предположить, что даже за эти бессчетные годы, о которых ты говоришь, наша война не прекратилась.
– Это так. Некоторое время мы жили на пустошах, выжидая, пока Тень истощится, раздираемая собственными склоками. Большинство Великих ушли. Но то, что осталось после некоторых из них, теперь разрушает землю, как грибы-паразиты – некогда здоровое дерево. И меч войны снова был поднят, чтобы собрать нас для борьбы.
Урук рассмеялся:
– Тогда, похоже, меня вовремя разбудили. Урук Секиры никогда не бежал от битвы.
Тут в разговор вмешался лорд Килан – как мне казалось, он все еще смотрел на Урука скорее подозрительно, чем благожелательно.
– Дагона, этот человек действительно на нашей стороне?
– Он – легенда, – ответила она. – А легенды…
– Не всегда соответствуют истине, – докончил вместо нее Урук. – Да, мой господин, я не принадлежу Тени. Когда-то я правил городом. Я вел войско этой провинции в битву. Теперь же я – всего лишь еще одна пара рук и голова, помнящая кое-что из древнего военного искусства, только и всего. – Он поднял секиру чуть выше. – Это – Великое оружие, одно из Четырех. А здесь, – теперь он чуть качнул секирою в сторону и кивком указал на меня, – стоит тот, кто может удержать другое такое оружие – в его руках возродилось Ледяное Жало!
Я услышал судорожный вздох леди Дагоны. Она посмотрела на меня, на брошенные мною меч и перевязь и снова на меня. Взгляд ее из изумленного быстро сделался оценивающим.
– Меч Проигранных Битв… – проговорила она.
– Да. И этот молодой лорд только что открыл первый из его секретов: он не может пройти через твои защитные руны.
– Я не желаю им владеть! – крикнул я и уже почти отшвырнул меч, как и собирался, но тут леди Дагона покачала головой.
– Ты можешь оставить его здесь, – сказала она, – но он не оставит тебя. Великое оружие само выбирает себе хозяина и со временем становится единым с ним. Но на этом мече лежит недоброе заклятие. Он предназначался для служения Свету, но во время создания в него закрался изъян. Он приносит Зло тому, кто владеет им, и делу, которому служит. Однако же, насколько нам известно, он не принадлежит Тени и ненавидит все порождения Тьмы.
– Да, – согласился Урук, – он будет приносить несчастья – до тех пор, пока не вернется к истоку. Но кто сказал, что это время еще не настало?
Я покачал головой и решительно зашагал прочь от меча.
– Пускай лежит где лежит. Нам не нужны несчастья. А я – не повелитель времени, чтобы связываться с Силой или с прошлым. Пускай валяется, пока не проржавеет насквозь и не рассыплется прахом.
И я сунул правую руку себе под мышку и зажал ее там, потому что собственное тело взбунтовалось против меня и мои пальцы, вопреки моей воле, потянулись, чтобы снова подобрать этот злосчастный клинок.

2

Отсветы от высоких языков огня выхватывали из темноты то одно, то другое лицо. Здесь собрались все, кто обладал хоть каким-то влиянием в Долине. Леди Дагона и лорд Этутур от народа Зеленой Долины, лорд Килан и лорд Хорван от тех, кто пришел из-за гор, вожди рентанов и крылатых верлонгов и вождь народа Ящеров. С ними пришли их лучшие воины и расселись за спинами вождей в темноте, куда не доставал свет огня. В первом ряду восседал и Урук, секиру он держал на коленях и не отрывал от нее рук.
Леди Дагона держала в руках ту фигурку из глины, волос и ткани, которая увела Криту из-под нашей защиты в руки фасов. И все взгляды были прикованы к этой фигурке.
– Похоже, – нарушил воцарившееся молчание Этутур, – что наша защита не так надежна, как мы верили. Иначе эта вещь никогда бы не попала сюда.
Я сцепил руки перед собою. Правая ладонь зудела, пальцы скрючились, как будто что-то удерживали. Меня терзала жажда, и на сражение с ней уходили все мои силы, потому что я держал клятву. Ледяное Жало осталось лежать в горах, там, где я его бросил. И я не буду об этом сожалеть. Не буду!
– Это, – леди Дагона взвесила уродливый талисман на ладони, – было сотворено не за пределами наших границ, а внутри них.
Услышав это, присутствующие принялись встревоженно посматривать друг на друга. Она что, действительно сказала, что среди них есть предатель? Но как такое возможно? У кого достаточно Темной Силы, чтобы перейти столь часто подновляемые преграды и одолеть нашу защиту?
– Эта глина, – продолжала тем временем леди, – с берега ручья, волосы – с головы Криты, и вот это тоже принадлежит ей. – Она провела пальцем по ткани, в которую была замотана фигурка.
– Кто…
Рука лорда Килана легла на рукоять его меча. Его лицо, сколь бы молодым оно ни выглядело, было хмурым и решительным, как будто он предвидел какую-то битву, в которой он может потерпеть поражение.
– Крита.
Ответ был столь тихим, что мне потребовалось два-три вдоха, чтобы осознать его. А потом я запротестовал бы, но меня опередил лорд Хорван.
– Но, госпожа, зачем ей было бы изготавливать ловушку, чтобы потом самой угодить в нее?! Это какая-то глупость, бессмыслица!
– Она ее не изготавливала, мой господин, не изготавливала сознательно. Но эта дева из вашего Дома одарена куда больше, чем мы это понимали. Без обучения Сила способна как помочь, так и навредить. Девушка охотно использовала то, что сокрыто в ней, как человек, мучимый жаждой, пьет из озера с прозрачной водой, и не видела в этом ничего плохого, ведь она желала лишь добра. Она родилась целительницей, и очень многообещающей. Но никакой Дар не дается один, и когда Сила отворяет двери, а защиты за ней нет, через эти двери может прокрасться то, чего мы страшимся более всего.
– Установленная нами защита сделала Долину неуязвимой для физического вторжения. Но какой-то изощренный ум измыслил способ дотянуться до незащищенного слоя сознания, и способ этот невозможно засечь – можно только обучать обладающих Даром использовать щиты.
– Такая ищущая мысль не доставит проблем тем, кто прикрыт щитами. Но она может влиять – и без их ведома или понимания – на тех, у кого нет таких щитов. Но не бойтесь, это Зло выдало себя и не сможет больше сделать из Криты свое оружие. Урук! – Леди обратилась к нему напрямую: – Кто сейчас повелевает фасами?
Урук ответил не сразу. А когда все же отозвался, то заговорил задумчиво, словно сам столкнулся с какой-то загадкой.
– Моя госпожа, вы сами сказали, что в этом вашем новом мире я – всего лишь легенда. Я жил в другое время и в другом Эскоре. Моим врагом там был Тарги. Фасы отчасти признавали его власть – в достаточной мере, чтобы позволить ему устроить мою темницу в их пещерах. Но Тарги… – Урук медленно покачал головой. – С того момента, как меня освободили, я не учуял никаких его злодейств. Будь он жив… – Он хлопнул ладонью по своей секире. – Я бы это знал! Вражда слишком крепко нас связала, чтобы я мог этого не понять.
– Тарги был убит в Эмнине. – Слова сорвались с моих губ, но принадлежали не мне. Все присутствующие пораженно уставились на меня. – Это была Проигранная Битва. – И не Йонан сейчас продолжал говорить. – Проигранная для Знамен Эфта, для Содружества Ха-Гарка. Однако же и Тень была отброшена. В тот день никакая из сторон не могла бы объявить о своей победе.
Моя правая рука взлетела к губам и прикрыла рот. Это внезапное пробуждение другого потрясло меня. И я невольно заметил, что сидевшие поблизости отодвинулись, как будто я оказался мерзким недругом. Но я же все-таки выбросил Ледяное Жало! Я Йонан!
Я увидел, что Этутур рассматривает меня, нахмурившись. Его губы шевельнулись, как будто он собрался что-то сказать, но леди Дагона жестом остановила его. Потом она подняла руку и начертила в воздухе некие символы. Они вспыхнули зеленым огнем, а потом зеленый сменился голубым. И мне почудилось, будто я стремительно вращаюсь в горящем между нами огне, будто все, что было мною, повисло в воздухе, нагое и беззащитное перед этими знаками ее колдовской Силы.
– Кто ты?
Я увидел, как ее губы произнесли эти слова, но мне казалось, будто они еле слышно донеслись откуда-то издалека. Между нами словно раскинулась бездонная пропасть. Я боролся. Йонан. Я Йонан! Но я услышал, как мой собственный голос произносит – точно так же вдалеке и еле слышно:
– Толар. Я – Толар Ледяного Жала.
– И что же привело тебя сюда, Толар? – задала она второй вопрос.
– Прошлое следует уничтожить, а злое заклятие – разрушить.
– Такова твоя воля, Толар?
– Моя воля ничего не решает. Таков возложенный на меня гис – исправить последствия моего поражения и спрясть время заново.
Я – или сущность, что была частью меня, – больше не висела перед Владычицей Зеленой Долины. Я снова очутился в собственном теле. Но я больше не сидел среди людей Хорвана. Вместо этого я вышел на открытое пространство, так, что языки огня почти что лизали мои сапоги. Я с горечью осознал, что человек, которого я так яростно пытался уничтожить, теперь полностью завладел мною. Я больше не был здесь своим. Я превратился в странную и пугающую загадку, мало связанную с известным мне миром.
– Я должен вернуться.
Мои губы словно окоченели. Несмотря на жар огня, я промерз до костей, как в тот момент, когда что-то заставило меня разбить ледяную колонну фасов и освободить Урука. И во мне крепло убеждение, что я иду навстречу смерти, но никак иначе мне не одолеть того, что мною завладело.
Урук встал.
– Это и моя битва тоже. Хитроумие Тарги не позволило мне вступить в бой в былое время, но Тарги более нет. Моя госпожа! – Он снова отсалютовал Дагоне секирой. – Мы идем во Тьму. Пожелайте нам удачи, ибо путь наш будет странен и на нем нас ждут опасности, с которыми мало кому из людей доводилось сталкиваться.
– Мальчик… – Я осознал, что лорд Хорван стоит рядом со мной и держит меня за правую руку. И в этой руке нарастает боль – боль, которая меня не покинет, пока я снова не возьму Ледяное Жало и не пройду сквозь испытания, которых желает этот таинственный меч и чужак во мне. – Йонан… Что ты собираешься делать?
В его голосе звучало участие, и эта забота придала мужества тому, что еще оставалось от юноши, которого он знал. Но от Йонана во мне осталось так мало, что, возможно, эти слова все-таки произнес чужак:
– Мой господин, – отозвался я со всей возможной учтивостью, но теперь Хорван казался мне столь же далеким, как и звучавшие прежде голоса, – я пойду туда, куда должен идти, и сделаю то, что должно быть сделано. Ибо я – то, что сделало из меня Ледяное Жало, и ему я буду служить, пока все не закончится. Возможно, на этот раз, – во мне шевельнулась робкая надежда, – конец будет гораздо лучше.
Но воспоминания омрачили эту надежду – я снова ощутил острую боль израненного тела, терзавшую меня, пока я тащился туда, где можно было избавиться от меча, чтобы Зло не завладело им и не превратило в еще более грозную опасность.
Рука Хорвана соскользнула с моей. А собравшиеся расступились, открывая тропу в темноту, прочь от ободряющего пламени костра. И я зашагал по этой неуклонно темнеющей тропе, и плечом к плечу со мной шел Урук. А что-то внутри меня получило удар и начало умирать. Когда оно умрет окончательно, я стану человеком без надежды, движимым одним лишь гисом – моим заклятием.
Невзирая на темноту, мои руки и ноги словно сами собою находили точки опоры, чтобы вскарабкаться на утес. И я продвигался вверх так быстро и легко, как никогда прежде. Я смутно ощущал, что справа движется Урук, но его общество не давало ощущения поддержки – слишком уж он был связан с тем существом, которое держало меня в плену, которое убивало Йонана, убивало столь же верно, как если бы вскрыло ему грудь и вырвало сердце.
Когда мы добрались до вершины, я увидел свет, и меня повлекло к нему. Рукоять брошенного мною меча пылала, словно факел. Я наклонился, подобрал перевязь и снова надел ее. Потом я коснулся рукояти. Она оказалась теплой, а не холодной, как обычный хрусталь.
Впервые с того момента, как мы ушли от костра, Урук подал голос. Он умудрился произнести это слово не как вопрос – он словно бы подтверждал решение.
– Ха-Гарк.
– Ха-Гарк, – эхом повторил я.
Однако же этот чужак – тот, кого они называли Толаром, – пока что не полностью контролировал мой разум – лишь мою волю и мое тело. Я не обладал его воспоминаниями, не считая мимолетных, изъеденных временем картин. Но когда Урук пробормотал это название, я сразу же осознал, что нам действительно нужно туда.
Но мы не могли добраться до этих почти позабытых руин без испытаний. И когда мы спускались по противоположному склону горной цепи, ограждающей Долину, у меня словно мурашки бегали меж лопаток. Я поймал себя на том, что то и дело принюхиваюсь и прислушиваюсь. Ночь за пределами Долины была полна Зла, и исходящая от него угроза пробудила все мои инстинкты. Я не мог разбрасываться жизнью – я должен был жить ради некой неясной, взывающей ко мне цели.
Казалось, будто мой слух сделался острее, будто у меня проявились некие новые чувства, которые недвусмысленно предупреждали о поджидающей внизу опасности. И в моем сознании вспыхнули не принадлежащие мне слова: «Там порождения Тени».
Но я не обладал никаким Талантом. Как я мог уловить это предостережение? Нет, не так. Талантами не обладал Йонан. Но что я знаю о Талантах и силах Толара?
Порыв ветра донес к нам зловоние. Не фасы, нет – серые. Существа, предавшиеся Злу, не люди и не животные, но сочетание наихудших черт тех и других. Я остановился и прислушался.
Тихий скрежет по камню – не прямо внизу, немного справа. Я вгляделся в кромешный мрак и различил мертвенно-бледное свечение – это вспыхнули злобой обращенные на меня глаза.
«Иди влево, – снова пришло отчетливое мысленное сообщение. – Там уступ. Я уже стою на нем».
Серые не издавали ни звука. Я посмотрел, за что бы ухватиться. Опор оказалось достаточно, чтобы пройти без труда. Через считаные мгновения мои ноги нащупали твердую поверхность, и я смог, отпустив опору, повернуться к врагам.
«Обычно они не молчат во время охоты, – все так же беззвучно продолжил мой спутник. – Их там всего пятеро».
Он сказал это так, будто пятеро серых были сущим пустяком для вооруженных мужчин. И я ощутил мимолетное удивление.
Я снова увидел внизу глаза, выдававшие врага. Огоньки неспешно передвигались вдоль подножия утеса, примерно на высоте человеческого роста или чуть выше, и в конце концов оказались под нами. Я извлек из ножен Ледяное Жало.
Это было словно вспышка факела, хоть и не слишком яркого. А еще оказавшийся у меня в руках меч издал некий звук, столь странный, что если бы мои пальцы сами собою не вцепились в него, я бы его выронил.
Сказители, рассказывающие и пересказывающие наши легенды, хранящие то, что иначе давно было бы потеряно для людей, говорили о временах «поющих мечей», удивительных клинков, которые издавали пронзительную песнь, когда были готовы к битве. Но Ледяное Жало – оно зарычало! Иначе и не скажешь.
И снизу ему откликнулось другое рычание. Темная туша метнулась вверх, к нам. Не серый, кто-то другой – у него не было светящихся глаз-плошек.
Урук рванулся вперед, и в свете моего клинка я увидел, как секира опустилась на эту темную массу, и услышал жуткий вой. Тварь, кем бы она ни была, рухнула вниз. Теперь к нам прыгнули серые, как будто из-за раны, нанесенной боевому товарищу, они разозлились до потери соображения – ведь наша позиция наверху давала нам преимущество, которое ни одно разумное существо не стало бы игнорировать.
Когда я снес уродливую голову, чувствуя, как поддается плоть и ломаются кости, Ледяное Жало снова зарычало. Твари продолжали прыгать, пытаясь достать нас. Они словно обезумели от ярости – или что-то принуждало их атаковать нас, невзирая на то что с этой позиции мы могли без проблем расправиться с ними.
Так мы убивали их в темноте одного за другим. Снизу неслись крики и скулеж. Но мы двое воинских кличей не издавали. Равно как и Ледяное Жало «говорило» не по моей воле или наущению, но как если бы само по себе настолько ненавидело тварей внизу, что сдержать эту ненависть не могло.
Наконец я ощутил мысль Урука: «Довольно. Они мертвы».
Я оперся на обнаженный меч, выискивая, не мелькнет ли где предательский блеск светящихся глаз, не раздастся ли какой-нибудь звук. Но ночь была черна и тиха. Я чувствовал себя таким уставшим, словно Ледяное Жало опустошило мою душу.
– Надо двигаться, – сказал Урук, да и меня что-то гнало вперед, невзирая на усталость. – У этих тварей есть хозяева, и они скоро узнают об их смерти.
Мы еще немного прошли по уступу, но потом он стал настолько узким, что пришлось спускаться. Когда же наконец наши ноги коснулись земли, Урук резко отвернулся от места нашей схватки.
– Ха-Гарк… – сказал он. – Мы пока что не повелители времени.
Я понятия не имел, о чем он говорит, но вытер Ледяное Жало пучком жесткой травы и пошел следом за своим спутником. Обнаженный клинок я так и держал наготове.

3

Хотя ночь была безлунной, а слишком далекие звезды практически ничего не освещали, мы шагали сквозь ночь так же, как и уходили от костра в Долине, плечом к плечу – как будто шли по освещенной факелом тропе. Я двигался уверенно, как если бы видел окружающее не глазами, а разумом. А другая часть меня была постоянно настороже, на тот случай, если вдруг кто-то крадется по нашему следу.
Я вернулся из нашего рискованного похода в подземелья фасов уже уставшим и почти не успел отдохнуть к тому моменту, как нас позвали на Совет. Однако же сейчас я совершенно не ощущал усталости, лишь жгучее желание исполнить должное. Но в чем оно заключается – я так и не знал.
Урук не нарушал воцарившегося между нами молчания ни словом, ни мыслью. Леди Дагона назвала его легендой, но она сразу же приняла его, а это значило, что он не принадлежит Тени. А он знал Толара – однако же я боялся пытаться восстановить неведомые узы, связывавшие нас прежде. Йонан все еще теплился во мне, и его страха хватало для этого последнего отчаянного сопротивления.
Если Зло и кралось за нами этой ночью, оно держалось в отдалении. Возможно, та бойня, что мы устроили у подножия утеса, заставила врагов держаться настороже. А может, они лишь рады были заманить нас с нашей глупостью подальше от Долины, где мы окажемся легкой добычей. По пути я вяло размышлял, что же из этих предположений ближе к истине, но бдительности не терял.
В первом тусклом отсвете пробуждающегося утра перед нами предстал дикий, вздыбленный край. Что-то хаотично перемешало эту местность. Урук пошел медленнее. Я видел, как он крутит головой по сторонам, словно выискивая какой-то недостающий ориентир.
Теперь нам нужно было пробраться через беспорядочное нагромождение темных каменных блоков, густо поросших кустарником и низкорослыми деревьями. Однако же, стоило мне внимательно взглянуть из-под полуприкрытых век, я видел некие очертания – как если бы здания из дымки и тумана поднимались над своими развалинами и дороги открывались нам.
Урук притормозил. Взглянув на него, я увидел, что его лицо с мрачно поджатыми губами словно окаменело. Он обшаривал лежащие перед нами руины таким яростным и напористым взглядом, словно намеревался одной лишь силой воли вырвать у них какую-то тайну.
– Ха-Гарк…
На этот раз он не воспользовался соприкосновением разумов, а заговорил вслух, словно никак не мог поверить собственным глазам. Потом Урук взмахнул секирой, и в этом взмахе было столько ярости, что ближайший куст лишился верхушки. Быть может, Урук пытался этим бесполезным ударом перечеркнуть прошлое.
На несколько долгих мгновений Урук словно оцепенел, вдавив секирой срубленные пожухшие листья и ветки в землю. Потом он покачал головой и снова принялся напряженно осматриваться, а я почувствовал, что он ищет некий ориентир, и ориентир этот необходим для того, что он задумал. Но моя битва с тем, другим, внутри меня, началась снова, и я внезапно почувствовал, что силы иссякли, что меня не волнует, что́ может быть впереди.
Урук двинулся вперед, но нерешительно, без прежней уверенности и целеустремленности. Возможно, он никак не мог отыскать в этих развалинах некий необходимый ему ориентир. Мы принялись петлять среди каменных блоков и пробиваться сквозь заросли, но теперь я шел вторым.
Долина, в которой находился Ха-Гарк, была поначалу узкой. В прибывающем свете я заметил, что когда-то она была от края до края перекрыта какой-то стеной или укреплением. Но камни, из которых некогда была сложена эта стена, были так разбросаны по сторонам, что казалось, будто сама земля стряхнула с себя это бремя, – так оно, наверное, и было.
Дальше долина расширялась, и постройки, стоявшие в стороне от стен, были повыше и не настолько разрушенные. Камни были изъедены непогодой. Однако же временами даже в полумраке лишь занявшегося рассвета я видел остатки резьбы. Иногда я на пару вдохов закрывал глаза, ибо тоже видел, как туман делается плотнее и выше и возрождает призрачные тени былого.
Спотыкаясь, мы шли по улице, все еще мощеной, но уже заплывшей землей, в которую пустила корни трава и отдельные мелкие кусты. Улица вела прямиком к центру уничтоженного города-крепости. Хоть мне никогда не рассказывали об этом, я знал, что до своей гибели Ха-Гарк действительно был и тем и другим. Как и Зеленая Долина, он в свое время был оазисом безопасности, защищающим от Тени.
Теперь Урук шагал, не глядя по сторонам, как будто наконец отыскал свой ориентир. Так мы наконец вышли на открытое пространство, обнесенное стенами из каменных блоков, ныне покосившихся и растрескавшихся. Внутри этого круга через равные промежутки стояли колонны, увенчанные изъеденными временем головами. Там были и люди, и некие существа, неведомые и грозные, но не более угрожающие, чем разумные существа, союзники народа Зеленой Долины.
Некоторые из этих колонн рухнули, и обломки рассыпались по брусчатке. Другие же накренились, но устояли. А две-три и поныне стояли ровно. В их кругу возвышалось еще одно здание, ныне изломанное и обрушившееся, но мне показалось, что некогда оно было высоким, как башня. И камни, из которых оно было построено, отличались от всех прочих, которые я видел в этих развалинах, – они были тускло-синими, в точности того цвета, какой отмечал разбросанные по Эскору островки безопасности и какой нас учили высматривать во время любой разведки и запоминать как возможное место для обороны.
И снова Урук остановился – на сей раз перед дверным проемом этой башни. Сама дверь давным-давно исчезла. Сквозь проем виднелся полутемный зал, беспорядочно заваленный камнями обрушившихся верхних этажей.
– Башня Йучара…
Урук снова заговорил вслух, и от его голоса, хоть он и говорил негромко, разнеслось странное эхо: «Йучар, Йучар». Моя другая память изо всех сил пыталась вырваться на волю. Йучар… я знал…
Мужчина. Высокий, как Урук. Однако я не видел его во плоти. Он скорее был… кем? Призраком, которого можно было вызвать, чтобы подбодрить людей? Ведь в последние дни Ха-Гарка они отчаянно нуждались в подобном символе, ибо чувствовали – война уже почти проиграна. Йучар Ха-Гаркский. Он некогда жил – и очень долго был мертв – мертв!
Я не верил ни в Йучара, ни в его башню. Урук, слегка опиравшийся на свою секиру, повернулся ко мне. Его глаза под кромкой шлема с гребнем-драконом горели мрачным гневом.
– Йучар.
Урук снова повторил это имя, и ему отозвалось эхо. Возможно, так он предупреждал меня о чем-то.
Потом он вскинул секиру, салютуя этому жалкому подобию башни. И я поймал себя на том, что тот, другой, заставил меня извлечь из ножен Ледяное Жало и отсалютовать дверному проему.
Урук двинулся вперед, я последовал за ним. Мы прошли сквозь широкий портал. И я увидел, что стены снаружи опалены, как будто башня Йучара когда-то была центром сильнейшего пожара. Но внутри…
Я остановился, едва перешагнув порог. Ледяное Жало в моих руках пылало, перекликаясь с огнем, пробегающим по секире Урука. Это место было сосредоточением энергии; здесь текла некая Сила, от которой покалывало кожу, а разум содрогался и старался увернуться от соприкосновения с ней. Как бы Ха-Гарк ни пострадал от времени и постигшего его бедствия, здесь, в самом его сердце, сохранился Свет, неистовый и требовательный, несущий с собой страх – не порождение Тени, а скорее некое предощущение, мощно требующее мужества и силы духа и заставляющее обычного человека отшатнуться.
Но от этого требования невозможно было укрыться. Мои руки дрожали, и дрожь передавалась Ледяному Жалу. Но я не выронил меч – просто не мог. Урук же продолжал идти вперед и остановился в самом центре этого круглого зала, а потом обернулся и кивком подозвал меня.
Я был подавлен, но осознавал, что не в состоянии сопротивляться тому, что столь долго пребывало здесь в ожидании. Три-четыре больших шага – и я присоединился к Уруку. Сюда не нанесло земли. Камень у нас под ногами был чист. Обломки, попадавшие сверху, валялись у стен. Казалось, властвовавшая здесь Сила была исполнена решимости сохранить сердце своих владений. Теперь я заметил, что каменный пол был исчерчен пересекающимися линиями; в них набилась пыль, и из-за нее было непросто что-либо разглядеть.
Урук взял секиру обеими руками, опустился на одно колено и предельно осторожно соскреб налет древней пыли, и стало ясно, что мы стоим внутри изображения звезды. Подчиняясь велению чужой воли, ставшей частью меня, я принялся по примеру Урука острием Ледяного Жала прочищать руны и символы, высеченные у каждого острия звезды; все они были разные. Два я узнал – их использовали в Долине для защиты. Остальные, возможно, я мог бы найти в памяти Толара, но упорно сопротивлялся этому.
Все это время вокруг нас витало, давя на разум и волю, ощущение ждущей Силы. Истощилась ли она хоть сколько-то за века, прошедшие с момента гибели Ха-Гарка? Мне казалось, что нет. Скорее, она накапливала энергию, с нетерпением поджидая освобождения, которое мы ей несли, пусть я и делал это не по своей воле.
Закончив с расчисткой, Урук встал и снова махнул мне рукой:
– Зажги.
Я знал, что он имеет в виду, хотя логика Йонана отказывалась признавать это возможным, даже когда меч Толара уже пришел в движение, намереваясь выполнить свою задачу.
Я медленно двинулся по кругу, вытянув руку с Ледяным Жалом. Я коснулся этим льдом, который неведомым образом превратился в металл, острия каждого луча высеченной в камне звезды. При каждом касании вспыхивал огонь и, не подпитываемый никаким горючим веществом, сверхъестественным образом продолжал пылать на синем камне.
Потом Урук вскинул секиру, и его голос загудел, словно гонг в одном из тех святилищ, за которыми ухаживали колдуньи. Я не понимал ни одного произносимого им слова. Возможно, даже пришедший из глубокой древности Толар их не знал. У каждого адепта своя тайна, а я был уверен, что Толар не принадлежал к числу Великих Эскора.
Урук же, если и входил в их число – в чем я сомневался, – никак этого не выказывал. Но в том, что он может призвать сюда нечто, я не сомневался.
От огней, зажженных моим мечом, начал расходиться туман. Но синее пламя все еще поднималось колоннами к разрушенной крыше над нами. И туман сгущался.
Голос Урука становился то громче, то тише, и стена тумана делалась все плотнее. Я чувствовал, как за этой стеной собираются некие сущности, скрытые от наших глаз, и объединяются для какого-то действия, которого требовал от них Урук. Я держал Ледяное Жало обнаженным, наготове – пускай даже Толар внутри меня чувствовал себя в безопасности. Жаркое возбуждение текло по моим жилам, заставляя дыхание учащаться.
Поднявшийся туман заполнил весь зал, кроме звезды, в которой стояли мы. У меня закружилась голова. Мне пришлось напрячься, чтобы удержаться на ногах. Меня посетило странное ощущение – будто там, за этим туманом, весь мир вращается в безумном танце, который ни один человек не посмеет увидеть, а если и увидит, так не поверит.
Скандирование Урука снова сделалось тише. Он поставил секиру на пол и оперся о рукоять, словно нуждался в поддержке. Все его тело говорило о таком напряжении, таком упадке сил, что я, не задумываясь, шагнул к нему и обхватил его за плечи. И судя по тому, как Урук встретил мою помощь, он очень в ней нуждался.
Его голос, выговаривающий слова, сделался хриплым и напряженным и в конце концов затих. Я увидел, что его веки опустились. Пот ручейками тек по его лицу и капал с подбородка. Урука трясло, и я, чувствуя, что так надо, поднапрягся, чтобы удержать его на ногах.
Пламя, горящее на остриях лучей, сделалось ниже, стягивая в себя туман и поглощая его. В дымке появились прорехи, дыры, сквозь которые можно было выглянуть наружу. Но я больше не видел ни упавших каменных блоков, ни вообще того зала, в который мы вошли. Теперь пол был чистым, а за нашими огнями горел другой свет, исходящий из ламп в нишах. Между нишами с лампами висели гобелены; их цвета, может, и поблекли, но все еще были различимы – голубой, зеленый, металлический золотисто-желтый, поблескивающий, как будто нити вправду были спрядены из драгоценного металла.
Потом огни на лучах звезды погасли, все одновременно, как если бы их задул великан. Мы остались стоять в свете ламп, а за открытой дверью ярко сияло солнце. Неподалеку от двери стоял стол, а на нем кувшин и кубки.
Поддерживая до крайности изнуренного Урука, я повел его к столу. Там я положил Ледяное Жало на столешницу, наполнил один из кубков светлой жидкостью из кувшина и поднес к губам моего спутника. Глаза Урука были закрыты, лицо осунулось. Но он проглотил содержимое кубка так жадно, словно от этого зависела его жизнь.
А пока он пил, я услышал какие-то звуки – голоса и шум города. Я взглянул поверх плеча Урука. Изменился не только зал, но и сам Ха-Гарк. Я осознал, что произошло, и у меня задрожали руки. Мы… мы вернулись обратно!
Нет!
Память Толара боролась теперь не с Йонаном, а с ним самим. Я не мог, просто не мог проживать это заново! Боль из моего первого сна пронзила меня, когда я вспомнил – слишком явственно! – что́ было в прошлом. И теперь оно вернулось и снова встало передо мною. Нет!!!

4

В тот день солнца не было. Хмурые облака затянули часть неба, а от земли поднимался туман, словно дым от бессчетных костров. Туман этот был плотным и недобрым, сквозь него не мог проникнуть взгляд и разум не мог послать ни одной мысли. И потому мы поняли, что он порожден чародейством, и тот, кто его создал, – враг нам.
Я стоял вместе с Уруком и другими людьми в кольчугах и шлемах, увенчанных изображениями различных легендарных существ. Тот, что некогда был мною, почти каждого из присутствующих мог бы назвать по имени, но мы не разговаривали друг с другом. Наше молчание было таким же плотным, как туман над равниной.
Урук переступил с ноги на ногу. Я мог догадаться, о чем он сейчас думает, по воспоминаниям, вернувшимся ко мне в полном объеме, – воспоминаниям Толара. Но оставалась еще и память, уходящая в будущее. Это была Проигранная Битва. Хоть я и не видел их, я мог мысленно перечислить имена – и виды – тех, кто собрался под покровом тумана.
Какая бы задача ни была возложена на нас с Уруком, я был уверен, что ни один человек и ни один адепт прежде не делал ничего подобного. Могли ли мы, зная то, что знаем теперь, изменить прошлое? Или мы окажемся его рабами и снова вынуждены будем встретиться с роком, обрушившимся на жителей Ха-Гарка в далеком прошлом?
Как я ни копался в своих слабых познаниях легенд, мне не удавалось вспомнить никаких историй о путешествии во времени или о возможности изменить прошлое. А если нам все же повезет, что случится в итоге? Не получится ли так, что Ха-Гарк все же падет под ударами другой Силы, идущей из Тьмы, только позднее?
Время… что такое время? Измерение, которое мы навязали миру. Сперва мы вели отсчет по смене дня и ночи, потом, возможно, по строительству городов, по правлениям прославленных лордов. Теперь же, когда мы стояли в строю и смотрели на наползающий туман, время остановилось.
– Приготовься.
Я расслышал шепот Урука лишь потому, что мы стояли плечом к плечу. Это  приближалось – по коже поползли мурашки, тело напряглось; первый наш шанс сразиться с памятью шел к нам. Я сглотнул. И еще раз сглотнул.
Если мы – не игрушки времени, то…
Туман внезапно взвихрился. Сквозь него шла темная фигура. Человекоподобная. Но не человеческая.
– Прислужник Тарги… – Секира Урука поднималась медленно, очень медленно.
Я вспомнил, что должно было произойти сейчас. В прошлом Урук вышел против этого существа, убил его – а потом его самого забрал туман. Я смотрел, ожидая, какой шаблон завладеет им. Урук покачнулся, словно какая-то сила тянула его.
– Нет! – Его голос был громким, словно боевой клич. – Во второй раз я в эту игру играть не стану!
Я услышал, как стоящие вокруг нас люди зашевелились и принялись переговариваться, и понял, что их изумленные взгляды обращены на Урука. Для них никакой петли времени не существовало. Для них все происходило здесь и сейчас, а не в далеком прошлом.
Теперь мы отчетливо видели это существо, слугу Тарги. Оно было крепко сбитым, без доспехов, покрытое лишь густыми и жесткими спутанными волосами. Голова одновременно напоминала и кошку, и обезьяну. Существо зарычало и оскалилось, обнажив клыки. Огромные лапы были когтистыми, и в одной из них оно держало короткое копье с длинным, зазубренным металлическим наконечником.
Наши люди не отрывали глаз от Урука. Все мы ощутили вызов. И исходил он не от этой твари. Она была всего лишь сосудом гнева Тарги. Ноги существа были согнуты, словно под тяжестью бочкообразного тела, и оно слегка покачивалось из стороны в сторону при движении.
Нет, вызов вонзился в наши умы жгучей яростью, жаждой битвы и ненавистью, от которой краснело в глазах. Я увидел, как люди рванулись вперед, наш строй на возвышенности готов был вот-вот рассыпаться. Вызывающее поведение врага воздействовало на воинов, и они переставали себя контролировать. Так все и произошло в прошлый раз.
Но Урук не шелохнулся. Он, должно быть, использовал всю свою Силу – и все же сделал пару судорожных шагов. Этот вызов был нацелен на него. Когда-то он на него ответил, не осознавая, что это значит.
– Нет! – снова вырвалось у него сквозь сжатые зубы.
Его глаза пылали разгорающимся гневом, который он, возможно, не сможет долго контролировать, даже зная, какую судьбу это сулит ему самому. Если Урук выйдет на бой с этим существом, тварь умрет – но мы потеряем наше небольшое преимущество, купленное памятью. Это первое испытание, возложенное на нас двоих.
А если Урук не выйдет? Два человека уже бежали вниз по склону, стремясь ответить на этот сокрушительный вызов. Те же, кто стоял вокруг нас, переговаривались и смотрели на Урука так, словно не верили собственным глазам. Они могли все сорваться и помчаться навстречу этому туману. Только Урук мог удержать их от подобной глупости. Но…
Я побежал. Не думая ни о чем, я направился к твари – она прижала уши, словно рассерженная кошка. Ледяное Жало в моей руке взметнулось, и я снова услышал рычание, его боевой клич. Когда я приблизился к прислужнику Тарги, меня придавило страхом. Лохматая тварь изрядно превосходила меня ростом. Оружие, которым она размахивала, могло разнести меч вдребезги при столкновении клинок в клинок – в этом я был уверен.
Сквозь завесу тумана прорывались все новые темные фигуры. Я услышал, как закричал какой-то человек, но не мог смотреть ни на что, кроме чудовища рядом со мной. Толар никогда этого не делал. Столь малым усилием я уже изменил течение прошлого.
Я действовал не задумываясь. Мною словно повелевало что-то извне. Тварь шагала вперевалку, на вид неуклюже, но намного быстрее, чем я думал. Я упал на одно колено. Ледяное Жало выскользнуло из моей руки, когда вся ненависть, двигавшая врагом, переключилась наконец с Урука на меня и нанесла удар незримым оружием хуже любой кованой стали.
Закричал ли я от ужаса, когда на меня обрушился мысленный удар? Это единственное, чего я не могу вспомнить. Но я пустил в ход меч, хоть и не так, как полагалось бы в славном, благородном открытом бою. Я метнул его, как метают нож.
Меч не был сбалансирован для такого, но мощный бросок все же достиг своей цели. Я увидел, как острие пылающего клинка вонзилось в колышущийся живот твари; возможно, рана была недостаточно глубока, но все же меч рассек кожу и плоть.
Косматое чудовище замерло и уставилось вниз, на торчащий из его тела меч. Оно ухватилось за клинок левой рукой. А потом запрокинуло голову и взвыло, глаза-угли вспыхнули зловещим огнем. Я почувствовал его боль и воспрянул духом. Прикосновение меча было нестерпимо для твари. Сила, сотворившая Ледяное Жало, была целиком и полностью враждебна любому порождению Тени.
Потом чудовище взмахнуло своим оружием, метя пока что не по мне, а по мечу. Одна из зазубрин подцепила рукоять, и тварь вырвала меч из тела. Ледяное Жало отлетело в сторону, влево от меня.
Я ринулся за ним и проехался всем телом по земле; жесткая трава, лоснящаяся от струек тумана, очень в этом помогла. Но едва лишь я достиг меча и протянул руку к рукояти, как на мое запястье опустилась огромная когтистая нога. Тяжесть нависшей надо мной твари и исходящее от нее зловоние едва не повергли меня в панику. Что ж, видимо, мне так или иначе, но суждено умереть в Проигранной Битве. Хоть мы и вернулись обратно, но ее исхода нам не изменить.
С трудом повернув голову, я попытался заставить себя взглянуть в глаза собственной смерти от руки прислужника Тарги. Вокруг кричали, но я не заметил, чтобы кто-то вмешался в нашу схватку. Мой мир сузился до нависшей надо мной массивной туши. Из раны в животе твари капала кровь. Существо отшвырнуло свое оружие. Одной рукой оно зажало рану, а вторая потянулась ко мне, чтобы всадить когти в мои доспехи и тело и разорвать меня. Я отчаянно пытался высвободить запястье. Но потом остаток здравого смысла принял командование на себя. Я перестал сопротивляться и обмяк, притворившись легкой добычей для этого ходячего кошмара.
Я смог дотянуться до Ледяного Жала левой рукой. У меня было время лишь для одного-единственного движения. Я ухватился за клинок и порезался, но выбирать не приходилось. Я направил меч вверх, навстречу опускающейся лапе.
Должно быть, сила удара твари помогла моей отчаянной попытке защититься. Острие меча пронзило лапу, как перед этим рассекло живот.
Тварь пронзительно вскрикнула и отдернула лапу, меч подался следом и рассек мне ладонь. Я не сумел удержать его. Мне оставалось лишь беспомощно смотреть, как тварь, встряхнув лапой, снова избавилась от Ледяного Жала, отшвырнув меч куда-то за пределы моей видимости.
Теперь чудовище подняло другую ногу – ту, на которой балансировало, когда вдавливало мое запястье в землю, так, что у меня от боли закружилась голова. Я знал, что оно собирается сделать. Стоит ему с силой опустить занесенную ногу, и я буду раздавлен, как мошка под сапогом.
Мне нечем было обороняться. Я даже видел плохо, потому что боль от раздавленной руки заволокла все вокруг красной дымкой, не давая рассмотреть приближающуюся смерть. Однако сокрушающего удара так и не последовало. Вместо этого тварь качнулась и отлетела от меня. И рухнула с хриплым воплем. Из огромной раны в ее горле хлестала кровь. Уродливая голова была почти отделена от тела.
– Нет!
Несмотря на боль в руке и текущую кровь, я изо всех сил сопротивлялся беспамятству. Удар этой секиры нельзя было перепутать ни с чем. Чтобы спасти мне жизнь – а может, потому, что древнее принуждение оказалось слишком сильным для него, – Урук поступил, как и в прошлом. Он убил прислужника Тарги.
Я увидел, как он стоит в низкой стойке с секирой на изготовку. Мне как-то удалось приподняться на локте раненой руки, хотя при каждом движении меня пронзала боль. Где Ледяное Жало?
Потом я увидел кое-что еще – некий вихрь в тумане. Голос вернулся ко мне – достаточно, чтобы я сумел крикнуть:
– Сзади!
Урук стремительно развернулся с ловкостью, приобретенной за долгие часы тренировок, занося в развороте секиру. Нечто темное, похожее на веревку, врезалось в острие секиры и, рассеченное, бессильно упало на землю. Но это была лишь первая подобная атака. Урук уворачивался и бил, уворачивался и бил – раз за разом. А потом, уклоняясь от очередной здоровенной летающей веревки, он споткнулся о труп прислужника Тарги. Прежде чем он успел восстановить равновесие, одна из веревок захлестнулась на его руках и стянула запястья; Урук пытался дотянуться до них лезвием секиры, но тщетно.
Я знал эти живые веревки. Снова они! Я уже поднялся на колени, прижимая сломанное запястье к телу. Вторая рука была липкой от моей же крови, и даже шевелить пальцами было мучением. Но…
Я заметил кое-что рядом с тем местом, где боролся, пытаясь освободиться, Урук. Там торчало воткнувшееся в землю Ледяное Жало. Его рукоять стала для меня путеводной звездой. Еле держась на ногах, я обошел еще подергивающиеся обрубки веревок и добрался до меча. Но я не мог взять его ни левой, ни правой рукой. Тогда я, пошатываясь, снова опустился на колени и придвинулся к сияющему клинку. Раскрыл рот. Наклонил голову набок и ухватил рукоять зубами.
Чтобы выдернуть меч из земли, пришлось постараться. Но я справился. Где Урук? Я обернулся. Урук уже был полностью связан; даже обрубки корней-веревок ползли, чтобы обмотаться вокруг него, как бы он ни сопротивлялся.
Мне не хватало сил снова подняться на ноги. Но я стоял на коленях. И преодолел разделявшее нас расстояние ползком.
«Твои руки», – послал я ему мысль.
Урук отыскал меня взглядом, и его глаза расширились. Он лежал неподвижно, пока я подбирался к нему. Туман не расступился, но мы слышали крики и лязг оружия. Вопреки всем нашим планам и надеждам, людей Ха-Гарка все-таки втянули в бой на условиях Тарги. Если бы Урук освободился, ситуация могла бы измениться. Его приказов послушались бы.
Я добрался до Урука. Рукоять Ледяного Жала, которую я так и сжимал в зубах, дрожала. Мною завладела крохотная надежда. Создание Тарги не способно было прикоснуться к этому мечу. Может, он точно так же подействует и на живые веревки?
Наклонив голову, я прижал острие клинка к путам на руках Урука. У меня не было сил, клинок не мог вонзиться в веревки, моя игра проиграна…
Но…
Корень, к которому прикоснулся меч, принялся извиваться в попытке увернуться от этого прикосновения, каким бы слабым оно ни было. Я мрачно старался изо всех оставшихся сил надавить посильнее. Внезапно острие погрузилось в веревку, как будто металл перепилил твердую оболочку и добрался до сердцевины, что была не прочнее грязи.
Корень освободил запястья Урука и, словно живой – а я был почти уверен, что так оно и есть, – метнулся ко мне и обвился вокруг моих плеч. Я не мог больше удерживать Ледяное Жало. Меч выпал у меня из зубов. При падении он звякнул о секиру Урука. И секира вспыхнула, как прежде вспыхивал меч.
Я рухнул на землю, а корни принялись корчиться и отползать от этого яростного света, зато они потянулись ко мне, цепляя и сжимая меня с какой-то мстительной яростью. Но я видел, что Урук снова взмахнул секирой, срубая то, что еще оставалось от его пут.
В тот самый миг, когда он вскочил и наполовину уже повернулся ко мне, из тумана возник очередной силуэт, а с ним – существа поменьше, знакомые мне издавна. Фасы! А вот тот, вокруг кого они собрались…
Я услышал крик Урука:
– Тарги!

5

Как и его мертвый слуга, Темный лорд возвышался над уступающими ему в росте фасами. Он выглядел так, словно выбрался из гробницы; на тусклых темных доспехах сконденсировался туман. Но голова его была непокрыта, и при нем не было никакого оружия, кроме тонкого черного жезла с навершием из выбеленного черепа какого-то некрупного животного. Кожа Тарги выглядела мертвенно-белой, особенно в сочетании с темными доспехами. А его волосы, росшие щеткой, словно грива рентана, были ослепительно рыжими. Из-за этих торчащих дыбом волос казалось, будто над его вытянутым черепом поднимаются языки огня.
И лицо его было не вполне человеческим. Оно не выражало ничего – лишь глаза казались живыми. И в них бурлила такая ярость, какую просто не мог выказать ни один человек. Урук стоял на ногах, и секира его пылала, как некогда Ледяное Жало. А сам меч лежал на земле. Я увидел, как какой-то фас метнулся подобрать его и тут же отскочил с гортанным криком. Я едва держался, стараясь не потерять сознание.
– Ну, здравствуй. – Урук не стал повышать голос до крика, но он все равно разнесся над шумом покрытой туманом долины. – Нам давно пора было встретиться, Тарги.
Чародей не ответил, и на его мертвенно-бледном лице не промелькнуло ничего живого. Но он приостановился, и я увидел, как он перевел взгляд с Урука на его секиру.
«Ты покойник». Эти слова вспыхнули в моем сознании, холодно, бесстрастно, с такой огромной уверенностью, что зародившаяся во мне надежда поразила меня. Ибо этим мы изменили прошлое. Урук не был пленником во власти фасов.
Тут я увидел, что Урук смеется, хоть и не услышал самого смеха. Эти двое позабыли про меня. Продолжая баюкать сломанное запястье, я кое-как поднялся на ноги. И тут что-то хлестнуло меня по корпусу – одна из корней-веревок обвилась вокруг меня. Потом меня окружили фасы, но не потащили прочь с поля боя, а остались стоять рядом, глядя на своего хозяина и на Урука.
Один из фасов вдруг захрипел и рухнул. Между лопатками у него торчал дротик. Остальные бросились врассыпную или кинулись наземь, спасаясь от выстрелов. Я увидел, как из тумана выбежал серый. Он на миг застыл, глядя на происходящее; язык то высовывался из клыкастой пасти, то прятался обратно. Потом серый двинулся прочь. Похоже, Тарги оказался предоставлен сам себе.
Черный жезл выписал в воздухе узор между Темным лордом и Уруком. Но Урук вскинул секиру и ударил наискось. Он метил не в противника и даже не в его жезл, а рассек воздух в том месте, где засветились красноватые символы. И после удара секиры эти символы расплылись струйками кровавого тумана.
Я мог бы выкрикнуть то, что заполнило мое сознание – в нем грохотали отдельные слоги. Казалось, будто мои мысли рассыпались вдребезги, разбитые и изломанные, прежде чем я мог их сформулировать. Тарги… кто из людей сможет противостоять властным заклинаниям Тарги?
Был один… Толар принадлежал этому времени, его сформировало знание о таких, как Тарги. Толара – но не Йонана. И…
Я Йонан!
Я погрузился в себя, сражаясь с болью и собственным рассудком, разыскивая того, кто не знал ни Тарги, ни Ха-Гарка, ни этого мира. Йонан. У него не было никаких Талантов. Мог ли я в этот миг спрятаться за этим его изъяном, которого стыдился всю свою жизнь?
Моя голова превратилась в поле битвы. Возможно, воля чародея была прицельно направлена на Урука, но часть импульса обрушилась и на мой разум, не давая мыслить ясно. Я сосредоточился сперва на боли, боли руки, запястья, погрузился в нее, сдался ей. И за этими объятиями боли я принялся искать Йонана.
Он стоял на самом пороге смерти, за которым личность уже исчезает. Но я был Йонаном! А над Йонаном давно умершие люди не имели никакой власти, какими бы мощными ни были их Таланты. Я Йонан!
Я пестовал свою боль, используя ее в качестве барьера, а сам тем временем раздувал жизнь в этой крохотной искре из далекого будущего.
– Йонан! – позвал я свое второе «я».
Тарги поднял жезл и направил его на Урука. Несмотря на все мои усилия, каждым нервом своего израненного тела и разумом, который я так старался закрыть от его чародейства, я чувствовал, как Тарги тянет к себе Силу. Она была почти что видимой, эта Сила.
Однако Урук продолжал работать секирой, не прикасаясь ни к чему осязаемому. Возможно, эти непрерывные взмахи позволили ему возвести некий барьер против атак врага. Он медленно двинулся вперед.
Скрюченные руки фасов вцепились в меня и поволокли в сторону, подальше от этих двух поединщиков. Бушующие здесь Силы могли стать смертельными для меньших существ. Я был Йонаном – на миг я отвлекся от моей собственной задачи. Нет, я не осмеливался снова ослабить свою непрочную защиту. Волны этой Силы хлестали по мне, неся с собой черное отчаяние, столь могучее, что, будь я свободен и с Ледяным Жалом в руках, я бы обратил свой меч против себя. Кто может противостоять мыслям, насланным Тарги, повелителем Силы? Кто осмелился враждовать с ним?
Само его тело в тускло-черных доспехах словно раздалось и увеличилось. Глаза Тарги превратились в два пылающих солнца под пасмурным небом. А этот стоящий перед ним человек – да кто он такой, чтобы бросать вызов силе Тарги?! Этот гневный вопрос вспыхнул огнем в моем сознании.
– Кто я такой, Тарги? Я – тот, кого ты сам из меня сделал, – произнес вслух Урук, словно и не соприкасался разумом с чародеем. Инстинкт подсказал мне, что тут кроется какая-то опасность. – На каждое Зло, Тарги, есть свой ответ. Похоже, поэтому мы так связаны. – И он снова взмахнул секирой.
Теперь Темный перестал рисовать в воздухе кровавые руны. Он переложил жезл в левую руку, и я увидел – клянусь, я вправду это увидел! – если, конечно, какое-то чародейство не задело меня и не завладело моим сознанием, – как венчавший жезл череп разинул лишенные плоти челюсти и издал пронзительный вопль.
В этот миг боль, которую я использовал для защиты, сделалась моим проклятием. Она превратилась в агонию и запульсировала в ответ на вопль черепа. И я увидел, что фасы распростерлись на земле; их заскорузлые руки, так похожие на искривленные ветки, были крепко прижаты к ушам.
Замедлился ли взмах секиры Урука? Я не мог этого понять. Теперь Тарги держал свой жезл, как человек мог бы держать легкое метательное копье. Даже та часть меня, что была Толаром, не знала, что произойдет, если оружие Тени дотянется до Урука. Но что оно может оказаться мощнее любой стали – это я мог предположить.
Ледяное Жало… Я посмотрел на меч – серость этого дня и тумана отступала от его блистающего клинка. Но он был так далек от меня сейчас, будто действительно пребывал в другой эпохе.
Ледяное Жало повинуется лишь одному хозяину – не так ли однажды сказал Урук? И насколько же хорошо меч повинуется? Посмею ли я… посмею ли я позволить Йонану отступить, отказаться от достигнутого частичного контроля? Я был уверен, что теперь внимание Тарги сосредоточено на Уруке. Мне приходилось опасаться лишь того, что меня зацепит Силой, направленной против воина с секирой. Толар – и Ледяное Жало. Странно, что я прежде не пытался выяснить, что чужаку внутри меня известно об этом могущественном оружии. Я не знал…
Нет, не так! Толар перехватил власть над моей памятью. Ледяное Жало – одно из Четырех – становилось частью того, кто завладевал им, но лишь в том случае, если оно откликалось этому человеку. О некоторых свойствах этого меча даже Толар лишь смутно слышал.
Воспользовавшись редкостным шансом, я принялся бороться со стеной боли, которую сам же так старательно возвел для собственной защиты. Я снова распахнул дверь Толару.
Хотя вокруг меня толпились фасы и я явно был их пленником, разум мой был свободен от пут. Я всецело сосредоточился на мече.
Ледяное Жало! Из силы моего желания и нужды я свил шнур, прочный и гибкий, как корни-веревки. В этот миг я даже не осознавал, что делаемое мною – далеко за пределами познаний не то что Йонана, но даже и Толара. В мире, где я сейчас пребывал, существовало лишь две вещи: Ледяное Жало и моя воля.
Я много слышал о послушаниях, которые должны были налагать на себя использующие Силу, о многолетних трудах, необходимых для того, чтобы обрести власть над иллюзией и чародейством. Но после этого они могли, направляя энергию в нужное русло, заставлять повиноваться себе саму землю, даже если при этом они могли умереть, сгорев.
Ледяное Жало…
Действительно ли меч засветился сильнее, вспыхнул, словно полоска огня в траве, примятой во время нашей схватки? Я заблокировал все догадки, вообще всё, кроме своего усилия воли, – как будто закрыл все двери в коридоре, чтобы разум сосредоточился лишь на том, что находится на противоположном конце.
Ледяное Жало…
Мне показалось, будто меч принялся расти, превращаясь из людского оружия в меч впору великану. И он начал двигаться…
Едва ощутимая нотка триумфа на мгновение нарушила мою концентрацию, мне пришлось отгородиться от нее. Все, что находилось у меня внутри, что я называл волей, желанием, решимостью – все следовало сосредоточить на том, что я должен был сделать.
Ледяное Жало! Я вложил в этот безмолвный зов все силы, какие только мог собрать, и послал беззвучный приказ, не уступавший могуществом любому Таланту, каким мог обладать Толар.
Меч скользнул вперед, как будто моя мысль и вправду была шнуром или одним из корней-веревок, обвившимся вокруг его рукояти.
Он очутился между Уруком и Тарги. Темный все еще поигрывал жезлом, как копьем, но пока не швырнул его. А нужно ли ему было бросить свое оружие или он просто целился, чтобы выпустить заряд энергии? Уруку пришлось сделать шаг назад, потом второй.
Ледяное Жало!
Я вложил в свой беззвучный приказ последние капли сил, к которым смог воззвать; я даже не знал, что обладаю подобным Талантом, пока не вложил его в это последнее испытание.
Меч дернулся. Его острие приподнялось, хотя сверкающий кристалл рукояти все еще покоился на земле. Она тоже приподнялась – и упала снова; силы слишком быстро покидали меня. Но упал меч на Тарги и вонзился ему в ступню.
Ударил не видимый никому разряд Силы – и вонзился в мой мозг, моими же стараниями раскрытый нараспашку. У меня был лишь миг на то, чтобы подумать – это смерть, а потом все исчезло.
Но если смерть – это ничто, то она меня не забрала. Первой меня отыскала боль, и я не смог отстраниться от нее, меня захлестнула мука. Потом я ощутил, как что-то коснулось моего лба над глазами. Поначалу прикосновение, каким бы оно ни было легким – но при этом и достаточно настойчивым, – добавило мне боли; боль пульсировала, превращая меня в корчащееся животное, которому некуда спрятаться.
А потом от этого прикосновения стала растекаться прохлада, ослабляя пламя терзающих меня мучений. Мало-помалу боль утихла, но оставила меня полным тревоги – я словно боялся, что терзания возобновятся. Но эта прохлада была подобна дождю для иссохшей земли, она впитывалась и придавала мне сил.
Я открыл глаза.
Небо так и оставалось тускло-серым. Но надо мной склонилось чье-то лицо, и мой омраченный, истерзанный разум не мог его вспомнить.
– Урук?
Должно быть, я проговорил это имя непослушными губами, и он понял меня, и видневшийся из-под шлема нахмуренный лоб слегка разгладился.
Память понемногу возвращалась. Я выговорил второе имя:
– Тарги? – И увидел, как Урук нахмурился снова.
– Нас одурачили. Он жив, – произнес Урук вслух, словно соприкосновения разумов использовать не следовало. Я подумал, что понимаю причину – мой мозг был словно весь избит и сотрясен. Возможно, он был изранен не меньше тела и мысленный разговор мог бы свести меня с ума.
– Где?..
– Он в конце концов сотворил иллюзию и сбежал в нее. Но пока Тарги на свободе, безопасности не существует.
– Проигранная Битва?.. – Память снова зашевелилась, и отчего-то стало больно; я скривился.
– Это мы изменили. Когда Тарги бежал, его последователи тоже обратились в бегство.
– Но раньше он умер. – Мои воспоминания путались. А если я пытался мыслить ясно, отделяя одни от других, голова начинала кружиться и мне делалось дурно.
– Не в этот раз. Мы сильно изменили время, товарищ. Но к лучшему ли? – Урук пожал плечами. – Как знать? Все, что мне известно, – с Тарги должны разобраться мы.
– Почему?.. – Я обнаружил, что мне слишком трудно произнести свой вопрос вслух. Но Урук, должно быть, прочел его в том хаосе, где одна память смешивалась с другой.
– Почему он сбежал? Это все ты, Толар. Твой меч в ноге помешал ему произнести заклинание. Он сбился, и Сила обрушилась на него самого, как всегда и бывает при незавершенном чародействе. Он избежал смерти, которую хотел обрушить на нас. Но он достаточно умелый колдун, чтобы выиграть время и закончить свое заклинание. Нам остается теперь лишь идти по его следу, как гончим.
Я закрыл глаза. Сейчас я не мог управлять ни телом, ни измученным мозгом. Я желал лишь одного – снова погрузиться в темноту, и чье-то милосердие даровало мне ее.

6

На мое сломанное запястье был наложен лубок, а вторая рука была обмазана целебной грязью, которой лечились и люди, и животные. Ледяное Жало в ножнах висело у меня на боку. Но мы все еще находились в прошлом – за спиной у нас лежала долина Ха-Гарк, а впереди раскинулась сельская местность.
Хотя тучи ушли и в небе сияло солнце, все равно казалось, будто некая Тень висит над нами, не позволяя солнцу согреть и подбодрить нас.
У Толара больше не было воспоминаний, которые могли бы сейчас помочь мне. Мы изменили ход событий. Я не брел, еле держась на ногах и ощущая дыхание смерти, через созданный Тарги туман, чтобы уничтожить свой меч и умереть без сил и надежды среди камней. Но и в Йонане было слишком мало того, к чему я мог бы обратиться. Хоть я и пытался со всей решимостью изучать военное дело, здесь и сейчас я был все равно что зеленый юнец, еще не побывавший даже в первой битве.
Чуть в стороне от меня стоял Урук, опираясь на свою секиру. И хотя сейчас был белый день, мне казалось, что мой товарищ не видит лежащей перед нами местности; скорее, мысли его были заняты совсем другим.
Часть воинов Ха-Гарка вызвалась поддержать нас, но Урук отказался наотрез. Похоже, охотиться на Тарги нам предстояло вдвоем.
– Он пойдет к фасам, – впервые подал голос Урук, хотя, казалось, по-прежнему не видел ничего вокруг. – Он будет искать свое сердце…
– Свое сердце? – переспросил я.
Кажется, в те мгновения величайших усилий, когда я управлял Ледяным Жалом, я сжег бо́льшую часть воспоминаний Толара, в точности как колдуньи Эсткарпа сожгли свои способности, когда заставили южные горы обрушиться на захватчиков-карстенцев.
Урук моргнул, и его лицо перестало походить на маску задумчивости.
– Сердце – это часть его самого, вложенная в талисман, средоточие его Силы. Он не стал бы рисковать им в битве даже против нас, хоть и считал нас ничтожествами по сравнению с собой. Но если Тарги хочет восстановить свою Силу, ему придется воспользоваться этим талисманом, чтобы восполнить потраченное.
– Так что, нам надо к фасам? Под землю?
Урук снова моргнул.
– А куда же еще? Но если мы сделаем это, то угодим прямиком в ловушку. Он будет ждать нас, подготовит засады и расставит свои силы так, чтобы одолеть нас. Он уже соорудил лабиринт, сквозь который не может проникнуть никакая путеводная мысль. И он будет стремиться захватить нас во плоти или хотя бы ту нашу часть, которую он больше всего стремится контролировать, – наши умы. Это спор высших Сил, дружище. Результат с легкостью может оказаться и в нашу пользу, и наоборот, – возможно, второе даже более вероятно.
– Раньше, когда его тело умерло, – размышлял Урук, – его беспомощная внутренняя сущность оказалась заперта там, где он ее спрятал. Я помню. – Секира в его руках немного передвинулась. – Как ты думаешь, почему он оставил меня живым в той колонне? Ему требовалось тело, но фасы каким-то образом подвели его с этой затеей. Возможно, именно поэтому они похитили твою деву из Долины – потому что почувствовали в ней намек на Дар, который мог помочь совершить то, что было не под силу им самим.
Я живо вспомнил ту сцену, которую мы с Тсали увидели в пещере, когда Крита, пребывавшая во власти какого-то заклинания, стояла перед колонной, что служила тюрьмой Уруку. Не было ли это частью попытки переноса, о которой так откровенно говорил сейчас Урук?
Теперь я тоже подумал о корнях, повиновавшихся обитателям подземелий, о темноте в их норах, о том, что у нас не было проводника. На другой чаше весов лежала – и перетягивала – моя уверенность в том, что Урук совершенно прав: мы обязаны уничтожить Тарги – в этом времени или в ином. И похоже, сама судьба решила, что это должно произойти в прошлом.
Мое забинтованное запястье… Я мог уже держать Ледяное Жало в исцеленной левой руке, но ею я владел гораздо хуже, чем правой. И в случае любого внезапного нападения я, несомненно, окажусь помехой. Однако этот меч, как я уже убедился, был действенным оружием против фасов.
– Когда мы выступаем? И куда?
Собственный голос показался мне усталым. Это явно спрашивал Йонан, который слишком мало знал и которому очень не хватало уверенности в своих силах.
– Немедленно, – ответил Урук. – Ледяное Жало может учуять вход в любую пещеру фасов. Я помню, что они сейчас вгрызаются в эти горы, возможно, стараются ослабить саму земную твердь под ними, чтобы исполнить приказ и покончить с Ха-Гарком.
Это было похоже на правду. Я мимолетно подумал о старой легенде, в которой кто-то – или что-то – громко протрубил и стены Ха-Гарка рухнули. Если под этими стенами действительно находилось переплетение туннелей, такое вполне могло произойти.
Так что мы отправились в путь с того места, которое было скрыто туманом во время битвы в Долине. Тела наших погибших уже были собраны, возложены на почетный костер и стали чистым пеплом.
С Темными поступили так же, но им не оказывали никаких почестей, ибо все знали, что некоторые Темные лорды способны поднимать мертвых, но никакой дух не возвращался, чтобы отразиться в пустых глазах. Скорее, восставшие мертвецы были неуклюжими инструментами, которые трудно было использовать, потому что за исполнением любой порученной им задачи надо было непрерывно присматривать.
Серые, монстры – причем среди них были люди, столь похожие на тех, кого я знал всю свою жизнь, что я просто не догадался бы, что они продались Великой Тьме.
Хотя трупы уже убрали, поле боя все еще было усеяно оружием, которое следовало собрать, и группа жителей Ха-Гарка как раз занималась этим. Они посматривали на нас, но никто не спрашивал ни куда мы идем, ни что собрались делать.
Почва была испещрена множеством следов; часть из них была оставлена копытами, другая – когтистыми, получеловеческими ногами серых. Еще там были канавы, покрытые внутри слизью и мерзко воняющие, как будто те, кто оставил эти следы на некогда чистой земле, ползали на животе на манер гигантских слизняков.
Урук совсем недолго шел по отчетливым следам тех, кто бежал с поля битвы. Я был уверен, что он направляется к цепочке холмов, маленьких по сравнению с горами, что окружали оставшуюся у нас за спиной Долину, но достаточно высоких, чтобы служить ориентиром.
И на одном из холмов, как я заметил в свете неяркого и капризного солнца, стояли три высоких камня; они напоминали кряжистые стволы деревьев, чьи ветви давным-давно были сорваны бурей. Это не был тот глянцевитый голубой камень, что отмечал «безопасные» островки. Скорее уж, этот камень, пористый и ржаво-красный, был странен для глаз.
Я поймал себя на том, что мне эти камни не нравятся, и чем ближе мы к ним подходили, тем сильнее делалось мое отвращение и беспокойство. Мне приходилось то и дело сглатывать, как человеку, борющемуся с приступом тошноты. Ледяное Жало – я достал его из ножен и неуклюже держал в левой руке – продолжало светиться, и свет его был отчетливо виден даже в лучах солнца. Теперь же я чувствовал идущее от его рукояти предупреждение.
– Куда?.. – осмелился я нарушить царящее молчание.
Но Урук не ответил и даже не взглянул в мою сторону. Он двигался размашистым, но нарочито неспешным шагом. Однако же на холм к этим зловещим колоннам он поднялся безо всяких колебаний.
Ледяное Жало в моей руке повело. Пока я поднимался вверх по склону, пытаясь не отстать от воина с секирой, острие меча опустилось. Я видел, как Мудрые женщины ищут воду или находящиеся под землей металлы, как прутья вращаются в их руках сами собою и указывают на нужное место.
Казалось, что этот вневременной меч стал действовать подобным образом. Моих сил просто не хватило бы на то, чтобы заставить его подняться и не смотреть на землю у подножия красных колонн. Урук снова оказался прав. Меч Проигранных Битв стал нашим проводником.
Я заметил, что Урук прошел мимо первой колонны очень осторожно, как будто опасался коснуться запретной поверхности рукой, или доспехами, или краем одежды. У второго камня он остановился. Ледяное Жало в моей руке указало на землю у меня под ногами. Мне приходилось бороться с клинком, чтобы удержать его; металл словно обладал собственной волей и желал вонзиться в этот пятачок земли.
Губы Урука искривились, но улыбка больше походила на оскал.
– Ну, что я говорил? – сказал он. – Мы нашли то, что искали, – дверь в подземелье. Но я думаю, подобные двери не для осторожных. Нам лучше было бы найти собственный вход на тропы Тарги. Попробуй проследить, отходят ли они куда-то от этой точки.
Поборовшись с мечом, я наконец заставил его отвернуться от той точки, куда ему, похоже, так не терпелось воткнуться. Урук обошел первую из трех колонн и посмотрел на противоположный склон холма. Потом отступил на шаг, чтобы позволить мне взять инициативу на себя.
Меч продолжал указывать на землю, и Урук издал нечто вроде хриплого смешка.
– Значит, здесь.
Он оглянулся, оценивая расстояние от последней колонны. А потом коротко кивнул, словно отвечая на собственный непроизнесенный вопрос. Вскинув секиру, он ударил по склону холма со всей своей мощью.
Лезвие секиры глубоко ушло в землю, рассекло дерн и расшвыряло комья. И во второй, и в третий раз Урук обрушил удар на склон холма. В четвертый раз он прорубил небольшое отверстие, и земля посыпалась во вскрытую им дыру.
Вскоре секира расчистила достаточно места, чтобы я смог лечь на землю и медленно опустить Ледяное Жало в образовавшееся отверстие. Солнечный свет туда почти не проникал, но в сиянии клинка стало видно, что это, скорее, не пещера, а туннель, достаточно большой, чтобы мы могли по нему идти.
Я сделал глубокий вдох, быстро выбросил из головы все мысли о том, что я вообще не смогу идти, взял Ледяное Жало в зубы и, протиснувшись сквозь дыру, очутился в тесном пространстве. В затхлом воздухе сильно воняло фасами, но никаких признаков засады не было. Я поспешил отодвинуться, уступая Уруку место для спуска.
Местами проход крепили мощные корни, уходящие глубоко в землю, а в помощь им были вделаны грубо обработанные куски камня, как будто для обитателей подземелий было важно сохранить этот проход открытым.
– Тьфу! – сплюнул Урук. – Ну и вонь!
Как оказалось, проход не был рассчитан на гостей вроде нас. Нам пришлось согнуться в три погибели, но мы все равно то и дело задевали плечами свод, и тогда с него начинали течь зловещие струйки земли. Я старался не думать о них. Здесь Урук снова шел первым, как будто точно знал, куда нам нужно.
Когда дыра осталась позади, нашим единственным источником света стало Ледяное Жало. Я поднял его повыше, чтобы неяркий блеск мог осветить дорогу и моему спутнику. Земля у нас под ногами была плотно утоптана, как давняя звериная тропа, и везде воняло фасами.
Мы прошли не так уж много, когда коридор завершился дырой, напоминающей колодец. Урук опустился на колени и пошарил внутри осыпающегося отверстия.
– В стене есть выемки, – сообщил он шепотом. – Неглубокие, но уцепиться можно. – С этими словами он повесил секиру на плечо и осторожно принялся спускаться в темное отверстие. Я взял Ледяное Жало в зубы, зная, что не смею потерять даже тот неяркий свет, что давал нам меч. Но я дождался тихого шепота Урука и лишь после этого решился перевалить через край и начать нашаривать эти узкие опоры.
Вниз, вниз, вниз – у меня уже заболели челюсти, сжимающие меч. Потом боль растеклась по напряженному телу – плечам, рукам, пальцам рук и ног, ступням. А спуску, казалось, так и не будет конца. Я боялся, как бы не задохнуться и не выронить меч, выблевав свою последнюю трапезу из-за здешней вони. Но я упорно держался, сведя весь свой мир к двум вещам – держать Ледяное Жало наготове и отыскивать точки опоры, одну за другой.
Спуск казался бесконечным – но, возможно, путник, не пребывающий в таком напряжении, как мы, не увидел бы в нем ничего особенного.
В здешних стенах было больше камня, но эти камни пересекали опоры-корни. И камень стен, похоже, был грубо обработан – по крайней мере, самые серьезные естественные выступы кто-то стесал. Мы больше не пробирались вниз – сам проход становился все более пологим. Было ясно, что мы быстро спустились на изрядную глубину.
– Стой!
На самом деле, я не нуждался в этой команде Урука. Толар не совсем еще умер во мне, и ощущение присутствия чего-то злого было таким сильным, что моя рука метнулась к рукояти Ледяного Жала, готовясь к нападению. Я увидел впереди нечто светящееся – клубящиеся завитки, напомнившие мне тот туман, в котором Тарги прятал свое войско. Вот только здесь свет был частью тумана, и вздымающиеся клубы отливали зеленым, наводя на мысль о далеко зашедшем разложении. Тем временем зловоние сделалось даже отвратительнее запаха фасов.

7

Смех Урука заставил меня вздрогнуть – мне эти пряди тумана казались воистину зловещими. Однако в его смехе звучало презрение. А эти струйки тянулись к нам, словно щупальца морского чудовища, наподобие тех, с которыми сулькарцы встречались на дальнем юге. Но Урук быстро перешел от смеха к негромкому пению.
Я видел  его слова. Не знаю, что за волшебство было тому причиной, но от его слов в здешнем полумраке возникали голубые искры; они лились с губ Урука потоком, потом растекались в стороны и собирались в светящееся пышное облако. Урук решительно двинулся вперед, и я волей-неволей последовал за ним.
Потом блестящие голубые искры встретились с одним из угрожающих щупалец тумана. Что-то ярко вспыхнуло. Туман проворно отдернулся и вернулся к основной массе; та сделалась непрозрачной и становилась все темнее, по мере того как к ней подтягивалось все больше безымянного вещества.
Теперь это был уже не туман, а колышущаяся фигура; она словно не знала, какой облик ей принять. От фигуры исходило ощущение опасности; она материализовалась стремительно, как удар. Но если эта неведомая сущность думала, что застанет нас врасплох, она быстро убедилась в своей ошибке. И хотя она бросилась на каменный пол у нас под ногами и попыталась подползти к нам, голубой туман рухнул тоже.
– Эй, Тарги! – Урук больше не пел. Теперь он говорил как человек, бросающий вызов своему врагу. – Ты никак вообразил, что я уже сделался твоей игрушкой? Сокрушительница Шлемов, – он впервые назвал свое оружие по имени, – не людьми выкована. Тебе следовало бы это знать.
Туман померк.
Урук кивнул.
– Он, должно быть, сильно потрясен, – задумчиво сказал он. – Тарги не из Великих, как и я. Но я бы сказал, он считает, что лучше владеет Темной Силой. – Голос Урука сделался резче. Он требовательно спросил: – Как он умер? В то время, которое мы знали.
Я покопался в памяти Толара. Тарги… Видел ли Толар его смерть? Или только слышал, как о ней сообщили, прежде чем собственная тяжкая рана погнала его прочь с поля битвы? А потом я заговорил, но неуверенно, запинаясь, потому что картины в моей памяти были очень смутными и далекими.
– Он умер от удара секирой. Они подняли крик, когда обнаружили его тело, – это я помню.
– От удара секирой, – повторил Урук. – Тогда…
Я знал, что́ его беспокоит. Если это его Сокрушительница Шлемов в тот раз покончила с Тарги, то может получиться, что, убив его снова, мы ничего не выиграем. Если только не сумеем при этом добраться до того вместилища Силы, где Тарги – или его истинная сущность – мог найти безопасное убежище.
– Он будет стремиться воспроизвести ход событий, – сказал Урук, на этот раз словно бы сам себе. – Значит…
Путь вперед скрывала темнота. Почти нематериальное извивающееся существо исчезло. Однако мы не теряли бдительности, и правильно. Из темноты снова донеслось шуршание: корни-веревки ползли по камням, чтобы опутать нам ноги. Урук заработал секирой, да и я вполне мог колоть эти змееподобные извивающиеся темные веревки левой рукой.
В полумраке разразилась настоящая бойня. Ни фасы, ни их веревки не могли всерьез противостоять нашему оружию, когда мы стояли спинами к стене коридора, и взмахи сияющего металла несли смерть. Меч рычал, словно волк, рвущийся к глотке добычи. А Сокрушительница Шлемов хоть и не рычала, но зато почти что пела, рассекая воздух. А фасы то пронзительно вопили, то хрипели.
Голос Урука перекрыл весь этот шум.
– Хватит! – скомандовал он. – Тарги использовал их, чтобы выиграть время – и нельзя допустить, чтобы он это время получил. Он думает, что будет в безопасности в том месте, которое он для себя приготовил, значит, надо настичь его, пока он не укрепил свою защиту.
И мы, покинув свое место у стены, перешли в атаку. Урук выкрикнул древний боевой клич Ха-Гарка. В этом тесном пространстве его голос оглушал, а яростный свет превращал оружие в наших руках в живое пламя.
Фасы дрогнули. Я издавна знал, что они лишь в темноте чувствуют себя уверенно и бьются хорошо. А здесь осталось лежать достаточно их мертвецов – в основном сокрушенных Уруком, – чтобы лишить их мужества. Мы не знали, снял ли Тарги заклятие, принуждавшее фасов атаковать нас. Но когда мы двинулись вперед, они обратились в бегство. Одни бросились влево по проходу, другие отступили вправо.
Урук двигался стремительно. Он не мог бежать в такой темноте, но шагал размашисто, насколько позволяла теснота и постоянное опасение споткнуться. Я шел следом, но часто оглядывался, проверяя, не преследуют ли нас вернувшиеся фасы.
В мое время фасы смазывали наконечники своих копий ядом. Но у копий, через которые мы переступали, – иногда зажатых в руках хозяев, которым уже не суждено было их поднять, – цвет наконечников был самый обыкновенный. Хотя бы в этом нам повезло.
Трижды коридор разветвлялся, и всякий раз Урук без колебаний выбирал, куда сворачивать. Я не задавал вопросов, но почему-то был уверен, что он знает, куда идти.
Так мы окольными путями добрались до одной из тех пещер, через которые я некогда проходил вместе с Тсали – ну, либо она была настолько на них похожа, что и не отличишь. Сталагмиты искрились, как хрусталь, когда на них падал свет Ледяного Жала. Я бы наверняка заблудился среди многообразия этих древних каменных наростов, но мой товарищ даже не притормаживал, чтобы отыскать дорогу. Я заметил, как Сокрушительница Шлемов в его руках чуть качнулась. Возможно, она действовала как иголка в чаше – при их помощи сулькарцы находили путь в море.
Так мы наконец добрались до очередного проема в стене. Я наверняка проглядел бы эту щель, почти перекрытую каменной глыбой, – в нее надо было осторожно протискиваться. За ней оказался очередной узкий туннель, только стены на этот раз были гладко обтесаны, и на них временами встречались незнакомые мне рунные надписи. Но от них словно исходил холод, проникающий в самую душу и наполняющий ее смятением и отчаянием. Лишь теплая рукоять меча в моей израненной ладони помогала бороться с этим наваждением, подтачивающим мое мужество.
Урук замедлил шаг. Он шел, высоко подняв голову, – этот проход не был тесным, как любили фасы. Его прорубили люди или кто-то им подобный.
– Теперь… – еле слышно выдохнул Урук, – теперь, человек, бывший некогда Толаром, мы победим или погибнем. Тарги был уверен, что ни один человек, рожденный в Свете, не может сюда добраться. Но мы пришли. И, почувствовав, что его приперли к стене, он бросит на нас все свои Силы…
И едва он произнес последнее слово, как на нас обрушился удар из пустоты. Это было так, как если бы гигантская и всемогущая рука ударила меня в грудь, отбросив прочь. Я отчаянно взмахнул Ледяным Жалом – я не видел ничего осязаемого, но чувствовал, что должен что-то делать или меня одолеют и я окажусь совершенно беспомощен.
Урука тоже отбросило, но лишь на пару шагов. Он немного пригнулся и расставил ноги пошире, словно твердо решил не отступать более ни на шаг. Я попытался скопировать его стойку. Более того, я изо всех сил устремился вперед, чтобы встать с ним рядом.
Давление продолжалось. Мне не удалось продвинуться ни на шаг, – увы, я отступил еще на два. Меня захлестнул гнев, мрачный и непреклонный, – никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Это был гнев истерзанного отчаянием Толара, с которым я соприкасался. Толар. Мне следовало снова обратиться к этой сокрытой части меня, которую возродило Ледяное Жало.
Урук же продвигался вперед, напоминая человека, пробирающегося через вязкую грязь. Шаги его были короткими – но он шел! Он шагал! Я уперся плечом в стену, к которой меня отшвырнуло последним ударом. Теперь я держал меч в правой руке, а левую вытянул вперед. И как я прежде нащупывал точки опоры при спуске, так теперь прижал кончики пальцев к рунным надписям. Мало что мне давали эти зацепки, но все же я снова двинулся вперед – медленно, шаг за шагом, как Урук.
Возможно, его древнему врагу было не так просто разделить свою Силу и он не мог удерживать на расстоянии нас обоих одновременно. И потому мы мало-помалу выигрывали. Кольчужная бармица моего шлема покачивалась; тяжело дыша, я сосредоточился на своей схватке, на продвижении вдоль стены.
Урук справлялся лучше – его шаги делались длиннее. Глаза под грозным гребнем-драконом пылали.
Так мы пробивались вперед по туннелю – бесконечно долго, как нам представлялось. Казалось, что давление чужой Силы не ослабнет никогда. Я задыхался, в ушах гремел стук собственного сердца. Вперед… Вперед!..
А потом давление исчезло так же быстро, как прежде развеялся туман, в промежутке между двумя вдохами. Я потерял равновесие и упал на одно колено. Урук пошатнулся, но уже на следующем шагу восстановил равновесие.
Продолжая держать секиру перед собой, он бросился вперед, и я за ним следом.
Мы очутились в зале, заполненном зеленовато-серым свечением, – я знал, что оно отмечает место сосредоточения Темных Сил. Здесь были не сталагмиты, а скорее колонны, которым придали форму пугающих фигур, монстров и людей, причем казалось, что люди охвачены невыносимой мукой, от которой не избавит и конец времен.
Между этими колоннами – я лишь раз взглянул и больше не смог, один лишь взгляд на них пробуждал во мне такой страх, что я боялся с ним не совладать, – шел широкий центральный проход, и Урук устремился по нему прямо в центр зала.
Возможно, это был храм. Не знаю, какому богу или какой Силе здесь поклонялись, но породило их не преклонение моего народа. Здесь колонны образовывали круг, и в его центре, на полуколонне ржаво-красного цвета лежал хрустальный череп.
А у подножия постамента бесформенной грудой валялся человек, которого я видел на поле боя, – Тарги. Невидящий взгляд широко распахнутых глаз был устремлен вверх, а тело обмякло, словно он только что умер.
Но в той части хрустального черепа, где должен был бы располагаться мозг…
Я не мог оторвать взгляда от водоворота ярких красок, хоть на них и больно было смотреть. Они бурлили, переплетались – и таили в себе какой-то смысл. Я чувствовал, что стоит мне посмотреть на них еще чуть-чуть, и этот смысл откроется мне. И это станет величайшим из моих деяний. Я стану избранным. Никто из людей не сравнится со мной. Я буду править. Править!..
Я увидел, как Урук переступил лежащее на полу тело и поднял секиру. Урук. Он уничтожит. Он… Это он здесь враг! Убить! Убить!
Мой удар оказался слабым лишь потому, что незажившее запястье не повиновалось мне. Ледяное Жало со скрежетом проехалось по обтянутому кольчугой плечу Урука. Но этого хватило, чтобы секира отклонилась. Вместо черепа она лязгнула о колонну.
Череп на постаменте покачнулся, и цвета внутри него забурлили еще неистовее. Отдача от плохо нацеленного удара чуть не заставила меня выронить меч. Я с трудом удержал его.
Урук! Он опасен! Пока он жив… пока он жив…
Череп обратил на меня взгляд пылающих глаз.
«Впусти меня, друг! – вспышкой боли ворвался в мое сознание убедительный голос. – Мы сможем покончить с ним – вместе».
Секира Урука взметнулась снова. Я был ему не противник, даже с Ледяным Жалом…
«Бей ниже! – настаивал некто у меня в мозгу. – Видишь, там, под рукой, уязвимое место! Ударь его в сердце! А потом… Йонан!»
Я пошатнулся, схватился за голову и закричал от раздирающей ее боли. Меч повис в опущенной руке, его острие указывало на каменные плиты у нас под ногами.
«Йонан! – донесся до меня тот же зов. – Бей! Ну же!»
Веление этого давящего иного хлынуло в мой разум. Я смутно осознавал или догадывался, что происходит…
Я поднял меч – и опустил, в основном за счет его же тяжести. У меня самого почти не осталось сил. Ледяное Жало обрушилось прямиком на макушку черепа.
Моя голова взорвалась от боли. Я отбросил меч, упал на колени, схватился за голову и застонал.
Я не видел, как Урук снова занес секиру. Но я услышал лязг, с которым она врезалась в череп, пробила его, раздробила, словно это действительно была древняя кость. В моей голове творилось сущее безумие – или это я сходил с ума. Должно быть, тварь, пытавшаяся овладеть мною, увидела, что произошло. С невнятным бормотанием я рухнул ничком, а болезненный, обжигающий глаза свет кружил, окутывая меня.
Я никогда не узнаю, как долго на меня давила воля Тарги. Но где-то еще оставалась частица Йонана, отступившая в укрытие. И теперь эта частица меня прежнего вышла из укрытия, наверное, от отчаяния. Я оцепенел и застыл, но все же был еще жив, и путы Тарги больше не сковывали меня. Я собрал остатки воли и попытался шевельнуть рукой, просто чтобы доказать, что мне это по силам. А потом кое-как встал, невзирая на боль во всем теле.
Меня окружал очень серый свет, и он внушал страх, хотя в нем осталась лишь тень той угрозы, что витала здесь раньше. Неподалеку лежал Урук, а за ним, там, где прежде валялось покинутое тело Тарги…
Неужели эти обломки крошащихся костей, этот прах действительно когда-то был человеком или хотя бы его подобием? От хрустального черепа, господствовавшего в этом зале и пытавшегося завладеть нами, не осталось даже осколка. Но я увидел еще кое-что – рукоять меча без клинка, такую же тускло-серую, как и свет вокруг.
Я подполз к Уруку. С его секирой ничего не случилось. Она осталась целехонька, и Урук так и сжимал ее в руке. Я нащупал у него на шее пульс. Он был жив. Я нашарил на поясе фляжку с водой, отстегнул, устроил Урука так, чтобы его голова опиралась на мое плечо, и тонкой струйкой принялся лить воду ему в рот. Наконец он сглотнул, закашлялся и открыл глаза.
На миг он уставился на меня так, словно впервые видел. Потом нерешительно спросил:
– Толар?
Я покачал головой. Отложив фляжку, я дотянулся до рукояти меча и показал ему.
– Я Йонан – ты сам меня призвал.
Губы Урука дрогнули в едва заметной улыбке.
– И ты вернулся и спас нас. Каким бы великим чародеем ни был Тарги, а контролировать еще не рожденного не смог. Так, значит, Ледяное Жало покинуло тебя, к добру или к худу?
Внутри у меня забурлил смех.
– Я думаю, к добру. Хватит с меня зловещего оружия и древних битв, хоть проигранных, хоть выигранных. Я намерен творить будущее.
Тут я вспомнил – мы всё еще в прошлом? Лишь прах Тарги позволил мне надеяться, что смена времен завершилась.
Урук, должно быть, заметил, как я взглянул на почти исчезнувшие останки, и понял мою мысль.
– Я думаю, мы в твоем времени, Йонан, ставший чем-то бо́льшим. По крайней мере, Тарги мертв. А сокрушение его Силы вполне могло выбросить нас обратно. Если это так, мы все еще можем пригодиться Эскору. Ну что, попробуем выяснить?
Рукоять Ледяного Жала была мертва. Я чувствовал, что он никогда больше не сыграет никакой роли в людских замыслах и интригах. Я положил ее на широкое основание постамента, на котором прежде возлежал череп. Тарги попытался меня использовать. И не сумел. Пускай никто, кроме меня, этого и не видел, но я этого не забуду. Я – не Толар, но некая его часть навсегда останется со мной, оттачивая мою сущность и делая ее лучше, как заботливый воин точит свое оружие. Я не могу этого отрицать, да и не хочу. Но я был Йонаном – и этого я тоже не хочу ни отрицать, ни забывать.
Возможно, время действительно вынесло нас обратно – так многое выносит на берег прилив. Если это правда, будут другие мечи и другие битвы, и будет новая жизнь, и я должен отыскать свое место в ней и познать себя глубже, чем способна понять бо́льшая часть людей.
– Время было, время есть, время будет, – сказал Урук. Нет, не сказал – слова возникли у меня в сознании. И меня захлестнула пьянящая радость. Моя давняя мечта исполнилась, и за это мне следовало поблагодарить Толара. Я встал и протянул руку Уруку, чтобы помочь ему подняться.
Время будет – эти слова пели в моей душе, пробуждая нетерпение. Ледяное Жало больше не держало меня, и меня ждал весь Эскор!

Часть III
Меч Тени

1

Ночь была тиха – ни шороха, ни звука, но мне казалось, что на грани слышимости и видимости что-то движется. Я крепко сжала ладони и стала дышать глубоко и медленно, призывая на помощь не только мужество, но и ту странную часть моего разума, которую я никогда не понимала, хотя всегда, даже в раннем детстве, осознавала ее присутствие. Мне казалось, что она могла бы изменить для меня весь мир, если я сумею использовать ее должным образом. Но научить меня было некому, и приходилось полагаться лишь на свое чутье, весьма несовершенное.
Я посмотрела на свои сжатые руки. Я видела их липкими от глины и… нет, я не собиралась об этом думать. Если слишком глубоко погрузиться в воспоминания, можно открыть дверь – наподобие самых страшных Ворот Древних – тому, что рыщет снаружи.
Но там таились те, кто сейчас подбирался ко мне. Они были готовы убрать защиту, которой страшилась Тень, чтобы окружить меня своей собственной защитой. Во мне таился изъян. И этот изъян, неведомо насколько сильный и опасный во время моего бодрствования, был частью моих снов и иногда делался настолько силен, что я резко просыпалась и лежала, вся дрожа и думая, что́ я могла натворить, пока мой разум спал.
В моем народе на многих женщинах лежит это проклятие. Большинство сказало бы, что это благословение – но только не я. В Эсткарпе тех, у кого есть Дар, выявляли в малолетстве и забирали для обучения, причем учили и всем мерам предосторожности, необходимым тому, кто имеет дело с Силой, пусть даже в самой малости.
Но я родилась во времена хаоса, мой народ бежал из Карстена через горы, ведь мы были последними потомками Древней расы и правитель Карстена объявил нас вне закона. И даже если бы нас оставили в покое, я могла так никогда и не освоить свой необъяснимый Дар, потому что в Карстене не было колдуний, способных отыскать и обучить себе подобных. Живущие среди нас Мудрые женщины не связывались с более мощными Силами – лишь с меньшими, ибо несли в себе лишь долю Дара.
Меня вырастила леди Крисвита после того, как моя мать и ее сестра умерли от болезни – как я теперь думаю, по своей воле, потому что мать не могла жить в мире, где ее супруг мертв. Говорили, что после родов она отвернулась лицом к стене и даже не взглянула на меня. Одно можно сказать точно: мой отец погиб, защищая ее во время бегства от банды орудующих на границе карстенских налетчиков.
Но леди Крисвита была великодушна и нашла для меня уголок в своем сердце. И в эти неспокойные времена она заботилась не только обо мне. Еще был Йонан, сын ее близкой подруги, наполовину сулькарец, наполовину потомок Древней расы. А ведь еще был ее собственный сын, Имхар, наследник Дома, леди Далхис и леди Миган – они обе были старше и еще в юности вышли замуж за вассалов лорда Хорвана. Но я была другой…
Сперва они думали, что я наделена лишь целительским Даром. Я могла посмотреть на человека или зверя и каким-то образом увидеть поразившую их болезнь. А с животными у меня было некое родство, и потому со временем я не смогла есть мясо и хорошо относиться к охотникам. Но этой своей тайной я ни с кем не делилась.

Когда колдуньи Эсткарпа совершили свой последний и величайший подвиг, передвинув силой своей объединенной воли сами горы и отгородившись от Карстена, казалось, что нас ждет новая, более мирная жизнь. Война шла, сколько я себя помню, и очень странной казалась наконец-то простиравшаяся перед нами мирная жизнь.
И я задумалась: а как теперь будут жить люди вроде Имхара? Ведь он был рожден для войны и не знал ничего другого – да и знать не хотел, я уверена. Я очень мало знала о нем, хотя он должен был стать моим супругом и тем самым надежнее объединить наш род. Но мне казалось, что это мало для него значит, и я беспокоилась.
Наши отношения с Йонаном были куда более дружескими, чем с Имхаром. Он был потомком двух рас, словно бы созданных для того, чтобы держать в руках оружие и мериться силой с врагами, однако же сам ни на один из них в этом не походил. Он не покладая рук учился владеть мечом, стрелял по мишеням из дротикометов и старался делать все, чего ожидают от мужчины его лет. Однако же со мной он говорил о другом – о древних легендах и странных историях. Возможно, он и сам мог бы стать песнетворцем, да вот только его неуклюжие пальцы справлялись с арфой куда хуже, чем с мечом. Впрямь можно было подумать, что смешение рас в нем каким-то образом исказило, умалило того человека, каким он должен был бы стать.
Что бы случилось с нами, останься мы в Эсткарпе? Время от времени я думала об этом. Может, я вышла бы замуж за Имхара и никогда не узнала о своих сокрытых способностях? Сделало бы это неведение меня счастливее? Иногда мое сердце говорило: «Да». Но что-то в глубине души противилось такому исходу.
Однако же, когда мы строили поместье рода, с востока к нам пришел некий юноша. И его рассказ о том, как в нас нуждаются, столь сильно зацепил наши умы, что мы, почти не подумав, пустились не просто навстречу неизвестности – навстречу войне, более мрачной и темной по сути своей, чем все известные нам прежде схватки.
Так мы пришли в эту Долину среди гор. И я почувствовала себя растением, внезапно обретшим солнце, воду и питательную почву. Ибо я встретила Владычицу Зеленой Долины, ту, которая звалась в наших древних сказаниях множеством имен, но в нынешнее время отзывалась на имя Дагоны. Она и ее народ не принадлежали к нашей расе, а может, и к нашему виду, но они были человекоподобны. И они поддерживали родственные и дружеские отношения с теми потомками Древней расы, которые не осквернили себя сделками с Тенью.
Мы с Дагоной при первой же нашей встрече мгновенно осознали, что идем одним путем. Она приняла меня в свою свиту, и я впервые узнала, как много мне нужно постичь и как мало я могла дать другим из-за отсутствия этих знаний. Я была словно томимый жаждой путник в пустыне, которому предложили фляжку с холодной водой. Но я знала, что мне, как и страдающему от жажды, нужно пить медленно, по глоточку. Потому что Дар, от которого требуют слишком много, мог обратиться против своего носителя.
Долина была осажденной крепостью – крепостью Силы в окружении Тени. В этом краю, Эскоре, во множестве бытовало древнее Зло, творение адептов, решивших, что для них законы Дара не писаны. Их прогнившие души наслаждались, извращая природу. И оно, это Зло – хотя, возможно, и изрядно ослабевшее со временем, – теперь пробуждалось и собиралось с силами, чтобы восстать снова.
Внутри Долины, как нам говорили, было безопасно. Ее охраняли столь сильные руны Света, что сюда не могло проникнуть ничто, несущее на себе нечистую метку Тени. И все же наши люди – вместе с теми, кто не был человеком, но оставался верен Свету, – патрулировали вершины гор и отгоняли нападавших, старавшихся взобраться на утесы и напасть на нас.
А потом однажды утром я проснулась, а руки мои были в глине, точно такой, какую я видела на берегу ручья. И мне было не по себе. Я чувствовала себя виноватой, как человек, открывший двери врагу. А еще я не могла сказать об этом ни леди Дагоне, ни моей приемной матери. Но мне было чем заняться. Йонан получил травму в горах – и мог бы умереть, если бы человек-Ящер Тсали не нашел его в той расщелине, куда он провалился и застрял.
Я радовалась, что должна лечить его лодыжку, и старалась найти себе побольше дел. Потому что хоть я и смыла ту глину со своих рук, мне казалось, что моя плоть по-прежнему запятнана, и это беспокойство продолжало жить в том уголке разума, куда я его заперла. Трижды я пыталась рассказать об этом и всякий раз обнаруживала, что не могу произнести ни слова. Тревога моя росла, и я воспользовалась умениями, которым меня обучила Дагона, но все еще не догадывалась, что Сила Тени преодолела нашу защиту.
Но той ночью мне не хотелось ложиться спать. Я даже хотела, чтобы за мной кто-нибудь присмотрел, но обнаружила, что не в силах попросить об этом.
Этот сон пришел ко мне так внезапно, будто я прошла сквозь какую-то дверь. И он был настолько ярким и достоверным, таким реальным, что в тот момент все, оставшееся позади, больше походило на сон или видение, чем место, куда я попала.
Это был зал, не похожий ни на какой другой зал в Эсткарпе – разве что в древнем Эсе могло найтись нечто подобное. Стены уходили так далеко, что терялись в полумраке. По обеим сторонам стояли высокие колонны, высеченные в форме чудовищ. Здешний зеленовато-желтый свет исходил не от солнца и не от какого-либо светильника, но сами колонны сочились им, и в этом свете все было прекрасно видно.
Там кто-то ждал… кто-то, с кем я должна была встретиться.
Я перепорхнула к отчетливо различимому проходу – я не шла, как обычно, скорее, меня словно несло по воздуху, невесомую, не имеющую сил сопротивляться. Проход завершался круглым пространством. И там в центре, на постаменте лежал череп, размером с настоящий. Казалось, что он вырезан из чистейшего хрусталя. Но ту часть, где должен был бы находиться мозг, заполнял бурлящий и пляшущий радужный свет, и каждый оттенок то тускнел, то разгорался ярче, то перетекал в другой.
И у этой колонны, положив руку на основание постамента, стояла женщина. Она чем-то походила на народ Дагоны, но она меняла цвет. Ее волосы то вспыхивали почти что алым, то темнели, делаясь каштановыми, а кожа в одно мгновение была цвета слоновой кости, а в следующее – уже золотистой от загара. Однако же я знала, что она не из Долины.
Эта женщина излучала Силу, и казалось, будто она направляет эту Силу прямиком на меня. И хотя ее цвета непрерывно изменялись, лицо оставалось застывшим. Полные губы были изогнуты в легкой загадочной улыбке, словно она размышляла о каком-то знании, которым ни с кем не собиралась делиться.
Ее тело было облачено лишь в клубы тумана, который тоже пребывал в непрестанном движении, открывая то грудь с темно-красными сосками, то гладкое бедро, то мягкий изгиб живота. В этом блуждании одежды было что-то чрезвычайно похотливое – и вызывало смутное беспокойство, возможно, у той части меня, что не отзывалась на ее чародейство.
– Крита! – Женщина подняла руку в пародии на дружеское приветствие. И я услышала ее голос не ушами – он прозвучал в моем сознании. – Добро пожаловать, сестричка.
Что-то во мне отпрянуло с отвращением, когда она так небрежно заявила о нашем родстве. Я ей не родня! Нет! И возможно, эта моя вспышка отвращения поколебала то заклинание, что она наложила на меня, потому что женщина перестала улыбаться, и глаза ее вспыхнули гневом.
– Ты будешь той и тем, чем я велю! – Она словно натянула поводок. – И сделаешь, что я скажу! Ко мне!
Сопротивляться этому принуждению было не проще, чем человеку, скованному по рукам и ногам, разорвать цепи. Я подошла к ней.
– Смотри!
Взмахом руки она указала на череп, пылающий изнутри. Его пламя сделалось еще более ярким, резким, живым!
Хоть я и не хотела того, мои руки поднялись и прикоснулись к вискам черепа. В меня хлынула иная воля, властная и могущественная. Она подавила последние остатки моей личности. Мне дали приказ. Я знала, что́ надлежит сделать.
– Ну что, Тарги! – расхохоталась женщина. – Мы сделали неплохой выбор, верно? – Она разговаривала с черепом, словно с живым существом. – А теперь, – она презрительно взглянула на меня, – иди и выполни приказ.
Из-за колонн показались юркие фигурки. Фасы. Подземные жители, такие же, какие однажды уже пытались пробраться к нам. Их вожак схватил меня за руку, и я не смогла вырваться. Он потащил меня вправо.
Мы пробирались через подземелья; я не могла сказать, ни сколько вокруг фасов, ни куда они бегут. Во мне пылало стремление исполнить повеление, почти такое же яркое, как огонь, исходивший от черепа. Но мне пришло в голову, что у этой женщины и у черепа есть свои пределы, значившие для них так много, что они не могли справиться сами, потому что эти пути были запретны для них. Возможно, этот туннель проходит под горами, окружающими Долину, и даже на такой глубине руны безопасности еще обладают определенной Силой. Если так, мне это особо не помогло. Я достаточно легко могла пройти здесь, но не могла освободиться от возложенной на меня задачи.
Дальше все стало бессвязно, как обрывки сна, когда действие перескакивает из одного в другое безо всякой логической последовательности. Я помнила, как торжественно изрекала слова, которые кто-то – то ли та женщина, то ли череп – вложил в мой разум. А потом…
Что-то пошло не так. Я чувствовала, что хватка чародейства сжимает меня еще крепче. Но под этими оковами вскипал гнев. Я не выполнила свою задачу – помешало какое-то незримое воздействие. Фасы, окружив меня, тащили и подталкивали вперед по своим непроглядным подземельям. Что произошло дальше… Этого я никогда не смогла восстановить полностью.
Но настал момент, когда я поняла, что иду под землей, увидела лица, которые должна была бы помнить, но вот только мой разум мне этого еще не позволял. Потом…
Потом я снова полностью очнулась – или ожила. Я стояла под открытым небом, и дул свежий ветер, и пусть он был холодным, зато он нес свежесть того мира, который я знала. И здесь был Йонан, а с ним еще один человек, в странных доспехах и с огромной двусторонней секирой. Еще тут был Тсали, а потом снизу – должно быть, из Долины – пришла Дагона, и с ней лорд Килан, державший ее за руку, и за ними другие.
Я разрыдалась. Должно быть, это было реальностью, не очередным сном. Но окончательно я в это поверила лишь после того, как Дагона обняла меня.

2

Барьер, не дававший мне говорить, рухнул, и я смогла рассказать Дагоне о своем сне. Хотя, конечно же, это не было сном. Меня каким-то образом вывели из защищенной Долины – из-за предательства некой части моего же непослушного разума. Мне показали фигурку, слепленную из глины. К ее круглой голове были прилеплены мои собственные волосы, а тело завернуто в лоскут моей одежды. Я не нуждалась в объяснениях, чтобы понять: здесь поработало древнее Зло. Так до меня дотянулась и заставила работать на себя более мощная Сила, стремящаяся, как мы подозревали, прорвать наши границы.
Когда я описала женщину, стоявшую у черепа, Дагона помрачнела. Но при этом она явно была чем-то озадачена. Она отвела меня в свои покои и прежде, чем оставить меня, воспользовалась палочкой – белой, недавно очищенной от коры, – нарисовала вокруг подушек, на которых я устроилась, некие знаки, соединенные в круг. Мои веки отяжелели, глаза закрывались, и я чувствовала, что могу заснуть прежде, чем она уйдет. Но я боролась со сном, потому что отчаянно боялась, что лишусь воли и разума и меня снова затянут в видения.
Сон все-таки сморил меня снова, и это не принесло мне радости. В этот раз я не присутствовала физически в том зале с колоннами и черепом, как в первый раз. Но я видела – и слышала.
Женщина, соткавшая то предыдущее заклинание, изменилась, но я готова была поклясться, что это она, та самая, которая притянула меня к себе, провела путями фасов. Я настолько тогда подпала под ее заклинание, что не знала, куда иду.
Она больше не выказывала гордости и заносчивости, облекавших ее, словно туман, во время нашей прежней встречи. И красота ее поблекла, словно пострадав от времени. Но ее по-прежнему стоило бояться, и я не забывала об этом, хотя на этот раз она не смотрела в мою сторону и никак не показывала, что знает о моем присутствии.
Она стояла у постамента, на котором возлежал череп, и ее пальцы нежно скользили по хрустальной поверхности. Полыхавший прежде свет погас или потускнел до почти бесцветной дымки, сохранившейся внутри.
Я увидела, как шевелятся ее губы; думаю, она читала заклинание или разговаривала с тем, что трогает пальцами. На лице ее отражалось некое чувство сильнее гнева, произраставшее из него. Я ощущала Силы, которые она старалась взять под контроль, подчинить себе, – и ее бессильное отчаяние от того, что ей это не удается.
Потом она наклонилась и прижалась губами ко рту бездушного кристалла. Так – мне казалось – женщины целуют возлюбленного, того, кто стал для них средоточием всей жизни. А руками она обвила колонну так, что «лицо» ухмыляющегося черепа оказалось крепко прижато к ее груди с рубиновыми сосками. В этом жесте было что-то до того бесстыдное, что меня захлестнуло отвращение. Но я не могла убежать, потому что Сила, притянувшая меня сюда, все еще действовала, хоть это и был сон.
Женщина внезапно повернулась, и ее взгляд отыскал меня. Кажется, она поняла, что какая-то часть меня снова попала в ее сети. Я увидела, как ее глаза торжествующе вспыхнули.
– Так, значит, заклинание все еще держит тебя, сестрица? Я преуспела даже больше, чем надеялась.
Она вскинула руки и начертила в воздухе неизвестные мне знаки. И моя сущность мгновенно оказалась скована. Женщина отошла от черепа; она была настолько переполнена Темной Силой, что ее волосы зашевелились сами собою и окружили ее голову огромным пламенеющим облаком, более поразительным, чем любая корона. Рот ее был чуть-чуть приоткрыт, и губы горели красным, словно кровь, на фоне призрачно-бледной кожи.
Женщина сделала шаг, за ним второй и протянула ко мне руки; упоение своим триумфом окутало ее наподобие церемониального одеяния.
– У нас еще есть время! И подходящий инструмент! – Кажется, это были, скорее, ее собственные мысли, чем направленные мне. – О Тарги! – На миг она оглянулась на череп. – Мы еще не проиграли!
Но если у нее и был какой-то план, он сорвался. Потому что в этот миг заклинание разрушилось и женщина вместе с черепом, который она столь страстно ласкала, исчезли. Я очнулась в покоях Дагоны и увидела стоящую у изножья моей постели Владычицу Зеленой Долины. Она взмахнула надо мной пучком почти засохших трав; от резкого движения листочки оборвались и осыпали меня. Я почувствовала запах «изгнания Зла», старинного лекарства для душевных недугов; в его состав входил ланглон – трилистник, помогающий очистить чувства и призвать обратно блуждающий разум.
Но я поняла, что́ произошло, и съежилась на своей постели из шкур и упругих высушенных трав. И заплакала от страха и ощущения собственной беспомощности.
Лицо Дагоны было мрачным, но она взяла меня за руку, хоть я и пыталась отодвинуться. Ведь я знала, что некая часть меня оказалась созвучна Тени, и мною завладело самое злое, что было в этой стране.
– Ты видела сон, – сказала леди.
Она не стала прибегать к соприкосновению разумов, а вместо этого заговорила вслух, словно обращалась к маленькому ребенку, разбуженному ночным кошмаром.
– Она… меня утащила снова, – пробормотала я. – Она может призывать меня, когда захочет.
– Опять та женщина?
– Да, она самая, и череп, и зал с колоннами. Все, как и прежде.
Дагона подалась вперед, пристально глядя мне в глаза, и я не могла отвести взгляд, как ни переполняло меня чувство вины и тревога.
– Подумай, Крита, действительно ли это была та же самая женщина?
Она явно неспроста спрашивала об этом. Я убрала защиту и погрузилась в воспоминания, чтобы леди могла увидеть в моем разуме все, чему я стала свидетельницей, – хоть мне и было страшно за нее. Как бы эти загрязненные скверной сны не заразили и ее!
– Думай! Вспоминай! – уверенно приказала Дагона.
И я восстановила в памяти, насколько смогла, все увиденное во сне.
Леди сжала руки и произнесла одно лишь имя:
– Лайдан… И… Тарги.
– Кто такая Лайдан? – осмелилась наконец спросить я.
– Одна из тех, кто соединил в себе худшие черты двух рас. Или соединяет, – похоже, она до сих пор где-то прячется. По матери она принадлежит к Народу. А ее отец… – Дагона пожала плечами. – В свое время ходило много историй, в которых ее притязания на власть основывались на том, кто же он такой. Но он точно не был одним из нас. Большинство считало, что она – дочь одного из лордов Холмов, добровольно признавших власть Тени. Лайдан… и Тарги… – задумчиво повторила она.
– Что ж, возможно, тут и таится разгадка. Те, кто ушел прошлой ночью, возможно, добьются того, чтобы Тарги можно было сбросить со счетов, – если действительно справятся, как верит Урук. Но Лайдан они в прошлом не встретят – в момент битвы она находилась в другом месте и была очень занята.
– Битвы?
Для меня ее слова были полны загадок. Леди смерила меня долгим оценивающим взглядом и не ответила на вопрос. Вместо этого она заговорила о том, что казалось мне сейчас самым неотложным.
– Похоже, Лайдан и то, что она так долго охраняла, каким-то образом заклеймили тебя. Я не понимаю, как такое могло случиться. Но, возможно, корни этого лежат в далеком прошлом. Однако, если она может принудить тебя прийти к ней, пусть даже только во сне…
Я уже знала, что́ на это ответить, хоть тело мое от страха и сковал такой холод, что я задрожала, не в силах сдержать эту дрожь.
– Значит… значит, я теперь опасна для вас. Как открывающая Ворота, – тихо проговорила я, не сумев сдержать дрожи в голосе.
Я знала, что́ должна добавить, но губы отказались выговаривать эти слова. Мне почти удалось обуздать охвативший меня страх. Однако же, если из-за меня в защите Долины может возникнуть брешь… ясно, что отныне мне здесь не место. Я молча смотрела на леди, не в силах исполнить веление долга.
Дагона медленно покачала головой.
– Мы не полностью беззащитны перед Силой. Но, возможно, тебе придется смириться с положением пленницы, сестричка.
Я вздрогнула.
– Так… так называла меня она! – Это слово из уст Дагоны лишь усилило мой груз ужаса и вины.
– Даже так? – Дагона поджала губы. – Значит, она пошла этим путем? Ты должна кое-что понять, Крита. Из-за того что ты не обучена самоконтролю – которым надлежало бы овладеть после первого же проявления Дара, – ты действительно оказалась уязвима для таких, как Лайдан. Я не знаю, чему она могла научиться за смутные века между Проигранной битвой и нынешним днем. Но у нее есть свои пределы, и ты должна в это верить. Она никогда не повелевала Зеленой Долиной. – В голосе Дагоны зазвучала горделивая уверенность в своих силах. – Слишком долго этому нужно учиться, а она всегда была нетерпеливой и алчной. В прошлый раз она захватила твое тело и заставила выполнить ее приказ. На этот раз, когда оно находилось под надежной охраной, – леди указала на руны на полу, – она сумела лишь призвать твое спящее сознание, а от этого ей нет никакой пользы. Это другой план бытия, на нем невозможно действовать физически. Если Йонан и Урук добьются успеха… – Она не договорила.
– Йонан? Что с Йонаном? – На мгновение я позабыла о себе. – Он… он отправился охотиться на эту Лайдан?
Дагона покачала головой.
– Нет, поскольку ее не будет там, где ему предстоит странствовать. – Больше она ничего не добавила, и я поняла почему. И меня замутило. Эти сведения могут вытянуть у меня во сне, стоит Лайдан снова меня вызвать. Дагона уловила мою мысль: – Она не сделает ни того ни другого. Мы примем иные меры предосторожности. Не сомневайся, Крита. Не вини себя за то, что попала в эту западню. В прошлом случалось, что даже адепты бывали околдованы врагами. Но раз мы знаем, кто наш враг, мы можем принять меры предосторожности.
Так я на время стала пленницей собственного народа, людей, которым я ни за что не стала бы вредить, но которые не могли сейчас доверять мне, потому что меня могли принудить. Я жила отдельно, в маленьком домике; со мной поселилась одна из женщин народа Ящеров: они могли, благодаря собственным врожденным способностям, неподвластным воздействию, засечь любые изменения во мне. Мне также было запрещено использовать свой Дар даже для целительства, потому что это могло создать мысленную связь между мною и той женщиной, Лайдан, как назвала ее Дагона.
Йонан и Урук. Я целыми днями думала, куда же они отправились и зачем. Никто не смел рассказать мне об этом, да я и не спрашивала. Но леди Крисвита пришла ко мне с предложением, которое, возможно, могло бы избавить меня от страхов за будущее.
Среди потомков Древней расы считалось, что женщина, которая вышла замуж или просто переспала с мужчиной – так в давние времена иногда нарочно поступали с колдуньей, когда та попадала в плен, – теряла свою Силу и Дар. Известно было лишь одно исключение из этого правила – и это была леди Джелита. Но ее супругом был иноземец, человек из другого народа. И при этом он сам отчасти обладал Талантом, вопреки всем нашим представлениям. Однако даже после того, как она доказала, что Сила не покинула ее в замужестве, колдуньи Эсткарпа все равно не приняли ее обратно и относились к ней с недоверием.
Это могло стать выходом и для меня. Стоило мне выйти за Имхара и возлечь с ним, и я бы перестала представлять из себя угрозу для обитателей Долины, поскольку лишилась бы своего Дара. И от отчаяния я чуть не ухватилась за эту возможность.
Я не любила Имхара, но в моем народе браки всегда устраивались исходя из интересов рода. Впрочем, во времена изгнания и войны некоторые стали подходить к этому иначе. Я знала, что леди Крисвита сама вступила в брак по сердечной склонности, поскольку в ее Доме не осталось старейшин, которые могли бы подыскать ей пару. Лорд Хорван к этому времени уже потерял семью во время резни в Карстене и впервые встретился с леди Крисвитой, когда принес вести о родственниках, сопровождая к ней мою мать.
Таким образом, они сами приняли решение о женитьбе. Но ее дочери последовали традициям, их мужья превратились теперь в лордов без владений. Они вместе с лордом Хорваном присоединились к Стражам Границ и согласились войти в его Дом вместо того, чтобы основать свой. Я была помолвлена с Имхаром почти с рождения, и лишь из-за постоянной войны брак Чашей и Пламенем откладывался.
Теперь же, когда над нами нависла еще более грозная опасность, от меня требовалось лишь подтвердить свое согласие на брак и стать супругой Имхара, отринув всякую надежду когда-либо снова овладеть Силой.
Сам по себе Имхар был неплох. Симпатичный, прирожденный воин, наследник Хорвана. И все же… все же, несмотря на свой страх и боль я не могла дать согласие. Меня терзало стремление сохранить – или хотя бы попытаться сохранить – то, что было моим по праву рождения. Я не могла произнести слова, которых от меня ждали приемная мать и тетя. Я думала, что моя дорогая леди разгневается на меня, и приготовилась к тому, что ее гнев ляжет на меня дополнительным бременем. Но она не стала настаивать, лишь помолчав – я не решилась нарушить ее молчание, – добавила:
– Все мы рождаемся с разными Дарами и Талантами, дитя мое. Имхар – весь в отца, он полон сил, и они с самого его детства сосредоточены на войне. Далхис и Миган довольны своей жизнью. Дом и дети – вот все, чего они желают. Но если человеку что-то дано… – Она замолчала и несколько мгновений смотрела на лежащие на коленях руки. – Мы живем в удивительном месте и удивительном времени, дитя. И мы, другое поколение, не имеем права выбирать за вас, как это делалось всегда. Имхар… – Она снова помолчала, потом покачала головой, отвечая на собственные мысли. – У него свой Талант, и он счастлив, что имеет возможность применять его. Если ты желаешь сохранить верность себе, никто не станет принуждать тебя к браку.
– Но я же обручена…
Я была изумлена. Мне трудно было поверить в то, что леди действительно имела в виду ровно то, что сказала.
– Подожди, Крита. – Она ответила быстро и с нажимом, словно желала, чтобы до меня лучше дошло. – Подожди, пока не будешь уверена!
– Но я… я же могу быть опасна для вас, всех вас, и даже для Долины.
– Доверься леди Дагоне – и жди. – Она встала с некоторым трудом; взгляд мой стал немного проницательнее, и я увидела, что хотя возраст и не отражался на ее лице – люди Древней расы оставались моложавы почти до самого конца жизни, – оно было усталым, словно сон хотя и приходил к ней по ночам, но не нес с собой настоящего отдыха.
Я схватила ее руку и крепко сжала.
– Спасибо!..
Леди мягко отняла ее.
– Мне не хотелось бы потерь, – сказала она. – Ты была бы в моем доме любимой дочерью, но я не хочу такой потери.
И после этих слов она ушла, оставив мне лишь тяжесть времени и терпение.

3

Хотя я каждую ночь боялась засыпать и охотно пила присланное Дагоной зелье, которое, возможно, могло предотвратить чужое проникновение, но все же однажды настала ночь, когда нашу защиту снова взломали. Возможно, Лайдан потребовалось так много времени, чтобы напитать свое заклинание Силой, что она лишь теперь сумела снова дотянуться до меня.
Мое зрение и слух внезапно обострились, настолько, словно всю свою жизнь до этого мгновения я была слепой и глухой. Моим чувствам стали доступны такие тонкости, которых я не ведала прежде. Я не была уверена, пребываю ли я в этом месте телом или разумом.
Но я дрожала от холодного ветра и вдыхала одуряющий запах деревьев, ветер зачерпывал его в Долине и щедро расшвыривал по сторонам. Над головой у меня висела луна – убывающая, почти умершая, готовая исчезнуть с неба, чтобы в свой черед возродиться в новом цикле.
Я подняла руки и оглядела себя. На мне было платье для верховой езды, руки мои были исцарапаны, а ногти поломаны, как будто я взобралась сюда по скалам. Мне захотелось обернуться, посмотреть на Долину внизу, попытаться понять, как я поднялась на такую высоту, – если, конечно, я нахожусь здесь во плоти.
Потом я осознала, что поймана в ловушку заклятия, не позволяющего мне даже взглянуть назад – только вперед. И я, пошатываясь, побрела по этой изрезанной местности, где неосторожных поджидали во множестве опасные утесы и вероломные осыпи. Двигалась я крайне целеустремленно, но гнала меня вперед чужая воля ради чужой цели.
И я, конечно же, догадывалась, чья воля выдернула меня из безопасного места и отправила в путь. Дважды я пыталась вырваться из хватки, сковывающей разум и тело, но она была столь сильна, что с тем же успехом я могла колотить голыми окровавленными руками по стальной двери.
Потом, осознав, что здесь у меня пока что нет никакой возможности сбежать, я подчинилась Лайдан. Я пересекла трещиноватую скалу, ноги безошибочно привели меня к углублению в склоне горы. Мне пришлось наклониться, чтобы протиснуться в очень узкий вход, наполовину перекрытый осыпавшимися камнями.
Фасами здесь не пахло. Если Лайдан и правила этими обитателями подземелий, сейчас она не использовала их, – возможно, верила, что так плотно сковала мою волю своей, что я сделаю все, как велено, и не стану пытаться сбежать.
Хоть я и не получила подготовки, подобающей колдунье, я всегда помнила о примере колдуний Эсткарпа. Чтобы контролировать кого-то и принуждать его к повиновению, требовалась сильнейшая сосредоточенность, непрерывная и неустанная. Я не знала, насколько Лайдан близка к уровню адептов, но ведь леди Дагона сказала, что даже адептов, случалось, заколдовывали. Каждый мой шаг тянул энергию из этой женщины, принуждающей меня исполнить для нее какое-то дело. Я старалась идти как можно медленнее и пыталась, внезапно отправляя ментальные стрелы, найти слабое место в своих оковах.
Пока что мне не удалось его отыскать, но это был еще не повод отчаиваться. Я была уверена, что Лайдан сковала весь мой, должно быть, немалый Дар. Рано или поздно, но она неизбежно должна была устать от этого контроля. А значит, я должна продолжать свои попытки через произвольные промежутки времени и постоянно быть наготове, чтобы не упустить шанса отвоевать свободу.
На подземных путях было темно. Тьма поглотила меня, словно утроба какого-то огромного животного. Но я упорно боролась со страхом. Я нужна Лайдан. Она не станет впустую переводить нужный ресурс. А значит, мне даже в темноте нечего бояться – кроме воли, держащей меня в плену.
А потом я ощутила подобие мысленного прикосновения. Я была уверена, что оно исходит не от Лайдан. У нее сейчас должно было уходить слишком много сил на контроль надо мной, чтобы она могла позволить себе такие вольности. Нет, это какое-то смутное воспоминание пыталось отворить дверь и вырваться.
У всех случаются подобные необъяснимые воспоминания, когда видишь какую-то местность или здание, и внутренний голос тут же заявляет, что ты видел это прежде, хоть сам ты знаешь, что это невозможно.
Должно быть, это подобное ложное воспоминание так настойчиво пыталось прорваться ко мне. Или мы и вправду живем не раз и в каждой следующей жизни пытаемся исправить намеренно причиненный нами вред? Я слышала, люди Древней расы когда-то обсуждали подобную теорию. Но для меня пока что достаточно было и этой жизни со всеми ее чудесами и обещаниями.
Но когда-то, где-то я уже шла этими путями. Я была настолько в этом уверена, что могла бы, несмотря на непроглядность туннелей, сказать, какие стены меня окружают. И это не был обычный голый камень. Нет, на них были высечены знаки. И чтобы понять, права я или ошибаюсь, я вытянула правую руку в уверенности, что сейчас мои пальцы скользнут по такому камню. И так и случилось. Стены были испещрены глубокой резьбой. И хоть я не стала пытаться проследить какую-нибудь надпись, я знала, что они здесь есть.
Однако эти письмена были чужды моему Дару. Над ними витал привкус Зла, хоть, может, и ослабевший немного за долгие годы, прошедшие с тех пор, как эти знаки были высечены. Моя рука отдернулась от них, словно от огня или жгучей кислоты.
Земля у меня под ногами была ровной – ни обломков камней, ни трещин, мешающих идти. А потом меня заставили остановиться.
Я ощутила некий вздох или дуновение воздуха. Сила, завладевшая моим телом, развернула меня влево, и мои вытянутые руки скользнули по камню, покрытому резьбой. Я принялась нащупывать путь ногой, твердо зная, словно видела это, что в полу зияет отверстие и обойти его можно лишь по узкому краю. Вот его и требовалось отыскать на ощупь.
Так что я прижалась спиной к стене, слегка придерживаясь за нее руками, а лицо мое было обращено к отверстию. Шаг за шагом я протискивалась мимо невидимой ловушки. Мне казалось, будто путь занял целый час, хотя наверняка я уже через несколько минут снова оказалась на широком и прочном полу туннеля.
Теперь я стала вполне осознанно беречь силы и оставила попытки сбросить оковы. Этот эпизод сильно меня потряс, и я была уверена, что причина кроется в глубинах этой ложной памяти.
Еще я почувствовала, что туннель понемногу пошел вверх, так плавно, что я даже не сразу это осознала. Потом подъем сделался более крутым. Наконец мои ноги безошибочно отыскали лестницу, и я стала подниматься по ней. Здесь левая стена была ровной, и я провела по ней рукой ради ощущения опоры в темноте.
Все выше и выше. Я что, внутри какой-то горы? Я что-то не могла вспомнить никакого необычно высокого пика среди гор, окружающих Долину. Нет, настоящие горные цепи располагались на севере и на западе – те, которые нам пришлось преодолеть на пути в Эскор.
Мои руки поднялись скорее по приказу Лайдан, чем по моему желанию. Ладони ударили по каменной поверхности чуть выше уровня головы. Насколько я могла предположить, я добралась до какой-то двери, перекрывающей путь. Я напрягла силы и не только по велению захватившей меня колдуньи – мне самой хотелось выбраться из этой ловушки.
Сперва мне подумалось, что выход запечатан заклятием или заперт. Потом дверь все же немного подалась, очень медленно и неохотно. Серый свет, тонкий, как последние зимние сумерки, очертил с трех сторон квадрат. Я поднялась еще на две ступеньки, так, чтобы можно было упереться в дверь спиной, и последним мощным усилием заставила ее с грохотом открыться. Поднявшиеся облака древней пыли заставили меня закашляться.
На мгновение я заколебалась; я понятия не имела, что́ может таиться за этой дверью и поджидать меня. Но потом я прошла в проем – потому что была должна. За дверью обнаружились груды рухнувших камней и даже остатки стены, как будто этот потайной ход когда-то приводил в зал, размерами и видом сопоставимый с отдельным зданием. Но если это и вправду так, сей путь был…
Я моргнула. И снова моргнула. Пару мгновений я отчетливо видела все еще сохранившиеся развалины – рухнувшие каменные блоки, подобные теням. А потом они словно мигнули. Из земли поднялись стены, обрели плотность, стали материальными. Небо над моей головой заслонила крыша. Это что, тот зал с черепом?
Но нет, тут нет колонн, и стены здесь круглые. Я словно очутилась на первом этаже какой-то башни. Здесь были узкие окна-бойницы, но они почти не пропускали света. В основном он исходил от факелов, закрепленных на стенах через равные промежутки. Они пульсировали ровным, сдержанным светом.
Дверь, через которую я вошла, отворяясь, отодвинула в сторону коричневый меховой ковер, сделанный из шкуры снежного кота, и явно не из одной. Вокруг стояли резные стулья и скамьи; на столе у стены красовалась чаша из красноватого хрусталя, заполненная гроздьями мелкого красного винограда, самого редкого и самого сладкого из всех, известных моему народу. Рядом стоял металлический кувшин искусной работы – в его сиянии серебро переплеталось с золотом. Он был сделан в форме дракона – шея изгибалась вперед, а распахнутая пасть готова была извергнуть содержимое сосуда.
Мой разум отреагировал быстро и, я надеюсь, верно. Все это было иллюзией. Однако же, когда я наклонилась, чтоб прикоснуться к складкам на ковре, мои пальцы погрузились в мягкий мех. Значит, эта иллюзия могла контролировать сразу несколько органов чувств.
Я повернулась к столу, решив продолжить испытания, но тут воздух сгустился. Это выглядело так странно, что я лишь смотрела в изумлении, как он словно затвердел и образовал тело. А потом передо мной возникла Лайдан.
Она рассмеялась и подняла руку, убирая с глаз прядь огненно-ярких волос.
– Что, сестричка, удивлена? Что ж, подчинить можно не только пространство, но и время – и другие границы, которые люди беспечно считают вечно неизменными и недвижными. Это Зефар…
Произнеся это слово, Лайдан на миг впилась взглядом в мои глаза, словно ожидала, что я его узнаю. Потом пожала плечами.
– На самом деле, не важно, помнишь ты или нет. Но все это… – Она повела рукой. Подобие тумана, облекавшее ее прежде, здесь сделалось менее прозрачным и больше похожим на обычную одежду. – Все это охотно откликнулось на мой зов, потому что когда-то я его упорядочила. Там, где воспоминания сильнее всего, мы можем победить само время. Впрочем, это не имеет значения. Ты…
Лайдан неторопливо уселась на единственное в этом зале настоящее кресло; оно стояло у стола, посередине. На фоне темной высокой спинки ее волосы стали выглядеть еще ярче.
– Да, сестричка, мы в Зефаре. А в Зефаре ты можешь кое-что сделать даже в этом закольцованном времени. – Она поставила локоть на стол и подперла подбородок кулаком. Хоть губы ее непринужденно улыбались, но глаза были подобны осколкам льда, извлеченным из зубов Ледяного Дракона; от них исходил леденящий холод, и в зале становилось все холоднее.
– Ты связана жизнью с человеком, которого ты называешь Йонаном – хотя некогда он носил иное имя и играл роль дурака, но недостаточно хорошо. Он умер так, как пожелал сам, но не вовремя…
«Время» – это слово эхом разнеслось по залу, словно удар гонга, донесшийся откуда-то издалека; звук, которому невозможно было воспрепятствовать.
– Теперь он снова будет играть дурака, – продолжала Лайдан. – Но прошлое не следует обращать вспять. Скорее, его надлежит улучшить. Тебя, а с твоей помощью и этого Йонана следует использовать. Сам он – пустое место, но, к сожалению, он способен уничтожить то, что не удастся потом возродить заново за целую жизнь – двадцать жизней! А потому, сестричка, ты в этом поучаствуешь, и все будет, как мы хотим…
Ко мне наконец-то вернулся дар речи. Возможно, именно мысль о том, что она сделает из меня орудие гибели Йонана, помогла мне исторгнуть из себя это сипение, такое хриплое, словно я не пользовалась языком лет двадцать:
– Как пожелаешь.
Неужели когда-то мы уже стояли и торговались так? Дразнящий призрак памяти снова пробудился во мне. Наверное, это было не совсем так, но когда-то в прошлом мы были противницами. Значит, я должна знать больше. Намного больше.
Лайдан снова рассмеялась.
– Если ты и отыщешь тот давно забытый след, то мало что найдешь в его конце. Разве что выяснишь, что потерпела неудачу тогда – как потерпишь ее сейчас. Уж поверь мне. – Ее глаза пылали, а может, сверкали бриллиантовым блеском, как лед под ярким солнцем. – Ты потерпишь неудачу. На этот раз ты даже незначительнее, чем была прежде, когда мы сошлись лицом к лицу. Да, ты отдашь мне Йонана, и все будет хорошо. Я об этом позабочусь. Идем!
Она встала и кивком подозвала меня. И я снова оказалась подвластна ее воле, как и все время с того момента, когда я пришла в себя под открытым небом, среди гор.
Лайдан даже не оглянулась проверить, следую ли я за ней. Вместо этого она направилась прямиком к лестнице, спиралью огибающей круглую внутреннюю стену, и принялась быстро подниматься. Я вынуждена была идти следом.
Так мы поднялись на второй, верхний этаж башни, где потолки были не столь высокими. Здесь были полки и столы со всевозможными чашами, бокалами и коробочками. С потолка свисали пучки пожухшей растительности, в которой я, как мне показалось, узнала сушеные травы, и они же были развешаны по стенам. Но центр помещения был полностью свободен от мебели. И там красовалась мозаичная колдовская пентаграмма из разноцветных камней – кто-то желал, чтобы она всегда была наготове. На остриях лучей стояли толстые черные свечи; их зажгли некоторое время назад, и теперь свечи были в зловещих потеках.
За пентаграммой располагался круг поменьше, прорисованный красными и черными рунами. И в его центре, крепко связанный, с кляпом между широкими челюстями лежал… Тсали! Я даже представить себе не могла, как человек-Ящер попал сюда.

4

Я инстинктивно попыталась соприкоснуться с ним разумом. Но моя мысль отразилась от невидимого барьера, сотканного так тщательно, что его невозможно было преодолеть, – очередное колдовство Лайдан. Она повернулась ко мне спиной – из презрения. Должно быть, теперь она считала меня ничтожеством, которое можно контролировать не напрягаясь. Вместо этого Лайдан принялась сосредоточенно разыскивать что-то на этих забитых вещами полках; она взяла оттуда сперва грубо слепленный горшок с крышкой, потом флягу. Во фляге бурлила, словно живая, какая-то жидкость.
Я посмотрела Тсали в глаза, напряглась, но так и не смогла дотянуться к его разуму и установить контакт. А еще я увидела, что он узнал меня, но во взгляде его отразилось потрясение и… неужели отрицание?
Изначально я узнала о своем Даре именно потому, что могла общаться с другими существами – с теми, кто стоит не ниже нас (хотя люди невежественные могут именно так и считать только потому, что эти существа ходят, говорят или думают не так, как мы). Народ Ящеров, рентаны, верлонги Долины – все они произошли от других предков, но они не хуже нас – просто другие.
Точно так же рыбу, нежащуюся в прогретом солнцем пруду, антилопу, пасущуюся на лугу, снежного кота, важно шествующего по высокогорью, объединяют любовь к жизни и образ мышления, не уступающий нашему, пусть мы и не в силах его понять.
Еще я умела призывать рептилий. И теперь я вдруг вспомнила на миг, как сильно взволновался Йонан, когда впервые застал меня во время общения со змеей, настолько тесного, насколько это позволяла разница наших сущностей.
Но все это были чистые животные, не затронутые гнилью Тени. А здесь, в Эскоре, рыскали такие существа, которым нельзя было открывать свое сознание, иначе тебя могли поработить, воспользовавшись лазейкой. Сколько же этих порождений Лайдан использовала, воздействуя в давние времена на часть людей и настолько растлив их, что они искажали природу просто забавы ради – или чтобы создать слуг для новых злых дел?
Человек-Ящер явно был ее врагом. И мне не надо было объяснять, что Лайдан запланировала для него что-то очень скверное. Но поскольку она сняла с меня бо́льшую часть принуждения, оставив ровно столько, чтобы удержать меня здесь, я принялась осторожно оглядываться в поисках хоть какого-нибудь оружия или союзника.
В этом чародейском логове не было окон, а толстых каменных стен было почти не видно из-за полок. И потолок у меня над головой был гораздо выше, чем на первом этаже. Теперь я рассмотрела, что в углах во множестве висела толстая многолетняя паутина, такая тяжелая от осевшей на нее пыли, что она напоминала обрывки портьеры. И я послала в эту паутину легчайшую мысль.
Сознание, к которому я прикоснулась, было совершенно чуждым – искра разума, пугающая своим холодным ненасытным голодом. Но я никогда прежде не пыталась установить контакт с насекомым. И то, что мне удалось до него дотянуться, уже было небольшой победой. И очевидно, Лайдан, занятая своими делами, не заметила, что я настолько сильно – или настолько слабо – выскользнула из-под наложенного ею заклинания.
Я засекла еще одно сознание насекомого, потом третье. Их было очень трудно удерживать, ведь их уровень сознания настолько отличался от моего, что мысленный контакт напоминал попытки удержать шнур, который постоянно выдергивают у меня из пальцев, а я ловлю его снова за миг до того, как он ускользнет окончательно.
В этой пыльной паутине таились охотницы, хладнокровные и смертоносные. Они ничего не знали о наших делах и знать не желали. Но они были здесь. И я напряглась, сосредоточившись на самой большой и, возможно, самой старой паутине, с дырой в центре. В этой дыре что-то шевельнулось. Я все-таки выманила ее обитательницу на открытое место! У меня не было никакого плана – лишь надежда, в тот момент совершенно смутная. Но я решила испытать свой Дар и вызвала тех, кто обитал под потолком. Кажется, они тут неплохо питались, судя по тому, какие жирные у них тушки – обитательницы самой крупной паутины были с мою ладонь размером.
Это не были обычные пауки. В их челюстях таился яд. Они могли обездвижить свою добычу и еще живую замотать в паутину, на потом. А в крошечных глазках поблескивали злые огоньки.
Лайдан закончила собирать снаряжение – уж не знаю, какое гнусное колдовство она задумала. Но теперь она целеустремленно пошла вокруг звезды, ставя рядом с каждой свечой по второй и посыпая соединяющие их линии истертыми в порошок травами. Пахло от них неприятно.
Я догадывалась, что́ она задумала. Мы будем находиться за барьерами, которые она сейчас укрепляла, а Тсали останется лежать внутри, там, где возникнет какое-либо персонифицированное Зло, которое Лайдан сейчас стремилась призвать из-за Пределов. А Тсали предстояло стать кровавой жертвой для этого…
Однако же хоть Лайдан и сосредоточилась на своем деле, дальше она больше не ослабляла контроль надо мной. Она принялась бормотать неизвестные мне слова, пронзительно выкрикивать заклинания, которыми ни одна истинная колдунья не стала бы пачкать свой язык. В них нельзя было допустить ни одной ошибки – ведь стоит проявить небрежность хоть в одном щите из тех, что плела сейчас Лайдан, и она сам лишится жизни.
Самая большая из обитательниц паутины проворно переползла на край своего мерзкого жилища и принялась покачиваться; глазки-искорки выискивали добычу – я послала паучихе мысль о том, что та неподалеку. Паучиха метнулась вперед; вращаясь, она пряла нить, связывающую ее с обиталищем. Потом она стала раскачиваться из стороны в сторону; ее жирное тело казалось то оранжевой, то черной точкой в воздухе.
Я чувствовала, что паучихе не нравятся запахи, исходящие от перетертых трав внизу. Ей захотелось отступить, но насланная мною картина обильной еды заставила ее задержаться. Вторая сидевшая в засаде паучиха вывалилась из своего пыльного логова, следом за ней третья.
– Ага. – Лайдан встала и потерла руки, избавляясь от остатков сушеной травы. – Мы готовы, сестричка. Нужно только произнести формулу вызова. Жертва будет принята, и ты станешь одной из нас…
– А если я не желаю? – Я не смотрела на пауков. Вдруг Лайдан поднимет голову и тоже их увидит.
– А у тебя нет выбора, – сказала она. – У тебя нет защиты от того, что я вызову, и оно завладеет тобой на какое-то время. А когда оно уйдет, ты будешь принадлежать ему, и тогда, – она обвела зал рукой, – ты станешь учиться добровольно. В тебе есть то, что всегда откроет нам двери. Иначе как, по-твоему, мы могли бы призывать тебя? И… – Она как-то странно взглянула на меня. – Я думаю, что ты даже стремишься к тому, что таится в глубине твоей души. Ты – одна из нас, сестричка, из тех, кто предпочитает быть скульптором, а не скульптурой. И это правда, которую ты не сможешь отрицать.
– Я не принадлежу Тени, – упрямо возразила я.
Лайдан пожала плечами:
– Что есть Тьма и что есть Свет? Ты слышала лишь одну историю, ту, которую рассказывают наши враги. Многое тебе еще предстоит узнать. Надо ли запирать двери и отказываться от знаний лишь потому, что кто-то страшится того, что находится за дверью? Есть лишь одна вещь, к которой стоит стремиться, и это – Сила! Все остальное поглотит время. Все рассыплется и будет позабыто. Ничто не сможет существовать дольше, чем стремление к Силе. Ты поймешь, да, и ты возрадуешься этому – что ты одна из тех, кто может принять Силу, как ждущая фляжка принимает зимнее вино.

И было в ее словах нечто такое, что часть моей души действительно отозвалась на них. Точно так же, как я усомнилась в себе во время разговора с леди Крисвитой, так и теперь во мне пробудилось сомнение. Я хотела – хотела! – узнать, что можно сделать, чтобы использовать свой Дар в полной мере. Я желала Силы!
И все же… другая часть меня ринулась в битву. Силу можно исказить и извратить, она может уничтожить того, кто ее использует. Она…
Самая крупная из паучих висела теперь над Тсали. Я увидела, как человек-Ящер перевел взгляд ярких глаз с меня на болтающуюся наверху тварь, а еще отметила, что ее сестры тоже разматывают нити и спускаются.
Лайдан подошла и встала передо мной внутри звезды. Она извлекла из-под укрывающих ее полотнищ тумана небольшой черный жезл. Подняв его, она принялась поочередно указывать им на свечи, и те одна за другой вспыхивали маслянистым багровым пламенем. Одновременно с этими движениями она начала читать заклинание.
К горлу подкатила тошнота, и я немного согнулась, прижав руки к животу. Что бы там ни отзывалось во мне на ее чародейство, порождаемое им отвращение просто разрывало мое тело. Но решимость моя окрепла.
В тот самый момент, когда Лайдан призвала существо, которое намеревалась принудить повиноваться ей, я сосредоточила волю на свисающих сверху пауках. Я все еще не знала, как бы использовать их в качестве оружия, но ничего другого у меня не было. А я достаточно многому научилась у леди Дагоны, чтобы знать, что в подобном колдовстве баланс очень хрупок и нарушить его крайне легко. Лайдан окружила и круг, и звезду, в которой мы стояли, защитными знаками, но ей и в голову не пришло ждать угрозы сверху.
От свечей исходил запах, казавшийся мне отвратительным. Однако же я видела, что Лайдан делает глубокие вдохи в промежутках между словами, как будто черпает в этом запахе некую необходимую пищу или энергию. А потом…
Воздух в круге пришел в движение. Но в этот водоворот сверху рухнула первая паучиха. Воздух забурлил. Лайдан вздрогнула, и ее заклинание оборвалось. Вот вторая паучиха исчезла в этой туманной колонне, третья… Лайдан отпрянула, зажала рот ладонью. Впервые при мне она была потрясена тем, что увидела – или почувствовала…
Может, я и не столь восприимчива, как колдуньи, но я ощутила серьезное беспокойство. Вызванное нечто – оно отпрянуло. Оно пришло в ярость. И оно исчезло!
Лайдан закричала и зажала уши, словно защищаясь от какого-то нестерпимого звука. А я ничего не понимала, кроме того, что вызванное существо ушло. А потом исчезла и Лайдан – просто растаяла в одно мгновение.
Пламя свечей погасло, и в комнате стало почти темно. Я была… свободна.
Я влетела в пентаграмму, схватила со стола нож с массивным лезвием, кинулась к Тсали и разрезала веревки. Ментальный барьер между нами исчез. Но в этой комнате, в месте, которое Лайдан назвала Зефаром, что-то еще отягощало дух.
Тсали встал. Его когтистая рука обхватила мое запястье.
«Идем!» – Он помчался к лестнице, увлекая меня за собой.
Стены – как и всё в зале – сделались расплывчатыми, как будто их камень таял и утекал в ничто. Мне показалось, что ступеньки дрожат и осыпаются под моим весом. Видимо, какую бы иллюзию Лайдан ни наложила на это место, сейчас та рассеивалась, и мы могли либо очутиться в ловушке между временами, либо оказаться погребенными под каменными блоками, которые века спустя вывалятся из кладки.
Наконец мы, задыхаясь, вылетели на открытое место и остановились. Вокруг были лишь поросшие мхом битые камни и угол, оставшийся, возможно, от внешней стены. Тсали все так же крепко держал меня за запястье. Он крутил головой по сторонам со скоростью, о которой мои соплеменники и помыслить не могли, и был так напряжен, что я поняла: до безопасности нам еще далеко.
«Лайдан?» – послала я ему одно-единственное слово.
«Не ушла. Пока что, – подтвердил он мои опасения. – Она бежала в свой уголок небытия, чтобы вызванная ею сущность не обратилась против нее. Но там она станет лелеять свою ненависть – и та лишь возрастет, когда колдунья узнает, что случилось в ином месте. А поскольку она связана с тобой, ты можешь снова обеспечить ее проходом между временами».
«А что случилось в ином месте?» – Я ухватилась за эту часть его предостережения.
«Тот, кого она стремилась возродить, наконец-то воистину мертв. Юноша, которого ты зовешь Йонаном, и Урук Секиры сотворили собственную магию. Но ненависть Лайдан теперь сделается сильнее. Впрочем, я думаю, пока что она не посмеет ничего предпринять. Слишком уж далеко ее забросило отдачей от заклинания. Но с ней еще не покончено».
Он выбрался из древних руин, так и не выпуская моей руки. Пожухшая осенняя трава была здесь мне по бедро, а Тсали по пояс.
«Что… почему пауки…» – начала я.
Хотя эти прядильщицы исполнили мою волю и, видимо, разрушили колдовство Лайдан, я не понимала, как это могло произойти.
«Баланс заклинаний – очень хрупкая вещь, – ответил Тсали. Его внимание по-прежнему было сосредоточено в основном на окружающей местности, несмотря на то что последнее нагромождение каменных блоков уже осталось позади. – Существо, вызванное Лайдан, требовало крови в уплату, и к этому колдунья подготовилась, – очень буднично подумал Тсали, словно не ему предстояло стать платой. – Но когда в эту сущность вошла другая жизнь, оно сперва растерялось, потом разозлилось и решило, что Лайдан осознанно искала его помощи за такое жалкое подношение. Те, кто всецело принадлежит Тени, не доверяют никому. Некоторые заклинания вынуждают их повиноваться, но сделка должна исполняться скрупулезно, иначе они освобождаются от необходимости выполнять приказы. Три паука не равны одному Тсали».
Этот своеобразный юмор заставил меня улыбнуться, несмотря на сгущающееся ощущение, будто я стою нагой и беззащитной посреди грозящего опасностями мира.
«Где мы? – спросила я. – В своем ли мы времени? И сможем ли вернуться в Долину?»
Мой спутник быстро уловил эти мысли.
«На каждый из этих вопросов я не могу ответить полностью. Но мы должны быть очень осторожны. У Лайдан будет возможность восстановить силы. Когда она обнаружит, что Тарги больше нет… – Чешуйчатая голова качнулась. – Тогда ее удовлетворит лишь масштабное кровопролитие. Поскольку она вряд ли сможет добраться до тех, кто уничтожил вместилище Тарги, она еще больше вызверится на нас».
«Йонан? Урук?» – послала я новые вопросы.
Тсали ответил так, словно его ум занимали какие-то более важные вопросы. «Их путь – это их путь. Они хорошо выполнили свою работу. А наше дело теперь – хранить верность Долине. Мы не сможем вернуться, пока Лайдан…»
Его мысль словно затрепетала, как будто он хотел скрыть ее от меня. Но как ни горько мне было, я понимала, что́ он должен сказать, и сделала это сама: «Пока Лайдан может заколдовать меня».
Это не было вопросом. Я знала, что это правда и что я должна принять ее, собрав все свои силы, телесные и духовные.

5

Мы продолжили путь. Когда мы отошли достаточно далеко от развалин, Тсали сбавил шаг. Земля вокруг была бурой. Поздняя осень наложила на нее свой отпечаток и лишила этот край всякой растительности. Холод вытянул жизнь из трав; увядшие и сухие, они тихо шуршали на ветру.
Здесь сохранились остатки дороги. То тут, то там виднелись плиты, занесенные землей или вздыбленные корнями безлистных деревьев. Я огляделась, пытаясь найти какую-нибудь приметную деталь, по которой можно было бы ориентироваться, хоть и понимала, что не могу вернуться обратно в Долину, – во всяком случае, до тех пор, пока не освобожусь полностью от воздействия Лайдан.
Меня начали терзать голод и жажда, и мне хотелось знать, куда Тсали меня ведет. Но я не спрашивала. Я шла, словно во сне, повинуясь его указаниям. Вместо этого я искала внутри себя то, что могло быть частью моего Дара. Я была беззащитна перед Лайдан, – по крайней мере, так я думала. Сколько времени пройдет, прежде чем она осмелится выйти из своего укрытия и постарается снова сделать меня своим инструментом?
Инструментом?

Почему-то мое полное тревог сознание зацепилось за это слово. Человек созидает двумя способами: усилиями разума (которые сами по себе не магия) и руками – или продолжениями рук, созданными в незапамятные времена какими-то изобретателями, стремившимися решить какую-то проблему.
Есть инструменты земледельца: плуг, чтобы вспахать землю для сева, мотыга и грабли, молоток и пила, и другие, названий которых я не знаю. Есть и иные известные мне инструменты: горшки, чтобы подвешивать их над огнем и готовить в них пищу, веретено, чтобы прясть нить, игла, ткацкий станок. Ложка, если уж на то пошло, и короткий нож, и…
Но есть и другие инструменты – для войны. Дротикомет – мои пальцы машинально шевельнулись, словно потянулись к оружию в поисках спусковой кнопки. Мечи и копья – мужчины обратились к ним в те дни, когда мы не могли больше делать дротики. Еще щиты для защиты. А в Долине каждый из Зеленого народа носил на поясе силовой хлыст – это были дети молний, прирученные и поставленные на службу.
Все это инструменты – даже разум. Но я терпела поражение из-за того, что не была как следует обучена обращаться с инструментом, доставшимся мне при рождении.
Тсали свернул в сторону от остатков древней дороги и повлек меня на восток. Я брела за ним, потому что другого плана у меня все равно не было.
День был пепельно-серым, как высохшая трава, через которую мы пробирались. Но никаких облаков я не видела. Потом я услышала журчание воды, и мой язык шевельнулся во рту, словно бы забитом пылью. Тсали потащил меня вниз по склону – тот постепенно становился все круче. Но теперь я следовала за ним с нетерпением, потому что увидела ручеек, бегущий по каменистому руслу.
Я опустилась на колени у ручья, вымыла руки – вода оказалась ледяной, – потом зачерпнула полную пригоршню и поднесла к губам. Тсали отошел чуть в сторону, присел и принялся лакать прямо из ручья. Напившись досыта, я огляделась по сторонам уже более осмысленно. Напиться-то я напилась, но хотелось еще и поесть.
Тсали вдруг выбросил руки вперед и встал; с чешуйчатой кожи стекала вода, а в когтях извивалась рыба. Он подождал, пока та затихнет, и бросил на землю позади себя, потом снова присел и стал уже пристальнее всматриваться в воду.
Хотя я давно выбрала путь и решила, что не буду убивать живых существ ради пропитания, сейчас я понимала, что должна думать о выживании и действовать логично и что если добыча Тсали означает жизнь и силу, я должна принять ее.
Но я никак не могла заставить себя прикоснуться к мертвой рыбе. Я лишь смотрела, как Тсали выдернул вторую рыбу из ее среды обитания. Потом он прошелся вдоль берега и вернулся с заостренной палкой, при помощи которой выпотрошил рыбу, и камнем, которым он ее почистил.
Огня у нас не было, да и Тсали все равно предпочел бы свою долю съесть сырой, я это знала. Я посмотрела на врученную мне долю с отвращением. Но я должна была жить, а это была единственная имеющаяся у нас еда. Я заставила себя понемногу откусывать плотное мясо и проталкивать его внутрь. Что ж, это не хуже, чем многие испытания, встающие перед воином. Раз я противостою Лайдан и ее миру, придется воевать, выбора нет.
Тут сверху раздался крик. Он настолько меня испугал, что я чуть не выплюнула очередной кусок, который заставила себя откусить. Подняв голову, я увидела птицу. Она уже разинула клюв для очередного вопля и нагло спикировала, явно целясь выхватить еду у кого-нибудь из нас.
Ее оперение было почти таким же тускло-серым, как небо. Но вокруг глаз красовались ярко-красные круги, и на миг мне померещилось, будто птица смотрит на нас сквозь пятнышки огня. Кажется, такие птицы мне еще не встречались. И хотя я мгновенно напрягла мое избитое и измученное внутреннее чувство, я не отыскала в разуме, с которым соприкоснулась, ничего, противоречащего увиденному. Ну да, это была хищная птица – но она следовала всего лишь собственной свирепой сущности, а не приказам из Тени.
Крики птицы привлекли ее соплеменников. Однако же, пока они поглощали потроха, которые Тсали выбросил подальше, где-то глубоко во мне снова шевельнулось нечто, что не могло быть моим воспоминанием. Я могла поклясться, что никогда прежде не видела таких птиц, но…
Взмахи желтовато-серых крыльев и жгуче-красная маска вокруг глаз казались мне все более важными. Я вдруг обнаружила, что вскочила, прижимая к груди крепко сжатые кулаки.
– Нинутра! – воскликнула я, и мой голос на миг перекрыл даже непрестанные крики птиц.
Нинутра? Что это? Человек? Место? Понукаемая стремлением понять, я неохотно открыла разум и принялась искать – глубже, еще глубже. Это было сумасбродством. Раньше я уходила так глубоко только под присмотром леди Дагоны. А в том месте и времени, где я пребывала сейчас, это было особенно опасно. Но я отмахнулась от этих мыслей. Мне нужно знать!
Нинутра – в голове сформировался смутный образ. Я зажмурилась, чтоб не видеть ни неба, ни птиц, ни знакомого мне мира, и устремила взор вовнутрь. Нинутра, ну же! Я отдала приказ этому фрагменту мысли – или воспоминания. Что такое Нинутра?
У меня закружилась голова. Мысленный образ сделался отчетливее, у меня перехватило дыхание, меня переполнило ожидание, и возбуждение перевесило и страх, и осторожность.
Фигура с аурой цвета пламени, такого же, что вокруг глаз у этих птиц. Если бы только смахнуть завесу ослепительного сияния и рассмотреть все почетче!
Нинутра. Не место – Сила. Из Тени? Что же я тогда пробудила?
Нет, внутренний предостерегающий голос, окрепший благодаря урокам леди Дагоны, молчал. Но я не чувствовала и той уверенности, которая текла бы сквозь меня, если бы вызванное принадлежало Свету. Неужто в этом истерзанном войной краю существует некая третья сила, обособленная и от Тьмы, и от Света, идущая по пути, непостижимому для них обоих?
Я изо всех сил старалась получше разглядеть эту фигуру – или Силу. Но свет слишком хорошо укрывал ее. Однако же оттуда проступило, словно круги на воде от брошенного камня, ощущение энергии. Оно было теплым и делалось все горячее и горячее.
Наверное, я закричала. Знаю лишь, что внутри себя я отпрянула, стараясь теперь изо всех сил убраться подальше от этой фигуры, но у меня ничего не получалось. Жар лизнул меня, но в нем не чувствовалось гнева. Я ощутила, что Нинутре, возможно, любопытно, что мой слабый призыв побеспокоил его, и он оторвался от своих глубоких размышлений. Может быть, это кто-то из адептов?
Если так, все, что в нем было человеческого, давно исчезло. Это была чистая Сила непонятной мне разновидности, такая чуждая…
Потом эта фигура немного отдалилась от моего разума, а с ней и часть жара. Теперь это по ощущениям, скорее, походило на то, как будто я смотрела на длинный проход и видела в его конце чей-то силуэт. Красное сияние втянулось в его тело. (Я говорю «он», но в этой Силе не ощущалось никакого пола. В ней не осталось ничего, кроме Силы как таковой.)
Но, глядя на него, я была уверена, что некогда «я», или внутренняя часть меня, ныне ущербная и давно погребенная – возможно, другими жизнями и прошедшими эпохами, – была связана с этой Силой, и она иногда отвечала мне. Но это было давно, очень давно, и связующая нас нить рассыпалась прахом…
Я открыла глаза и очутилась в сумрачном мире у ручья. Птицы исчезли. Тсали устроился на камнях, устремив на меня взгляд глаз-самоцветов. Я поймала себя на том, что по-прежнему шепчу это имя:
– Нинутра… – А потом я мысленно обратилась к моему спутнику: «Тсали… Что это за Сила? Кто это – или что?»
Тсали качнул головой, но не мне, а словно бы той фигуре, которую я непонятным образом пробудила.
«Один из Великих – но не из твоего народа, и не из моего, и никакого из ныне живущих. Один из тех, кто задержался среди нас на некоторое время – до тех пор, пока те, кто искал худшего во Тьме, не восстали и не попытались призвать…»
«Но почему я сейчас увидела это существо?»
«Я не знаю, дева-колдунья. Могу только сказать, что эти птицы, – он указал на небо, и я увидела вдалеке несколько крылатых силуэтов, – некогда, давным-давно, были созданы в Месте Наособицу, где пожелал обитать Нинутра и с тех пор мало поддерживал контакты с этим миром. Там также жили те, кто открыл свой разум и сердце, и время от времени они говорили о том, что грядет в будущем, и даже адепты прислушивались к ним, когда они выступали как Уста Нинутры».
«Тсали… А что, я когда-то была Устами?»
Он покачал головой: «Не расспрашивай меня о тайнах, дева-колдунья. У каждой расы и каждого народа свои легенды. Правда ли, что мы будем жить снова, пройдя через очищающий огонь? А если будем, сохраним ли мы память? Я не знаю».
– Я видела Нинутру… – медленно произнесла я. – И… – Я обхватила себя руками. – Эта Сила согрела меня. Я…
Я подняла голову. Во мне что-то шевельнулось, на этот раз не память, а скорее часть знания, возникшая в уме так отчетливо, как будто в воздухе передо мной повис свиток, только что записанный хранителем Тайного знания, которое я давно искала. Из-за этих поисков я была открыта, потому Лайдан и сумела проникнуть в эту часть моего сознания, незаполненную и уязвимую для ее коварных предложений. Не знаю, как сработало мое видение в те моменты, когда я предстала перед Нинутрой, но теперь некоторые из этих пустых участков сознания оказались заполнены.
Тсали выпрямился, вскинул увенчанную гребнем голову. Его кожа сменила цвет, а ее складки слегка трепетали, как будто все его тело выражало некое чувство.
«Дева-колдунья, что ты теперь станешь делать?»
«То, что должна», – оборвала я его полувопрос-полупротест.
Оглядев берег реки у нас под ногами, я нашла то, что искала: принесенную водой палку, выцветшую и непрочную, но достаточно прямую. Я подобрала ее и крепко сжала в руке. А потом, словно кистью, нарисовала в воздухе знаки, вложенные мне в разум. Так надо, надо, надо…
Мой рисунок сделался видимым. Сперва проявились лишь тонкие линии. Потом внутри обведенных участков проступил цвет, сделался непрозрачным, обрел плотность. Рисунок засветился, словно угли в наполовину угасшем костре в ночи. Я выронила палку и застыла, глядя на предмет, повисший в воздухе, а губы мои произнесли звуки, не похожие ни на какие слова. Они скорее напоминали хриплые крики тех птиц, что некогда гнездились в обители Силы Нинутры, а теперь явились потрошить остатки добычи Тсали.
Я медленно протянула руку. В душе моей крепла уверенность, что, как только я возьму в руки предмет, повисший между мною и Тсали, мне придется отдать свои силы непонятной пока борьбе.
Красный отсвет стал тускнеть, но контуры становились все отчетливее. К чему колебаться? Ведь на самом деле я знала, что́ следует сделать, знала с того самого момента, как Нинутра ответил мне. Моя рука легла на твердую поверхность, ныне тускло-серую, как небо у нас над головами. И я решительно взяла из воздуха то, что призвало неясное мне самой знание, – меч. По краям он все еще казался нечетким, расплывчатым.
– Так явила себя воля Нинутры, – медленно произнесла я вслух. – И вот он, меч Тени – не Тьмы, но и не Света, и рожден он может быть любой из вер. Но теперь права на него заявляю я – во имя Света!
Я взмахнула чудесным мечом, словно воин, пробующий баланс нового оружия, – на самом деле, так оно и было. Он был легче известных мне стальных мечей, и ни кромки его, ни даже острие не были остры. Его Сила была в другом.
До моего сознания донеслась мысль Тсали: «Свершилось…»
И я ощутила в этом слове тяжесть предвидения.
– Свершилось, – согласилась я. – Для этого я появилась на свет. Так я думаю. Теперь я стала той, кем мне суждено было стать. И пусть Лайдан подумает, какую роль в этом сыграла она.

6

Странный меч медленно терял свою материальность, словно тающие под солнцем клочья тумана, хотя никакого солнца сейчас не было. Вскоре в руках у меня не осталось ничего. Однако же теперь у меня было право и умение призвать его снова. Я изумленно вздохнула. Мой разум… если бы только найти спокойное местечко и разобраться со всем тем, что беспорядочно наполнило мое сознание! Пока же мне приходилось довольствоваться интуицией. А еще знанием о том, что впереди ждет битва, совершенно невообразимая, пусть даже меня и коснулась Сила.
Я посмотрела на свою опустевшую руку и поняла, что стоит мне призвать его, и это сотворенное во имя Нинутры оружие вернется. А Тсали внезапно оглянулся в ту сторону, откуда мы пришли. Он зашипел, и гребень на его голове вдруг сделался красным, как кровь.
«Охотники!» – услышала я его мысленное предостережение.
Я была уверена, что эти охотники пришли не из Долины, а может, вообще не принадлежат к роду человеческому. Я попыталась мысленно нащупать их и на долю секунды соприкоснулась с аурой Темных. К какому бы народу ни принадлежали эти существа, глубже я проникнуть не рискнула. Но в одном я не сомневалась.
«Они охотятся на нас».
«Они вынюхивают наш след. Но пока что не нашли его», – отозвался Тсали. Он выпустил когти и снова зашипел.
Итак, на нас охотятся. Быть может, Лайдан вернулась и выдала нас своим злобным союзникам? Или кто-то заметил нас случайно? Хотя не важно. Похоже, у меня так и не будет времени, чтобы спокойно разобраться с новой пробудившейся во мне способностью, о которой я никогда прежде не подозревала.
«Может, поищем укрытие?»
Тсали закрутил головой, осматриваясь, – человек никогда бы так не сумел. Нас окружали невысокие холмы, но до гор было далеко. Да я и не посмела бы сейчас идти в эти горы. И я не видела нигде поблизости голубых камней, обещающих хотя бы призрак убежища тем, кто ненавидит Тьму. О них говорили как об островках безопасности в этих опасных землях.
«Вода!» – Мой спутник целеустремленно двинулся к ручью, соскользнул по склону и зашагал через медленно текущие воды.
Ну конечно! Давняя-давняя истина. Зло не смеет пересечь струящуюся чистую воду. Я поспешно двинулась следом за Тсали, чувствуя, как вода затекает в ботинки. Юбку-брюки я постаралась поднять повыше, но подол все равно быстро намок. Шаткие камни на дне не давали мне идти быстро, а вот Тсали так и скользил вперед.
Вскоре мои обострившиеся чувства уловили чужие эманации, столь же отвратительные для моего сознания, как для нюха отвратителен запах разложения. Но все же я не могла пока понять, кто нас преследует. Я твердо решила не пытаться больше соприкоснуться с ними, это могло бы выдать нас.
Русло реки было широким, но постепенно оно стало сужаться – подернутая рябью лента воды в центре и полосы гальки по краям. Похоже, временами здесь случались наводнения, но в это время года вода высоко не поднималась. Река была мелкой и почти прозрачной. Я видела, как кидались прочь спугнутые нашим приближением рыбы и какие-то ползающие по дну существа в панцирях. Но кое-что серьезно меня беспокоило – Тсали шел прочь от гор, которые, возможно, ограждали Долину. Хотя это могли быть и не они… Я приняла решение и потянулась разумом к своему спутнику.
«Тсали, воин из воинов, я приняла возложенную на меня судьбу, но это – не твое бремя. Ты можешь вернуться…»
Я не договорила. Человек-Ящер оглянулся на меня поверх узкого чешуйчатого плеча и зашипел. И я почувствовала, как в нем вскипает гнев.
«Мы идем вместе, дева-колдунья! Не подобает одному из братьев-родичей Рето, чья мудрость удерживала даже Великого Змея на расстоянии двух ударов сердца, так, чтобы его можно было уничтожить, поворачиваться спиной к древнему врагу и говорить: „Это не мое дело“».
«Прости, воин. – А что еще я могла ответить? – Но понимаешь, я приняла на себя неведомое бремя, которое может меня подвести, когда мы столкнемся с врагом. Мне не следует втягивать другого в сети злой доли».
«Кто может говорить о свободе выбора, когда Великие пробудились? Наши легенды почти ничего не говорят о твоем Нинутре. Не говорят даже, принадлежал он Тьме или Свету. Но я думаю, он был из тех, кто отвернулся от обеих сторон и ушел туда, где хозяином был лишь он сам. И…»
Я так и не узнала, что еще хотел сказать Тсали, потому что снова услышала пронзительные крики и увидела у нас над головами тех серых птиц с огненными отметинами. Они кружили над нами и время от времени с криком пикировали, и в эти мгновения я начинала верить, что теперь они вступили в союз с каким-то выслеживающим нас Злом, что они – разведчики и их задача – не дать нам сбежать.
Я попыталась не обращать внимания на их вопли, но птицы все равно отвлекали меня, и в конце концов я споткнулась на скользких камнях, упала на колени и промокла до пояса. Вода оказалась обжигающе холодной. Тсали застыл, глядя на этих летучих вредителей так же пристально, как перед этим смотрела я. Я заметила, как он почесал когтем голову у основания гребня.
Казалось, будто он внимательно к чему-то прислушивается, как будто непрестанные вопли птиц несли в себе какой-то смысл. Я ничего не могла в них разобрать, хотя прежде мне с легкостью удавалось установить контакт с любым живым существом. Когда я осторожно попыталась прикоснуться к их сознанию, то не нашла ничего, даже тех зачатков инстинктивной хитрости паучих, с которыми можно было работать в чародейском зале Лайдан.
Здесь же не было ничего. Я не чувствовала даже мысленного барьера. И оттого, что эти птицы были так защищены, мне становилось не по себе.
Они подлетали все ближе к нам. Мне пришлось пригнуться, когда вопящая птица попыталась кинуться мне в лицо. Я вскинула руки, защищая глаза.
«Наши проводники».
Птицы подлетали так близко к Тсали, что казалось, будто их крылья вот-вот заденут его гребень или лицо. Но он даже не шелохнулся.
«Проводники куда?» – недоверчиво переспросила я, уворачиваясь от очередной атаки.
«Кто знает? – Он пожал узкими плечами. – Но если мы пойдем за ними, они перестанут вопить, а сейчас их крики далеко разносятся над водой».
Я поняла, что придется выбирать из двух зол. Тех, кто служит Тьме, никогда нельзя было упрекнуть в недостатке хитроумия. Шум, поднятый птицами, действительно должен был насторожить всех… не хочу даже думать, в каком радиусе вокруг нас.
Тсали уже побрел к правому берегу. Теперь птицы кружили над его головой, не обращая на меня никакого внимания. Я пошла за ним, но насквозь мокрая юбка замедляла движение. И стоило мне выйти на берег, как вопли птиц прекратились – их словно отрезало. Они продолжали кружить над нами и временами пикировать, но теперь проделывали все это молча.
Мы уже далеко ушли от развалин, где я чувствовала себя обессиленной и неуклюжей. Перед нами раскинулся луг на склоне холма. Высокие травы по-прежнему были тусклыми и почти сухими, но теперь среди них встречались островки поздних цветов, ярко-красных или коричневато-желтых. Однако же здесь по-прежнему не было ничего живого, не считая птиц Нинутры, – пустота, раскинувшаяся до самой кромки леса.
Через этот широкий луг мы и шли. Конечно же, за нами оставался след, который Темные могли учуять без проблем. Я приподняла промокшую юбку, присела и вылила воду из ботинок, а то уже тяжело было так идти.
Путь через луг оказался длиннее, чем выглядел на первый взгляд. Казалось, будто далекая полоса деревьев с каждым сделанным нами шагом отступала, словно по волшебству. Птицы Нинутры продолжали безмолвствовать, но так и кружили над нами и пикировали время от времени. Их движения явно подчинялись некой схеме. Они подталкивали нас к этому далекому лесу.
Было очень тихо. А потом я услышала вой – такой далекий, что это больше походило на дуновение воздуха. Знания, полученные во время жизни в Долине, подсказали мне: это был зов серого, порождения Тьмы – не человека, не волка, но нечестивого сочетания того и другого. Зов звучал где-то ниже по течению, подсказывая наконец-то, кто наши враги.
У меня не было ни меча, ни дротикомета, лишь длинный нож на поясе. И у Тсали ножны были пусты – те, кто взял его в плен, отобрали и меч, и нож. Я услышала, как человек-Ящер зашипел и вскинул руки, выпуская когти на всю длину.
Мы помчались вперед изо всех сил. Преследовавшие нас Темные обладали мощными чарами, против которых не помогала никакая ныне известная магия. Стоит им трижды оббежать нас по кругу – и нам не уйти, они разорвут нас сразу, как только пожелают. Но если мы сумеем добраться к этому манящему как никогда лесу, серым будет куда труднее описывать круги.
В этот момент птицы покинули нас. Они поднялись повыше, выстроились клином и на полной скорости полетели к лесу. Возможно, они выполнили свою задачу, в чем бы она ни состояла.
Липнущая к ногам промокшая юбка дважды заставила меня споткнуться, хоть я и старалась поднять ее повыше. Я не оглядывалась, чтобы не терять времени. Охотничий вой зазвучал снова, уже явственно ближе. Тсали, которого не стесняла одежда, мог бы умчаться и скрыться из виду задолго до того, как я добралась бы под защиту леса, но не стал. Вместо этого он дважды быстро наклонился, подхватывая с земли камни. Но, при всем его мужестве, камни не защитили бы нас от преследователей.
Я выбивалась из сил, хриплое дыхание разрывало грудь. Я так измучилась, что осознала, что добралась до леса, лишь после того, как рассадила плечо о ствол дерева. И тогда я ухватилась за эту обтянутую корой колонну и отчаянно вцепилась в нее, чтобы не упасть. Ноги больше не слушались меня.
Тсали схватил меня за руку и разорвал мою судорожную хватку. «Вперед!»
Он был прав, только я сомневалась, что смогу бежать дальше. Но тут позади взвыли в третий раз, уже в полный голос, совсем близко, и вспыхнувшей во мне паники хватило, чтобы заковылять вперед, вслед за волочащим меня Тсали.
Я больно билась о деревья, одежда цеплялась за низкорослый колючий кустарник и рвалась, когда я выдиралась из его хватки. Вперед и снова вперед. Здесь царил тусклый серый полумрак. Я начала понимать, что эти деревья не сбросили листву – или, скорее, иголки: почва у меня под ногами была покрыта слоем опавшей хвои, и эти порыжевшие иголки были длиной с мое предплечье. Когда мы прорвались через внешнюю полосу, подлеска стало очень мало, даже этих колючих кустов.
Теперь я снова увидела птиц. Они сидели на ветках и перепархивали вперед по мере нашего мучительного продвижения. В лесу стояла тишина. Кроны деревьев не шуршали под ветром. И птицы не издавали ни единого крика. Слышно было лишь мое хриплое дыхание – с ним я ничего не могла поделать.
Я снова споткнулась, чуть не упала и схватилась за огромный вертикально стоящий камень. И только когда мои пальцы погрузились в мох, я осознала, что это не природный столп, его некогда украсили разумные существа. Когда я ухватилась за него, чтобы перевести дыхание, я заметила, что это лишь первая из череды таких колонн, уходящих вглубь леса. А резьба у меня под пальцами изображала птицу с углублениями на месте глаз, в которых даже мох не рос.
Еще один фрагмент моей не-памяти подарил мне мгновение видения: эти камни, свободные от мха, просто серые и расцвеченные яркими красками по резным участкам. Я поискала признаки Тьмы – ведь здесь не было синего камня. Но нет, ни Тьма, ни Свет не оставили тут отпечатков. И тогда я, кажется, догадалась, что́ лежит перед нами – совсем Иной мир, и все, что беспокоило мне подобных, тут не имело никакого значения. Может, это владения Нинутры?
Вой раздался снова, на этот раз совсем близко, – должно быть, серые уже шли по лугу. Я огляделась в поисках укрытия. Мы можем встать спиной к камню, но результат предсказать нетрудно. Нас быстро сомнут.
Или…
Моя рука поднялась сама собою, изготовившись принять что-то из незримого. Я открыла в своем сознании дверь в то место, куда хаотично влились все знания, в которых я еще не разобралась.
Что-то коснулось моей ладони. Я быстро сжала пальцы, ухватилась покрепче. А потом возникло сияние – ярко-красное, как будто очерченное текущей кровью. Меч Тени снова был у меня в руках.
Во мне вскипело нечто, не присущее моему народу, нечто такое, с чем мне придется бороться, чтобы овладеть этой Силой. Оторвав взгляд от меча, я посмотрела на Тсали.
«Это еще не то место. Идем!»
Откуда-то я знала, что это правда.
Теперь уже я повела его вдоль линии столбов. Птицы Нинутры вились у нас над головами, а позади по нашему следу шла ужасная – это я знала – смерть.

7

Мы остановились перед огромной аркой, которая была настоящим чудом. Если я правильно поняла, она была высечена из каменной глыбы, такой огромной, что у меня в голове не укладывалось, как ее могли притащить сюда и поставить вертикально. Ее поверхность была гладкой, не считая лица, высеченного на самом верху. Глаза, расположенные высоко над нами, смотрели на тропу, по которой мы пришли. Черты его были человеческими, но столь бесстрастным было это лицо, такая отстраненность читалась во взоре, что ясно было – это не человек. Я даже не могла сказать, мужчина это или женщина. Скорее, в нем виделись признаки и того и другого. Но больше всего меня впечатлило, что этого лица, в отличие от колонн, что привели нас сюда, время не коснулось. Я не заметила ни следа эрозии.
Меч в моей руке шевельнулся почти что сам по себе и отсалютовал этому изображению. Должно быть, в нем содержалась часть той сущности, что привела нас сюда.
За аркой лежала лишь голая земля – или, скорее, песок – серебристого цвета. А на нем песком другого цвета были изображены неизвестные мне символы. Узкие тропинки, пересекающиеся под прямым углом, делили площадку на четыре одинаковые части, и в каждой был свой набор причудливых знаков.
Я двинулась к тропинке, начинавшейся сразу за проемом арки. Стоило мне шагнуть в проем, и мое тело словно закололо иголочками, а волосы шевельнулись, словно под воздействием Сил, с которыми я прежде не встречалась. Я не стала оглядываться и проверять, где там Тсали. В этот миг важным было лишь одно: добраться до центра площадки.
Воистину, здесь было Место Силы, и я никогда прежде не ощущала ничего подобного, даже в том зале, где плела свое неудавшееся заклинание Лайдан, или в тех кругах, где вершила свое зеленое чародейство Дагона.
Есть много разных видов магии. Зеленая связана с землей, со всем, что растет, и к ней же относится целительское искусство. Коричневая – с животными, братьями нашими меньшими, похожими и не похожими на нас, которых мы стремимся понять, но редко в том преуспеваем. Есть магия Желтая, Синяя, Красная, Черная. Почти о всех я что-то знала, хоть и понемногу. Но Сила, обитающая здесь, не принадлежала ни Свету, ни Тьме. Ее исток находился где-то в другом месте – либо его туда переместили. Но и того, что осталось, хватило, чтобы по пути к центру площадки мне казалось, будто я сбросила одежду и погрузилась в некую субстанцию – не жидкость и не воздух, но нечто среднее.
Я дошла до центра этой странной покрытой песком площадки. Четыре узора сходились здесь, и между ними оставалось ровно столько места, чтобы я могла встать, не задев ни одного прямоугольника. Я это – и это тоже! – знала.
Всю мою жизнь у меня не было настоящего дома, хотя благодаря доброму отношению родственников я выросла в благополучии и безопасности. Но в душе моей все равно жила тоска по какому-то иному месту, чему-то за пределами ведомой мне жизни. Поначалу мне показалось, что я нашла все это в Долине, когда леди Дагона поведала мне, кем я могу стать, если мне достанет умения и терпения последовать указанным ею путем.
Но здесь…
Я сжала меч обеими руками – пальцы одной поверх другой. И в этот миг я услышала – попыталась услышать – шепот на грани восприятия, но не смогла и чуть не закричала от гнева и разочарования.
И тогда я вскинула голову и обратила лицо к небу, все тому же серому небу, что нависало над нами с самого начала. Птицы куда-то исчезли, и даже ни единого облачка не было на этом хмуром, пугающем пространстве.
И тогда я осмелела и крикнула – даже не мысленно, вслух:
– Великий, я здесь!
Мне казалось, что сущность, которую я так страстно искала, наверняка где-то неподалеку, что я в любое мгновение могу увидеть его фигуру – ту, которую видела мысленным взором и которая была так окутана туманом, что я не смогла распознать его истинной сути. Ведь это место принадлежало Нинутре, в этом я не сомневалась. И все же…
Ответом мне было молчание. Даже невнятное бормотание голосов, так раздражавшее меня неразборчивостью, стихло. Если я действительно когда-либо прежде шла этим путем – а я теперь была уверена, что в неведомом прошлом так оно и было, – все истинные воспоминания об этом исчезли, оставив меня обездоленной и униженной.
На глаза навернулись слезы и потекли ручейками по щекам. Я отчего-то была так уверена, так цеплялась за веру в то, что я все знаю…
Я опустила глаза. Ответа не будет. Я больше не способна проникнуть в те тайны, которые так сильно влекли меня. Я посмотрела на узоры из цветного песка. Когда-то я все это знала, а теперь смогла лишь пробиться в эту загроможденную часть своего разума и ощутить – очень слабо – малую часть значения этих завитков и спиралей.
Меч в моей руке. Он был теплым, согревал меня. Клинок светился тускло-красным, словно сталь, раскаленная в огне. Жар становился все сильнее, но я не разжимала рук, лишь прикусила нижнюю губу. Я – всего лишь человек, и знание, заключенное в этом месте, не для меня.
«Нинутра…» – мысленно произнесла я, отрешившись от боли в руках. Казалось, будто они обгорели до костей, но я продолжала держать меч. Я призвала для этого свой невеликий Дар и желала получить хоть какой-нибудь ответ.
И в сознании моем прозвенел приказ, резкий и отчетливый: «Убей!»
Я развернулась на своем крохотном пятачке. Тсали не пошел следом за мной на эту площадку – нет, он остался стоять у входа в арку.
«Убей!»
Я сделала шаг, второй… Боль в обожженных ладонях могла унять лишь кровь – кровь, текущая по клинку в моих руках. Надо лишь ударить, и хлынувшая кровь зальет и погасит пламя, так жестоко карающее меня за самонадеянность, за вторжение в святилище, ныне закрытое для меня.
«Убей!»
И в этот миг Тсали исчез, а на его месте возник припавший к земле поджарый серый. Он вскинул морду и завыл, призывая стаю.
«Убей!»
Меня снова одурачили. Я осознала это, когда уже двинулась неверной походкой вперед. Потом я сделала последний шаг, но сражение в собственном разуме требовало от меня куда больше доблести.
– Я не стану откупаться кровью, Нинутра, – проговорила я и ощутила соленый привкус крови из прокушенной губы. – Мое дело – жизнь, а не смерть!
И эти слова дали мне свободу – словно ключ со скрипом провернулся в замке, давно заржавевшем от неподвижности. Я сжала меч и увидела волдыри ожогов. Они все росли, и я уже почти не могла выносить эту муку. Почти.
– Я не пролью крови друга по разуму, Нинутра!
И снова на долгий миг воцарилась тишина. Способна ли я вообще общаться с этой Силой, что некогда была столь могущественна здесь? Или ее сущность давно развеялась, оставив лишь свое слабое подобие?
И вдруг всякое давление на меня исчезло. Рукоять меча в моих руках остыла. Я не повернула головы, чтобы посмотреть, но я была уверена, что окутанное туманом существо, которое я некогда узрела в своем видении, смотрит на меня, что меня взвесили и оценили. Я ощутила лишь слабую тень удивления – первый признак эмоций, рябью пробежавший по поверхности соприкоснувшегося со мной разума.
В проеме арки не было никакого серого – там стоял Тсали и смотрел в ту сторону, откуда мы пришли. Все его тело было напряжено – он словно готов был через миг ринуться в битву.
Теперь я могла присоединиться к нему. И догадывалась, что так встревожило его. Наши преследователи осмелились последовать за нами даже сюда. Но, вопреки недавнему отвергнутому мной приказу, я по-прежнему не верила, что это место – оплот кого-то из Темных.
Я посмотрела на свои руки. Волдыри от ожогов исчезли, а с ними и боль. Но я так и держала меч. Что ж, наполняющее это святилище Присутствие оставило мне оружие.
Мы встали рядом, человек-Ящер и девушка. Тсали – с камнями на изготовку – теми, которые он подобрал по пути и сложил в поясную сумку, и я – с мечом Нинутры. И враги появились – но они пришли не по той тропе, что мы, а вынырнули из леса. Когда они выскочили на открытое место, птицы Нинутры с воплями обрушились на них. Одна из них чуть не клюнула первого из этой зловонной банды в левый глаз, но немного промахнулась. Из раны потекла кровь.
Тсали принялся швырять камни. Один из серых рухнул на землю с дырой во лбу. Другой взвыл и схватился за плечо. Я вскинула меч. С его острия сорвалась огненная плеть, сверкающая, словно энергетический хлыст. И серые попятились.
Они расступились, пропуская вперед двоих других. Один из них был в маске и плаще с капюшоном, с неестественно длинными ногтями, с плетью в руке. Он ударил, метя мне по запястью, – орудовал он плетью весьма искусно. Но я полоснула по плети мечом и рассекла ее.
Его спутник рассмеялся. Это оказалась женщина. Заслышав ее смех, серые взъярились и зарычали, словно псы, признающие в ней свою хозяйку, но ненавидящие ее.
– Ну что, служанка давно ушедшей? – произнесла вслух Лайдан. И я поняла, что она специально использовала голос вместо мысли, чтобы тонко оскорбить меня и, быть может, спровоцировать на какую-нибудь глупость. – Я смотрю, ты наконец что-то вспомнила и помчалась на поиски Силы – и обнаружила, что та исчезла? А больше ты ничего не припомнила? Например, что Повелительница Огня первой открыла собственные Ворота и куда-то ушла?
Я опешила. Отчего-то я была уверена – сама не знаю почему, – что Нинутра был одним из Великих, но считала его чародеем. Среди адептов были и женщины, и мужчины. Если «я»-внутренняя в далеком прошлом служила Нинутре, помнила я куда меньше, чем предполагала Лайдан.
– Нинутра ушла, – повторила Лайдан. – Слишком много лет ее Ворота были закрыты. Ты думаешь, твой голосишко сможет пробиться сквозь разделенные миры? А если даже и сможет – что она тебе ответит? Говорят, что она ушла своим путем, и здесь не осталось ничего, что было бы ей дорого.
Я не стала реагировать на насмешки колдуньи. Что-то мне ответило, иначе я не удержала бы меч Тени. Что-то коснулось меня, когда я стояла посреди этих узоров из разноцветного песка. Но может, это витающая здесь тень Силы Нинутры все еще способна хоть сколько-то откликнуться тому, кто умеет правильно воззвать? Этого я не знала.
И не это ли неведомое нечто вложило в мой разум слова для ответа Лайдан? Я этого не знала, но ответила:
– Ты искала меня, Лайдан, и ты меня нашла. Так давай разберемся между собою один на один.
На секунду мне показалось, что она не согласится. Кривая ухмылка так и играла на ее губах.
– Очень маленькая сестричка, – с едкой насмешкой произнесла Лайдан, – ты осмелилась бросить вызов мне?
– Если ты пожелаешь.
Ее улыбка сделалась шире.
– Договорились!
Она щелкнула пальцами, и серые отступили подальше. Но взгляды горящих глаз были прикованы к нам, и я понимала, что мне, пожалуй, не стоит надеяться, что Лайдан сможет долго их удерживать.
Колдунья извлекла из складок туманного одеяния свой черный чародейский жезл, а я крепко держала меч. Лайдан ни разу даже не взглянула на него и вообще никак не реагировала на мое оружие. И я вдруг заподозрила: а что, если Лайдан действительно его не видит?
Она указала жезлом мне в грудь. Я увидела, как ее губы шепчут какие-то слова. Их я скорее чувствовала, чем слышала, – они отдавались в моем теле мучительной болью. Я сжала меч покрепче. Его рукоять снова стала нагреваться. Я медленно повела мечом из стороны в сторону, как будто это жалкое действие могло отбить ее злое чародейство.
Я словно даже видела эти не произнесенные вслух слова – они будто превратились в зловещие стрелы и устремились к моей груди. Однако клинок моего меча засветился красным, даже еще ярче, чем прежде, и мне снова пришлось бороться с болью в сомкнутых на рукояти пальцах.
А потом Лайдан вздрогнула. Глаза ее расширились, а взгляд прикипел к моему клинку, словно она впервые его увидела.
– Нет!!!
Она швырнула свой жезл, как тренированный воин мог бы швырнуть копье.
Я видела, как он движется. Но время на несколько ударов сердца просто исчезло неизъяснимым образом. И жезл, вместо того чтобы лететь с нормальной скоростью, словно застыл в воздухе в пределах моей досягаемости. Я опустила занесенный меч Тени, хоть это движение и было для меня мучительным, и ударила по черному жезлу.
Лайдан закричала, пронзительнее и страшнее птиц Нинутры. Жезл разлетелся на куски, рассыпался на иголочки, и те вонзились в землю между нами. И из каждой вырвалась небольшая вспышка черного пламени и облачко зловония. А Лайдан стала корчиться. Ее тело извивалось, словно его скручивали чьи-то огромные руки.
Я услышала, как серые взвыли, и увидела, как они опрометью помчались прочь. Двое налетели на тропу, окаймленную колоннами, споткнулись, рухнули, проползли немного и недвижно застыли.
А Лайдан так и продолжала корчиться, извиваться и кричать…
«Убей!»
Приказ прозвучал снова, и на этот раз я не стала сопротивляться. Я метнула меч, в точности как перед этим Лайдан бросала жезл. Окутанное туманом острие вонзилось ей в горло. Колдунья рухнула, ее тело странно вытянулось – и исчезло. Не осталось ничего.
И меч Тени исчез, как перед этим жезл. Я осталась стоять с пустыми руками и смотреть на то, что я натворила, подчинившись последнему приказу. Потом Тсали мягко коснулся моей руки.
«Она умерла, но вот они, – человек-Ящер указал кивком в сторону застывших серых, – могут снова осмелеть. Или их соплеменники. Нам лучше уйти».
Я убрала его руку – таким же мягким движением, как и он сам. А потом вскинула руки и развела их в стороны. Птицы Нинутры спикировали со свинцового неба и расселись на моих руках и плечах, безмолвные, как будто так все и полагалось.
Я подумала об Имхаре как о ком-то далеком, о человеке, которого я некогда знала и которому желала добра, но с которым нас ничего больше не связывало. А потом вспомнила Йонана. И подумала с легкой печалью, что Йонан изо всех сил желал мне добра и что, если бы я протянула ему руку, он с радостью принял бы ее. Но я больше не могла этого сделать.
Возможно, Ворота, найденные Нинутрой, закрылись навеки. Но иная «я» во мне пробудилась почти полностью. Я не могла выбрать путь, который предписывали мне традиции – стать супругой Имхара. Не могла и принять все те блага, что желал бы преподнести мне Йонан. Я была собою. Но пока что я не знала, кто или что такое это «я» – или кем может стать. Но как меч Тени пылал в моих руках, так теперь пылал мой дух, пылал нестерпимым огнем желания учиться, знать, быть…
Я посмотрела на Тсали, пытаясь найти нужные слова. Но прежде, чем мне это удалось, он кивнул: «Значит, так было суждено. Ты вкусила Силу. Убедись же, что она не отравлена».
«Нет! Она чиста! – В этом я была твердо уверена, с того самого момента, как Лайдан потерпела поражение. Если б меня вела Тьма, мне бы не дозволили этого сделать. – Скажи им, что я должна учиться. И что как бы я ни изменилась, я не забыла о родственных узах – и никогда от них не отрекусь, клянусь кровью!»
Тсали ушел. Я смотрела ему вслед. А потом повернулась спиной к тушам серых. И обратилась лицом к святилищу Нинутры – птицы так и сидели на моих руках. А может, это не святилище, а школа, где можно обрести знания других времен и миров? Мне начало казаться, что я понимаю смысл некоторых цветных завитков – хотя Великая, начертавшая их, ушла давным-давно.

Берегись ястреба

Полин Гриффин, чьи советы и поддержка помогли появиться этой истории

Эсткарпом, последним бастионом Древних во времена их заката, правили Мудрые, колдуньи, обладавшие Силой – наследием своих предков. Страна оказалась зажатой между двумя врагами, новыми народами – Ализоном на севере и Карстеном на юге. На востоке лежала таинственная земля, закрытая Силой от жителей Эсткарпа, для защиты от древнего Зла. Потом из-за южного моря пришли кольдеры; они захватывали умы людей и при помощи странных машин создавали армии живых мертвецов. Они явились сюда через Ворота и твердо вознамерились править миром. Кольдеры люто ненавидели колдуний – потому что не могли одолеть их умы своими машинами.
Они захватили Горм и город сулькарцев, мореходов и давних союзников Эсткарпа. В Карстене они сделали герцога Ивиана живым мертвецом и подчинили его. И они двинулись на Эсткарп, чтобы раздавить его, как орех меж двух камней.
А потом из иного пространства и времени пришел Саймон Трегарт и поклялся колдуньям в верности. Вместе с Корисом, изгнанным из Горма, колдуньей Джелитой и Лоисой из Верлена (обрученной с герцогом Ивианом, которого она никогда не видела) Трегарт энергично принялся за дело и воодушевил страну.
Кольдеров вышвырнули обратно через Ворота, и Саймон с Джелитой запечатали их (Джелита вышла за Саймона, вопреки обычаям своего народа и потому потеряла благосклонность колдуний – но не свой Дар). А потом, поскольку герцог Ивиан умер, не оставив наследников, в Карстене вспыхнула война.
Когда Ивиан был еще жив, он по приказу кольдеров изгнал или объявил вне закона всех людей Древней расы, проживавших в герцогстве. Началась резня, повсюду творились ужасы, но некоторым удалось бежать на север, в Эсткарп, к дальней родне. Они пошли под руку Саймона, стали Стражами Границ и вместе с сокольниками охраняли перевалы.
Потом появился некий «новый человек» по имени Пагар и объединил враждующих лордов Карстена, поставив перед ними общую цель: вторжение в Эсткарп. У Эсткарпа было слишком мало войск, чтобы отбить нападение. Чтобы спасти страну, колдуньи собрали все силы и однажды ночью нанесли удар по самой земле, искорежив ее и ввергнув в хаос, перекроив даже горы. Это деяние стало известно под именем Преображение. Множество колдуний умерли оттого, что отдали слишком много магических сил, а немногие выжившие лишились большей части своего Дара, но Пагар и его армия были уничтожены.
Джелита Трегарт родила своему супругу трех детей одновременно – неслыханное доселе событие. Они еще не стали взрослыми, когда она ушла искать супруга, пропавшего во время разведывательного похода. Трое юных Трегартов крепко держались друг за друга, но сестру оторвали от них, чтобы обучать на колдунью. В ночь Преображения братья выкрали ее из заточения. Они вместе бежали на восток, и древняя преграда не остановила их, ведь они были полукровками. Так они пришли в Эскор, забытый дом, и стали бороться со Злом, всколыхнувшимся от их прихода. К ним понемногу стали стекаться вместе с родней и кланами те, кто некогда жил в Карстене, а потом стал оборонять границы, – перебираться в ту самую страну, откуда некогда бежали их предки.
Когда Пагар со своей армией сгинул в горах, Карстен охватил хаос. Лорды грызлись между собой. Искореженные горы стали пользоваться недоброй славой, и теперь лишь изгои искали там убежища. А из пробудившегося Эскора, в котором бурлила магия, туда начали пробираться странные существа.
Эсткарпом, измотанным многолетней войной – сперва с кольдерами, потом с соседями, – правил Корис из Горма. Через некоторое время к нему примкнули Джелита и Саймон Трегарт, вернувшиеся с помощью своих детей и решившие защищать запад, а не восток.
На севере одураченный кольдерами Ализон по их наущению вторгся на западный континент, где находились долины Высшего Холлака, и был разбит там наголову. Установился непрочный мир, но ализонцы часто отправлялись в набеги на юг, испытать на прочность оборону Эсткарпа, и на этой границе Корис держал основные свои силы.
Эти годы были полны опасностей; люди, лишившиеся лордов, – в особенности те, кого изгнали из Карстена, – скитались, не зная, куда податься. Некоторые осели в Эсткарпе, хоть он и не стал для них подлинным домом, другие же устраивались на службу, куда получалось.
Преображение вынудило сокольников, мрачный и смертельно опасный народ, бежать из своего Гнезда в горах и становиться моряками на сулькарских кораблях или наниматься на службу, и их прежде крепко спаянную общность разметало по свету. Их некогда великая цитадель превратилась в груду камней. Прошли годы, а большинство из них так нигде и не пустили корни. При нынешнем правлении Эсткарпу недоставало уверенности в будущем.

1

Пасмурный рассвет выдался ветреным. Ветер сорвал с крыши гостиницы шиферную плитку, швырнул во двор, и она с грохотом разлетелась на куски. Некогда Ромсгарт был крупным городом, куда съезжались купцы из дальних краев, последней эсткарпской цитаделью перед горным путем в Карстен. Теперь же старый город обветшал и не менее трети его древних каменных зданий превратились в поросшие сорняками руины. Те времена, когда город кишел приезжающими и уезжающими купцами, остались в прошлом – с тех пор два поколения успели прожить свою жизнь и умереть. Карстен? А кто сейчас поедет в Карстен по горным дорогам? Не было там никаких дорог с тех пор, как искореженные горы воздвигли преграды, известные ныне лишь изгоям, лазутчикам и бандитам – они стекались сюда издалека в поисках убежища и устраивали себе норы и логова.
Но добыча тут у них наверняка была скудной. А после трех суровых зим даже самые отъявленные бандиты вряд ли будут серьезной угрозой.

Девушка стояла у окна гостиницы, придерживала ставень – ветер так и норовил вырвать его из рук – и смотрела на еще не проснувшийся город, высунув кончик языка. Эта нервозная привычка – девушка делала так, сама того не осознавая, – выдавала ее тревогу, но не осталось никого, кому было бы дело до тревог Тирты с Ястребиного Утеса.
Множество людей, измученных годами войны, бродили вдоль разрушенной границы, безнадежно искали убежище или чем-то занимались, но держали свое дело в тайне, чтобы его не отобрали вслед за всем прочим. В этих умирающих, полуразрушенных городах путникам не задают вопросов. Жизнь, вернувшаяся в Эсткарп, сосредоточилась на севере – в плодородных землях, которые через неделю-другую начнут вспахивать, и в портах, куда приходят сулькарские корабли – это бесстрашные торговцы уже начали возвращаться на свои прежние морские маршруты.
А эта комната, где скрученный из тряпки фитиль в плошке с маслом давал больше дыма, чем света, пропиталась запахом путников – слишком много их здесь побывало, слишком мало гордости здесь сохранилось, слишком много лет прошло. Время исчеркало стены трещинами и сделало пол неровным – его толстые доски истерлись под сотнями сапог. Тирта глубоко вдохнула чистый воздух снаружи, закрыла ставни и задвинула засов. Затем быстро прошла к шаткому столу с легкостью человека, привыкшего к опасным тропам.
Там она уже второй раз после пробуждения отыскала свой кошелек, который носила на поясе под кожаной курткой и слоями тускло-коричневой одежды. Кошелек из змеиной кожи был прочным – и при этом достаточно мягким, чтобы можно было на ощупь определить его содержимое. В нем лежали деньги, собираемые медленно и мучительно. Тирте хватало одного взгляда на мозолистые руки или боли в плечах от неловкого движения, чтобы вспомнить, как ей досталось большинство этих монет. Еще там был подарок судьбы – десяток золотых дисков неправильной формы, таких старых, что все изображения давно стерлись. Для Тирты они были знаком того, что она продвигается от мечтаний к реальности.
Она тогда рубила упавшее дерево, чтобы расчистить путь плугу, и обнаружила среди вывороченных корней разбитый сосуд – и это сокровище! Ей повезло еще и в том, что она была одна. Угрюмый крестьянин, нанявший ее на время страды, повадился отправлять ее одну на самые тяжелые работы – как думала Тирта, исключительно для того, чтобы доказать, что от нее как от женщины никакого толку.
Язык Тирты снова коснулся губ. Прислуживать в доме или ходить к ручью с вальком для стирки – это не для нее. Тирта носила мужскую одежду, а на поясе у нее висел меч – хоть и настолько зазубренный и истончившийся, что девушка опасалась, как бы он не сломался в первой же стычке. На навершии все еще сохранилось столь дорогое ей изображение – голова ястреба; ястреб приоткрыл клюв, словно собираясь бросить боевой клич. Вот и все ее наследие, не считая…
Карстен. Карстен и этот сон. С тех пор как колдуньи Эсткарпа вложили всю свою магию в Преображение, заставив корчиться землю и горы, и уничтожили армию завоевателя Пагара, захватившего власть в южном герцогстве Карстен, никто не знал, что творится в горах.
Из тех обрывочных сведений, которые Тирта жадно собирала у путников – предельно осторожно, чтобы никому вдруг не стало любопытно, почему эта загорелая девица с резкими чертами лица интересуется чем-то, кроме добывания хлеба насущного, – становилось ясно, что герцогство раскололось на множество мелких, то и дело воюющих между собой владений. После Пагара ни один лорд не набрал достаточно сил, чтобы объединить герцогство заново.
Нынешнее положение дел в Карстене могло в чем-то быть ей на руку, а в чем-то помешать – уточнить она пока не могла. Отыскав золотые диски (и сочтя это знамением), девушка выяснила, что сейчас никто не решается отправиться на юг без проводника. После того как Сила колдуний перепахала горы, все прежние ориентиры исчезли. Так что пойти в одиночку не получится.
А значит, надо кого-то нанять.
Тирта надела перевязь с мечом и накинула плотный шерстяной плащ с капюшоном, подбитый заячьим мехом, – настоящая расточительность для человека с таким тощим кошельком. Но плащ был необходим для защиты от непогоды вроде воющего за стенами гостиницы ветра и для ночевок. Еще у нее был заплечный мешок, лук и колчан со стрелами. Она целый сезон училась делать их, а потом терпеливо и упорно тренировалась. Дротикомета у нее не было. Это оружие для богачей, лордов и их телохранителей или для войск самого лорда-маршала, поддерживающего сейчас в Эсткарпе закон и порядок.
В конюшне Тирту ждала невзрачная, но надежная кобылка горной породы, привычная к скудному подножному корму, с глазами навыкате и скверным характером. Но зато такую не украдут. Лошадь была такой же тощей и некрасивой, как и ее хозяйка, а черная шкура с рыжеватым отливом походила на короткие волосы, неровными прядями падавшие на лоб Тирты.
Тирта погасила мозолистыми пальцами фитиль лампы, бесшумно вышла в коридор и спустилась по истертым ступеням в общий зал, морщась от вони людей, живущих в тесноте.
Невзирая на ранний час, хозяйка гостиницы, женщина с фартуком из мешковины поверх обвисшего толстого живота, с закатанными рукавами и ручищами толщиной почти с бедро Тирты, уже возилась у очага. В одной руке она держала длинную железную ложку, а вторая была сжата в кулак – хозяйка только что ударила девушку, которая должна была следить за котлом. Сквозь прочее зловоние пробивался запах горелого, и Тирта догадалась, в чем провинилась служанка.
Но пригоревшая еда все равно оставалась едой. Тирта давно научилась не привередничать. Еда горячая и сытная? Ну и все. К тому же у нее все равно не было лишних денег, чтобы заказывать себе какое-нибудь отдельное блюдо. Девушка взяла со стола пустую деревянную миску и ложку, вырезанную из рога, – судя по виду, ее хотя бы вытерли после последней трапезы, – и подошла к очагу.
Служанка с хныканьем уползла на четвереньках подальше от хозяйки, а та принялась так энергично размешивать содержимое котла, что оно начало выплескиваться. Но теперь она переключила внимание на Тирту.
– Овсянка. Можешь еще взять кусок говядины.
Хозяйка гостиницы стрельнула в сторону Тирты маленькими глазками и тут же потеряла к ней интерес, решив, что этой постоялице без толку предлагать более разнообразную еду.
– Овсянка, – согласилась Тирта и протянула миску.
Хозяйка положила ей ровно шесть ложек с легкостью, порожденной долгой практикой и стремлением к прибыли. От миски пахло не только пригорелой крупой, но еще и плесенью – зерно зимнего помола заканчивалось. Ни кусочка бекона, ни даже лука, чтобы перебить никудышный вкус. И все-таки это была еда, за которую не нужно платить дополнительно, а энергия ей сегодня утром понадобится. И еще нужно купить припасы. Да, в горах водится дичь, а она умеет ставить силки; даже стрелы тратить не придется, если только не наткнешься на вилорога. Кроме того, она многому научилась за время жизни в деревне; сейчас, с началом весны, все пойдет в рост, появятся молодые растения, которые можно будет варить не только ради еды, но и как укрепляющее.
Осталось купить соль и еще кое-какие припасы по списку, на которые Тирта неохотно выделила деньги.
Пока девушка размеренно поглощала содержимое миски, хозяйка гостиницы то и дело посматривала на нее, явно готовясь быстро парировать любую жалобу. Тирта с самого начала знала, что эта женщина ее опасается. В этих краях Тирта казалась местным жителям чем-то странным. Женщина, странствующая, как мужчина, не имеющая постоянного жилья. Ну да, она выделялась, но ведь были же и другие путники, некоторые – не менее странные, чем она. Так что о ней посплетничают денек, а потом появится кто-нибудь другой, которого можно обсуждать и строить догадки. По эту сторону границы ей бояться нечего. А вот по ту сторону – там даже само ее лицо может стать для нее приговором, если старые истории говорят правду, а Тирта была уверена, что все эти мрачные, жестокие повествования – отнюдь не выдумка сказителей. В правление герцога Ивиана ее народ, Древнюю расу, объявили вне закона, сделали изгнанниками, преследовали, убивали, временами прежестоко – и эти времена еще не были забыты.
Те, кто бежал в Эсткарп, стали Стражами Границ и, разъезжая по испятнанной кровью тропе, сделались первой из стен, охраняющих север. Мужчины и женщины Древней расы, видевшие смерть своих близких, ничего не забыли. Меч на боку у Тирты принадлежал тем временам… Хотя бои закончились, когда сама она была еще ребенком, ростом не выше вот этого стола, ненависть не покинула ее. Люди Древней расы жили долго, если только война не забирала их до срока, а их память – еще дольше.

Другие постояльцы начали просыпаться и с громким топаньем спускаться в общий зал. Тирте показалось, что как минимум трое направляются туда же, куда и она, – на ярмарку наемников, проходившую здесь каждый год ранней весной. Одежда у них была получше, чем у Тирты, а лица покруглее, как будто тяготы конца зимы их не коснулись. Возможно, это были управляющие поместьями, которые приехали за пастухом, молочницей или, если повезет, ткачом.
Ей же нужно было совсем другое, и сюда ее привели слухи. Хотя многим воевавшим даровали землю на востоке, а многие по-прежнему состояли при лордах, которым дали клятву щита (а иные остались изгоями, потому что умели лишь грабить), здесь все еще можно было нанять обученного воина, очутившегося на мели. Лучшие из них, сохранившие совесть и не забывшие старых обычаев, могли в обмен на наем дать клятву щита.
Тирте нужен был человек, знающий горы и способный провести ее в Карстен, но при этом не изгой. И за такого человека она готова была отдать бо́льшую часть денег, удобно устроившихся у нее на бедре.
Девушка выскребла последние неаппетитные комки, облизала ложку, положила ее в миску и встала. Работники собирались на бывшем главном рынке гильдии торговцев. При нынешнем пронзительном ветре им наверняка захочется укрыться в нишах с колоннами и крышами – раньше там были прилавки.
Тирта застегнула плащ на горле, надвинула капюшон поглубже и вышла во двор, а оттуда на улицу. Ей потребовалось всего несколько минут быстрого шага, чтобы добраться до цели пути, но ветер хлестал в лицо с такой силой, что время от времени у девушки перехватывало дыхание. Улицы были почти пусты. День выдался скверный, а судя по собирающимся тучам, должен был стать еще хуже. Тирта вышла на площадь и увидела, что не ошиблась: работники, ожидавшие найма, забились в ниши.
У каждого из них на шляпе или капюшоне был закреплен небольшой символ предлагаемой профессии: обструганная палочка у гуртовщика, клочок шерсти у пастуха, крохотный валек у служанки. Тирте достаточно было бросить взгляд, проходя мимо. Возможно, ее ждет разочарование – вдруг то, что ей нужно, больше не предлагают?
Она нашла то, что искала, лишь в последней нише, когда пронзительный ветер пригнал дождь. Он был такой один на всю ярмарку. Человек стоял в одиночестве, как будто и вправду был изгоем, – какой-то авантюрист, с которым мирные труженики не хотели иметь ничего общего, ястреб, заброшенный в птичник.
Ястреб…
Тирта остановилась, нащупав полустершийся знак на навершии своего меча. Человек казался таким неуместным, словно его выкрасили в ярко-красный и посыпали осколками драгоценных камней.
Он стоял, прислонившись к колонне, но стоило ему заметить остановившуюся Тирту, как он сразу же выпрямился и взглянул ей в глаза. Взгляд был холодным, словно человек более принадлежал Тьме, чем Свету. Если Тирта носила под плащом кожаную куртку, то у него там пряталась кольчуга, а плащ был коротким, по колено. Две прорехи были неумело зашиты крупными стежками. Обут он был в сильно потрепанные сапоги для верховой езды, но без шпор. Но больше всего Тирту поразил его головной убор.
Вместо простого шлема Стража Границ на незнакомце был изукрашенный шлем, наполовину закрывающий лицо. Он был изрядно помят, и заметны были следы починки, такие же неумелые, как на плаще. Шлем был сделан в форме ястреба или, скорее, сокола, и правое крыло, отогнутое назад, было закреплено немного неровно.
Сокольник!
Перед ней стояла живая легенда. Неужели эти люди, рожденные лишь для сражений, настолько умалились в бушевавшем хаосе? Их Гнездо находилось в горах, но Тирта слыхала, что Стражи Границ, разосланные с предостережением перед Преображением, предупредили сокольников, а значит, они должны были выжить. Да, за прошедшие годы она слыхала, что некоторые из них пошли матросами на сулькарские корабли – как и века назад, когда впервые прибыли в Эсткарп.
Они не пользовались расположением колдуний Эсткарпа, даже когда предложили свои обученные отряды в поддержку измотанной эсткарпской армии. Слишком уж чуждым был их образ жизни. Этим всемогущим женщинам он казался извращенным и омерзительным – ведь сокольники были чисто мужским кланом, и к женщинам они относились с презрением и отвращением. Да, у них были свои женщины для продления рода. Но их держали в уединенном селении, и мужчины, выбранные в производители, приходили туда в предписанное время. Да и к собственному потомству они были безжалостны: всякого ребенка, родившегося хоть с малейшим изъяном, убивали. В общем, они были полной противоположностью матриархальному Эсткарпу. Потому сокольники поселились в горах, построили там могучую крепость, Гнездо Сокольников, и пограничные сторожевые башни, и стали нести службу, защищая сперва купцов в пути, а позднее, когда настали скверные времена, Эсткарп от Карстена.
Стражи Границ приняли их, хоть и не считали братьями по мечу, и относились к сокольникам с уважением. Они хорошо сработались. Сокольникам отправляли припасы, и для Гнезда, и для поселения женщин, сперва втайне, потому что колдуньи это запрещали, потом все более и более открыто. Под конец между мужчинами-воинами Эсткарпа и этими чужаками, которые пришли из-за моря, спасаясь от какого-то бедствия, почти не осталось недопонимания.
Они не только сами мастерски владели оружием – их драгоценные соколы, снабженные некими устройствами, чей секрет был тайной для всех, создавали настоящую воздушную шпионскую сеть, и время от времени она играла решающую роль в исходе многих стычек и сражений в горах.
Тирта машинально огляделась в поисках птицы – черной, с белым клинышком на груди, со свисающими красными опутенками – и не нашла ее. Не было даже руки, где полагалось бы восседать птице. Вместо нее из рукава кольчуги торчала штуковина из более яркого металла. Этот человек не забывал чистить кольчугу и шлем – и, конечно же, точить меч. А кисть ему заменяло нечто вроде крюка – или, точнее, эта штука разделялась на пять узких зубцов, напоминающих растопыренные птичьи когти. Тирте подумалось, что это тоже внушительное оружие, и она не сомневалась, что этот человек умеет им пользоваться.
Однако же он – сокольник, а она никак не может скрыть свой пол. Она нашла инструмент, который искала, но согласится ли он служить ей? Наверное, это зависит от того, насколько отчаянное его положение. Вот если бы его лицо было лучше видно! Но шлем-полумаска превращал незнакомца в загадку. Ну что ж… Тирта расправила плечи, повернулась к сокольнику и сделала два шага, чтобы укрыться от ярости быстро усиливающейся бури. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер.
– Ты – пустой щит?
Сюда приходили искать работу, однако же она никогда прежде не слышала, чтобы сокольник подался в наемники. Они всегда были очень привержены своему клану и хоть и нанимались на службу, но только отрядами, и сделку заключал командир. И они никогда не смешивались с теми, кому служили.
На миг она уже решила было, что врожденное презрение к женщинам не даст ему ответить, и у нее не получится даже предложить ему работу. Но после затянувшегося молчания он все же бесстрастно ответил:
– Да, я – пустой щит. – Мужчина не повышал голоса, но его было хорошо слышно.
– Мне нужен проводник. Проводник через горы. И боец, – сразу перешла к сути Тирта.
Она переступила с ноги на ногу. Ей не нравилось, что он может рассматривать ее через проемы в шлеме, а ее такой возможности лишает. Когда она шевельнулась, плащ немного разошелся, и стала видна ее кожаная дорожная одежда, пошитая, как у Стражей Границ, – только кольчуги не хватало.
– Я ищу работу.
Снова тот же бесстрастный голос. Она словно разговаривала с металлической куклой, не имеющей ни чувств, ни цели. Быть может, то, что привело его сюда, оставило лишь оболочку того воина, каким он некогда был? Тогда ей нельзя тратить на него свои скудные деньги. Но все-таки он заботился об оружии и доспехах, как мог. Тирта снова взглянула на его металлическую лапу. Она с каждым взглядом казалась девушке все опаснее.
Тирта посмотрела на бурю, потом снова перевела взгляд на наемника, застывшего у колонны, словно статуя.
– Здесь не лучшее место для разговора. Я живу в гостинице. В общем зале, конечно, не поговоришь толком, но на конюшне…
Сокольник впервые пошевелился – кивнул ей. Потом повернулся, подобрал вещи, увязанные в одеяло, закинул тючок на плечо и придержал когтями. Они вместе дошли до конюшни при гостинице, где Тирта оставила свою лошадь. Кобыла стояла в самом дальнем деннике. Тирта села на тюк сена и жестом предложила спутнику присесть на другой.
Она решила, что с этим человеком лучше говорить откровенно. Что-то в нем действовало успокаивающе на ее чутье, а своему чутью Тирта за последние четыре года привыкла доверять. Это был человек, переживший тяжкое несчастье, но не предавший себя. Он мог сломаться, но не согнуться – хотя и сломанным он не выглядел. Чем пристальнее Тирта рассматривала его, тем больше убеждалась, что перед ней боец, с которым нельзя не считаться.
– Мне нужно пройти через горы в Карстен, – заявила Тирта. А объяснять, зачем ей туда, она совершенно не обязана. – Прежние дороги и тропы исчезли, к тому же за границей полно неприкаянных людей без хозяина. Я сколько-то умею обращаться с оружием и жить в глуши. Но я не хочу заблудиться по пути, а то и умереть, пока не сделаю то, что нужно.
И снова он кивнул в ответ.
– Я заплачу два золотых за двадцать дней службы. Половину наперед. У тебя есть лошадь?
– Там.
Сокольник явно был неразговорчив. Он указал лапой на денник, через два от того, в котором жевала сено Вальда. Там стоял еще один горный пони, чуть больше и массивнее кобылы. Грива его была подстрижена, а на стене денника висело седло с раздвоенной лукой – местом для сокола. Но птицы не было и здесь.
– А твой сокол? – решилась наконец спросить Тирта.
В воздухе словно холодом повеяло. Она словно забрела в какое-то запретное Место Силы, огражденное от нее и ей подобных, – так Тирте показалось на миг. На секунду она испугалась, что сделка сорвется из-за ее вопроса, хоть он и был вполне естественным в этих обстоятельствах.
Голос наемника сделался чуть ниже.
– У меня нет сокола.
Возможно, из-за этого он и ушел от своего народа. Тирта слишком хорошо понимала, что продолжать этот разговор не стоит.
– Условия тебя устраивают? – Она постаралась говорить как можно хладнокровнее.
– Двадцать дней… – произнес наемник, словно бы о чем-то задумавшись. – А потом?
– Потом посмотрим. – Девушка встала и протянула руку, предлагая скрепить сделку рукопожатием. Сперва ей показалось, что сейчас он вложит ей в ладонь холодную железную лапу, – искалеченная рука чуть дернулась, словно это движение было более привычным. Но потом он все-таки сжал ее руку другой, здоровой.
Тирта еще по пути запустила руку под плащ и выудила из кошелька золотой диск. Теперь, когда наемник поспешно отнял руку, она вручила ему эту монету. Сокольник мгновение подержал ее, словно прикидывая, достойная ли это плата за ее требование, потом кивнул в третий раз.
– Мне нужно купить припасы, – поспешно сказала Тирта. – Но я намерена уйти из города сегодня, пускай даже в бурю. Ты согласен?
– Я согласился на службу щита… – начал было сокольник, потом запнулся, словно его вдруг посетила какая-то мысль. – Какой герб мне теперь носить?
Похоже, он все еще придерживался древних традиций. Поступая на службу, пустой щит брал на это время герб Дома, который его нанял. Тирта мрачно улыбнулась, достала меч из ножен и поднесла к лампе – кто-то из конюхов зажег ее, а то из-за бури тут стало совсем темно, и оставил висеть неподалеку.
Хоть огонек лампы и был тусклым, все же в его свете можно было рассмотреть голову кричащего ястреба, бросающего вызов людям и миру.
– До́ма Ястребиного Утеса, сокольник. Похоже, у нас есть что-то общее, хотя Ястребиный Утес лежит в руинах столько лет, что я и подсчитывать не стану.
Сокольник немного подался вперед, словно старался рассмотреть рисунок получше. Потом он перевел взгляд на девушку.
– Кто говорит от имени Дома?
И снова Тирта улыбнулась, и улыбка ее стала еще холоднее и горше.
– Я говорю, сокольник. Потому что я и есть Дом, и Кровь, и весь род – а призывать и собирать воедино призраков не научился еще никто. Так что ты идешь под гербом Ястребиного Утеса, а Ястребиный Утес – это я.
И с этими словами Тирта развернулась и ушла, чтобы завершить свою часть сделки, которую задумала так много тяжелых лет назад.

2

Шторм бушевал полдня. Путники ежились, кутались в плащи и заставляли упирающихся лошадей идти в горы по тропе, которая уже в полулиге от Ромсгарта стала едва заметна. Сокольник с самого начала ехал первым, словно так и полагалось. Уверенность его движений убедила девушку, что он и вправду не новичок в горах.
Однако этой еле заметной тропы он держался недолго. Вскоре после того, как путники вступили на нее, сокольник придержал коня, давая Тирте поравняться с ним, и заговорил – впервые с того момента, как они выехали из города:
– Хочешь ли ты, чтобы мы двигались как можно незаметнее?
Он не спросил, зачем они едут на юг, а она не собиралась ничего объяснять. Но, похоже, отчасти сокольник догадался о ее цели.
– Ты знаешь другую дорогу?
Тирта почувствовала, как в ней нарастает раздражение: почему это он может рассматривать ее, а она не может видеть его без маски?
– Это будет нелегко, но я думаю, на том пути нас никто не заметит. В тех местах два месяца назад произошла битва: люди маршала уничтожили гнездо бандитов и их соглядатаев.
– Что ж, неплохо.
Тирта не собиралась спрашивать, откуда ему известна тропа налетчиков. Сокольники не идут в разбойники, – во всяком случае, так говорят. Кроме того, у нее был свой способ распознавать опасность. Древняя раса – да, ее наследие все еще держится, даже в замызганных бродягах вроде самой Тирты. Девушка не претендовала даже на тень истинной Силы, но обладала неким чувством, помогавшим заодно и с животными в глуши, – она знала, где находится опасность, а где всего лишь трудности, к которым она давно привыкла. Этот человек не изменник, он клятвы не нарушит.
Так они поехали западнее, и эта дорога действительно оказалась трудной; им пришлось спешиться и уговаривать недовольно фыркающих лошадей осторожно идти по ненадежной тропе, петлявшей среди заносов и следов старых обвалов, и регулярно останавливаться, давая передышку животным, да и самим себе.
К ночи они выбрались на уступ, наполовину прячущийся под карнизом. Тут явно когда-то была стоянка: у дальней стены неглубокой пещеры обнаружилась почерневшая от огня яма, а в ней – остатки обугленных дров.
Судя по всему, тут уже довольно давно никто не ночевал. Тирта разглядела на разнесенном ветром пепле отчетливые отпечатки лап. С тех пор как здесь последний раз горел костер, по пещерке успел погулять горный горекс – а это были робкие зверьки. В дальней части пещеры вполне хватало места для пони. Расседлав лошадей, путники вытерли их грубыми тряпками, прихваченными специально для этой цели. Травы тут не было, но обе лошади везли сумки с припасами, за которые Тирта старательно торговалась, – зерно из Эсланда, купленное на ромсгартском рынке.
Девушка честно поделила порцию между двумя лошадьми, хоть и приходилось быть экономной, поскольку за день пути им почти не встречалось мест для выпаса – ни долин, ни склонов, где могли бы расти съедобные растения. И воды они не нашли, так что ее тоже придется экономить.
Позаботившись о своих животных, они присели у костровой ямы. Тирта вполне готова была положиться на опыт человека, явно знающего эти места, и теперь она ждала от своего молчаливого спутника указаний. Разумно ли рискнуть и разжечь небольшой костерок? Сокольник говорил, что эту часть страны очистило войско Эсткарпа. Однако же за прошедшие два месяца на опустевшую территорию могла заявиться другая банда и захватить ее.
Ветер, терзавший их весь день и продувавший до костей, стих, тучи поредели и стали красно-золотыми – где-то за ними пряталось солнце. Здешний воздух был чистым и свежим. Странно, но Тирта приободрилась – как будто после первого успешного дня пути почувствовала, что фортуна улыбается ей. Но все же она знала, что эта самая фортуна ненадежна и что она редко бывает к ней благосклонна.
Спутник Тирты аккуратно сложил дрова в яме, время от времени ловко ломая лапой ветку подлиннее, чтобы та уместилась. Когда сгустились сумерки, у них уже был костер, отрада для глаз и дополнительное тепло.
Они обстругали веточки и насадили на них кусочки сушеного мяса, прихваченного Тиртой, обжарили вместе с кусочками дорожного хлеба и съели горячими прямо с импровизированных вертелов.
Покончив с едой, ее новый защитник в первый раз снял шлем, и Тирта наконец-то увидела лицо человека, которому доверилась. Он не был ни молодым, ни старым – она вообще не могла сказать, сколько ему лет. В подбородке и тонких губах чудилось что-то юношеское, но меж бровей залегли морщины, а глаза были полны усталости.
Волосы сокольника, такие же темные, как и у нее самой, были коротко подстрижены и походили на шерстяную шапочку, наподобие тех, какие носили хозяйки поместий в приграничье. В остальном же, подумала Тирта, он ничем не отличался от человека Древней расы – только вот глаза были не темно-серыми, цвета непогоды, как у ее соплеменников, а с золотыми искорками, словно у хищной птицы.
Тирта поглядывала на него искоса, чтоб не любопытствовать слишком откровенно. Сокольник, кажется, не замечал ее внимания; он провел рукой по лбу, словно стирая боль от тяжелого шлема. Взгляд ястребиных глаз был устремлен на костер. Возможно, он читал какое-то послание в языках пламени, на манер Мудрых женщин, обученных прозревать будущее или то, что творилось вдалеке.
– Ты уже проезжал по этой тропе. – Слова Тирты прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос.
– Один раз, – рассеянно отозвался сокольник. Он протянул здоровую руку к костру, и его внимание было полностью приковано к огню. – Я разведывал путь два года назад, когда появились мысли о возвращении. – Он замолчал, так и не взглянув на девушку. – Там ничего не осталось.
Последние беспощадные слова прозвучали хрипло, и их взгляды впервые встретились. Кто знает, может быть, искры в глазах сокольника были огнем давно сдерживаемого гнева?
– Мы попали под обвал в горах. Эти тропы по-прежнему ненадежны. То, что пробудили колдуньи, все еще не спит. Я ехал впереди, и потому… – Он повел рукой и не стал вдаваться в подробности, оставив ее саму додумывать остальное.
– С тех пор ты странствовал один?
Тирта сама не знала, почему ей хочется заставить его хоть немного раскрыться. Явно же видно, что этот человек неразговорчив. Если на него давить, он может вообще уйти. Все, что Тирте было известно о сокольниках, свидетельствовало, что они держатся отстраненно со всеми, кроме соплеменников.
– Один.
Предельно краткий ответ прозвучал так, что Тирта осознала: дальше давить не следует. Однако же она могла задать и другие вопросы, и он не сможет отказаться отвечать, ведь они не касаются его личных дел.
– Что тебе известно о Карстене? Люди болтают много, но до меня доходили только слухи, да и в тех хорошо, если есть хоть половина правды.
Сокольник пожал плечами, положил шлем на камень рядом с собой и снова разгладил морщины над четко очерченными бровями.
– Это страна битв – или, скорее, мелких стычек между лорденышами. С тех пор как Пагар, их последний сюзерен, погиб, не появилось никого, кому хватило бы воли – или мечей, – чтобы установить прочный мир. Сулькарцы приплывают вооруженными, торгуют с некоторыми купцами. Железо из шахт Йоста, серебро Яра – за это готов платить любой капитан. Но торговля почти заглохла, люди мрут от голода, потому что никто не смеет засевать поля – их ведь в любой момент могут вытоптать налетчики. Богатства разграблены, спрятаны, растрачены. Так обстоят дела на западном побережье и в предгорьях. А дальше на восток… – Он пожал плечами. – Оттуда даже слухов не доходит. Когда герцог Ивиан изгнал Древнюю расу, он положил начало упадку, тот стал шириться, и вот теперь страна наполовину мертва, а остальное позаброшено.
Тирта облизала губы.
– Так, значит, все началось с изгнания…
И снова это не было вопросом. Мысли ее так и бурлили. Неужели истоки тайны, приведшей ее сюда, кроются именно в этом?
Сокольник оценивающе посмотрел на нее, и Тирта подумала, что ей впервые удалось отвлечь его от мыслей о своих проблемах, в которые он был погружен с самой их встречи. Он согласился служить ей оружием – и весьма эффективным, – но его нимало не интересовало, что же заставляет ее идти на юг.
– Древняя раса… – Он помолчал, отхватил лапой еще кусок дерева и подбросил его в огонь. – У них были свои секреты. Возможно, один из них и позволял поддерживать надежный мир. Говорят, будто до того, как кольдеры-захватчики свели герцога Ивиана с ума и сделали одним из своих живых мертвецов, люди относились к Древней расе с благоговением и опаской, и само их присутствие – как бы мало их ни было – сдерживало преступность. Потом герцог объявил людей Древней расы вне закона и тем самым показал, что их тоже можно убить, как любого другого, а ведь были те, кто всегда ненавидел их и завидовал им. Они дали волю своей ненависти. Еще и кольдеры, одержимые, стремились разжечь резню. Хотя зачем я это рассказываю? Мы ведь говорим о твоем народе, разве нет?
– Да. – Она могла быть столь же краткой, как и он. Тирте вдруг захотелось позабыть о благоразумии, но она пока сомневалась, как лучше действовать. Потом она добавила: – Ястребиный Утес находился в Карстене. Как видишь, я из народа, который Ивиан попытался уничтожить в том краю, где он сам и его соплеменники были чужаками и захватчиками.
– Доля, к которой ты возвращаешься, не легче доли изгнанников. Ничего не изменилось. Слишком много людей было схвачено и убито – и слишком много тех, кто наживался на этом.
Непохоже, чтобы это сильно его волновало. Скорее, он хотел дать понять, что они – всего лишь попутчики, связанные только на краткий срок.
– Мы усвоили урок. – Тирта отгрызала каждое слово, как человек перегрызает путы. – В Карстене нам нельзя доверять никому. И все же мне нужно туда.
Откровенничать сверх этого она не собиралась. Они заключили договор о службе лишь на определенное время. Не было никаких причин полагать, что после гор ему захочется пойти дальше. Да и вообще он не тот человек, с которым ей захотелось бы делиться своими тайнами – учитывая, кто он такой.
Так что Тирта развернула свой плащ, закуталась в него, подложила под голову одну из седельных сумок и прежде, чем решительно закрыть глаза, сказала:
– Дежурить будем по очереди. Разбуди меня, когда взойдет красная звезда.
Сокольник склонил голову, соглашаясь – хотя Тирта и сомневалась в его согласии – разделить с ней, как с товарищем, необходимые в любом пути обязанности. Пока она старалась заснуть, очистив по мере сил разум, ее спутник даже руки не протянул к свернутому одеялу, части его снаряжения – так и сидел у костра. Отблески огня играли на железной лапе, то выхватывали из темноты, то снова прятали его красиво вылепленное лицо – маску, не уступающую в бесстрастности шлему, который он носил днем.
Тирта заставила себя заснуть, но сон оказался не без сновидений. К ней пришло видение – или их череда, – преследовавшие ее много лет, так, что она запомнила все до мельчайших подробностей и могла все описать и даже в какой-то мере понять, что все это значит. Она знала, что это истинный сон, часть Прозрения. Пускай она не Мудрая, но все же она истинная дочь Древней расы, и она никогда не верила, что в ее крови нет ни капли Силы, пусть даже ее соотечественницы и не сохранили всех тех знаний, какими владела их родня в Эсткарпе.
Их народ истаял из-за Силы. Ведь колдуньи гордились своим Даром и не желали отказываться от него ради мужчин. В результате детей рождалось все меньше, и народ едва не исчез совсем из-за их гордыни. Однако же после того, как колдуньи объединили свои силы ради Преображения, их последней великой битвы, и большинство из них умерло – их тела не вынесли тех сил, которые колдуньи призвали и направляли, – кое-что изменилось.
Нынешний правитель Эсткарпа, Корис Гормский, состоял с ними лишь в дальнем родстве. А еще были Трегарты, охраняющие северные пределы, – прежде под их рукой находились вот эти самые горы, где она устроилась на ночь. Чужеземец Саймон Трегарт вообще не имел родни здесь. Его супруга была колдуньей-отступницей, которую в свое время изгнали за то, что она предпочла своему Дару замужество, и которая неким неизъяснимым образом не лишилась его в браке. Эта троица правила Эсткарпом, и влияние их было велико. Девочек больше не забирали в колдуньи – не считая тех, чей Дар был так велик, что они расставались с прежней жизнью по собственной воле. Народы смешивались между собой, все больше становилось тех, кто вступал в брак и делил супружеское ложе. Кровь тех, кто охранял границы, смешивалась с кровью сулькарцев и их родни в Эсткарпе. В усадьбах появлялось все больше детей. Установились некие связи с таинственным востоком – Эскором. Дети Саймона Трегарта и его супруги отправились туда – искать, откуда пошел их род. Там все еще шла война – но это была война с древним Злом. Не будь Тирта той, кто она есть, возможно, ее бы тоже тянуло на восток.
Ее тянуло! Она снова легко шла по широкому полутемному коридору, освещенному лишь настенными жезлами-светильниками – они никогда не гасли, но их секрет был давно утерян. Там тени двигались среди теней и жили собственной жизнью. Но Тирте было безразлично, что они делают и почему.
Девушка никогда не шла этим путем наяву, но знала его лучше, чем множество других мест, где бывала в реальности. Она сроднилась с ним, как ни с каким другим, во сне или наяву. Тирта приходила сюда во снах с самого детства, и это место всегда оставалось неизменным, лишь держало ее все сильнее и крепче, становилось реальнее, чем вся остальная жизнь.
Это был зал крепости – почти такой же древней, как стены самого Эсткарпа. У стола стояли высокие кресла для лорда и леди. Вокруг собрались неясные призрачные тени. Тирта знала, что здесь происходит некая официальная встреча; она не слышала слов, но обсуждалось что-то очень важное.
Внимание ее в основном было приковано к тому, что стояло на столе, посередине между двумя креслами с высокой спинкой. Эта вещь выглядела реальной, ее было прекрасно видно! Это была шкатулка с откинутой крышкой, и от нее исходил свет. Покрывающая ее резьба не была неподвижной, как полагалось бы, – она словно обладала собственной жизнью и целью. Казалось, будто она изменяется, ползет, движется, так что Тирта не могла толком разобрать, что же там изображено. Иногда ей удавалось что-то ухватить, и ей казалось, что это слова и символы Силы.
Точно так же она не видела, что находится в шкатулке, – ее крышка была поднята под таким углом, что внутрь не заглянешь. Девушка знала лишь, что это – само сердце и суть всего, что она здесь видит, и что в нем больше жизни, чем в тех, кто его хранил.
Сон шел по устоявшемуся пути. Сгустки полутени – левая рука лорда и правая рука леди – одновременно двинулись вперед и вместе захлопнули крышку шкатулки.
Тирта ощутила, как в ней поднимается давний и привычный холодный страх. Наступил черед Зла. Ей никогда не удавалось избежать этого момента – почему-то было необходимо, чтобы она все видела. Видела и знала. Видела и помнила!
Та тень, что была лордом, надолго задержала руку на шкатулке. Сияние жизни, которое девушка ощущала в нем, потускнело. Возможно, это было некое предупреждение, гласящее, что поток Силы изменился, постарался сам себя защитить. Лорд неохотно – Тирта всегда ощущала это его нежелание, то ли печаль, то ли предчувствие – подвинул свое сокровище к леди.
Леди выглядела как столп тумана с головой-шаром и туманными отростками вместо рук и ног. Однако же она взяла то, что передал ей лорд, и встала, а зыбкая компания зашевелилась в дальних углах просторного зала, словно торопилась что-то сделать, – и лорд сошел со своего места, чтобы присоединиться к ним, и исчез из поля зрения Тирты.
Девушка никогда не следовала за ним. Нет, значение здесь имела только шкатулка. Вот и теперь, когда призрачная женщина подняла ее и прижала к своей призрачной груди, там, где у человека бьется сердце, внимание Тирты было приковано к ней. А потом леди тоже развернулась и пошла.
Тирте казалось, будто она тоже превратилась в призрак без тела и очертаний. Она следовала за той женщиной, словно плыла тенью по этому полуреальному миру. Они прошли в коридор за высоким столом. Леди-призрак двигалась быстро, словно бежала; само время ныне было ее врагом.
Так они подошли к стене, обшитой панелями, и тень как-то странно распласталась на ней – словно отворила тайный замок. Появилось узкое отверстие, и она протиснулась куда-то в темноту, а сила сокрытой вещи повлекла Тирту за собой.
Там Тирта, хоть у нее во сне и не было тела, почувствовала прикосновение Силы – Силы, которая накапливалась и сохранялась, притягивалась и подпитывалась Талантом, много лет, если не веков, использовавшимся для охраны этой шкатулки.
В маленькой комнате без окон стоял каменный стол; стены были занавешены туманными драпировками. Ауры этой потаенной комнаты было достаточно, чтобы любой явившийся сразу же понял: сюда может войти лишь тот, кто одарен и обучен. И все же, даже если это так, во сне Тирта беспрепятственно вошла сюда, с пустыми руками и не владея Силой.
Призрачная леди, по-прежнему прижимающая шкатулку к груди, высвободила туманную руку, высоко подняла ее и ударила ребром ладони по центру каменного стола.
Массивная каменная плита словно задрожала в том месте, куда пришелся удар. По виду леди теперь казалось, что она должна как можно быстрее избавиться от любого прикосновения; она вскинула руку – или ту прядь тумана, которая играла эту роль. Хотя Тирта никогда и нигде не видела подобного ритуала, она прекрасно знала, что это древнее мастерство, позволяющее разуму контролировать материю и заставлять ее повиноваться.
Поставленная на стол шкатулка задрожала, как перед этим камень, – пустила в него корни. Так казалось девушке, затянутой в видение. А призрачная женщина продолжала прясть свое колдовство – она словно запирала на замки и засовы незримые двери, чтобы никто не сумел вломиться сюда.
И…
Тирта пошевелилась. Безмолвие ее видения – ее сна – оказалось нарушено. Кто-то прикоснулся к ней, и она снова очутилась в своем теле, и к ней вернулись ощущения. Кто-то что-то прошептал ей прямо в ухо – капюшон плаща то ли свалился, то ли его сняли. Ее щеки едва ощутимо коснулось чужое дыхание. Девушка открыла глаза – вокруг было темно, – но не шелохнулась; ее придавила к земле чужая рука. Шепот раздался снова:
– Тише!
Тирту так внезапно вырвали из того, иного места, что она не до конца сейчас осознавала, что вернулась на их стоянку на уступе скалы. Костра больше было не видать. Она достаточно очнулась, чтобы понимать, кто присел рядом с ней и придерживает ее – и, может, даже готов зажать ей рот ладонью, чтобы она не вскрикнула от внезапного пробуждения.
Но Тирта была слишком опытной скиталицей, чтобы шуметь в такой момент. Она осталась лежать, силясь уловить хоть какой-то звук. Сокольник, должно быть, понял, что она проснулась – его рука тут же исчезла. А Тирта подумала, что сокольнику непросто было прикоснуться к женщине, пусть даже по такой причине. Но он не отошел.
Один из пони переступил с ноги на ногу и фыркнул. Сокольник исчез в мгновение ока. Тирта поняла, что он, должно быть, отправился присмотреть, чтобы лошади не выдали их шумом. Она продолжала прислушиваться.
Наконец издалека долетел какой-то звук, но определить расстояние она не смогла. Это был шорох – словно кто-то осторожно шел по ненадежному гравию или рыхлой земле. Тирта вспомнила, что неподалеку находилась осыпь, след оползня – они все еще были обыденностью в этом взбаламученном горном краю.
Тирта села и сбросила плащ. Ее истертый меч был при ней, и лук лежал рядом, но ночь – неважное время для лучника. Девушка медленно, осторожно протянула руку и нащупала груду камней, лежавших рядом с костровой ямой. Они все еще хранили тепло угасшего огня. Пальцы девушки сомкнулись на верхнем камне, и он удобно лег ей в ладонь. Камень был тяжелым, но она привыкла к этому примитивному оружию и неплохо управлялась с ним.
Сокольник носил на поясе дротикомет. Но от этого оружия толка сейчас было немногим больше, чем от ее лука, – если только ее спутник не был одним из тех легендарных воинов, что умели стрелять без промаха на звук. У него тоже был меч, и Тирта не сомневалась, что тот сейчас у него в руках. А еще у него была железная лапа – и Тирта невольно вздрогнула, хоть и понимала, что малейшее отвращение с ее стороны будет глупостью, – отличное оружие ближнего боя, лучше просто не придумаешь.
Шорох прекратился. Но Тирта была уверена, что тот, кто принюхивался, никуда не делся. Нет, у него имелся другой способ отыскать добычу.
Девушка не ахнула, но неожиданное нападение застало ее врасплох – она только и успела, что развернуться спиной к скале. Это существо охотилось при помощи разума! Она встретила ищущий их удар инстинктивным мысленным блоком – частью своего наследия. Но способен ли сокольник противостоять такому поиску? Тирта слишком мало знала о том, как мыслит его народ и какую защиту он может противопоставить подобному розыску.
К сожалению, подобный мысленный блок работал в обе стороны. Девушка не смела ослабить защиту разума и попытаться выяснить сущность твари, таящейся где-то в темноте. Неведомый враг пользовался мысленным поиском, а значит, это не был какой-то выследивший их изгой-бандит; искать так могла лишь Древняя раса. Она сама могла подобным образом управляться с животными, но никогда не пыталась выследить кого-нибудь из соплеменников. Это было мерзостью, идущей от древнего Зла, и ее народ противостоял этому с тех самых пор, как они пришли в Карстен или Эсткарп.
А потом поднявшийся ветерок принес кое-что еще – густое зловоние зверя. Не обычный звериный запах, какой мог бы исходить от любого известного ей животного, нет – такая вонь, словно взбаламутили осевшую грязь или что-то прогнившее испустило дух.
Ни снежные коты, ни редкие вермеди – поговаривали, что после Преображения они стали появляться в этих горах, – не навоняли бы так. Это что-то другое. Тирта послала частицу мысли лошадям – такая вонь наверняка всколыхнет все их страхи и инстинкты. Но ее мысль, нацеленная на успокоение, натолкнулась на некий барьер; можно было больше не гадать, на что способен сокольник. Возможно, долгие годы, на протяжении которых его народ обучал своих птиц и жил с ними рядом, заострили природный Талант. Он оградил лошадей мысленной стеной, и Тирта быстро помогла укрепить ее.

3

Поскольку эта тварь внизу искала их силой мысли, возведенный ими барьер должен был насторожить ее, дать понять, что ее засекли. Тирта бесшумно встала. Толстые подошвы сапог были достаточно мягкими, чтобы не хрустеть, когда она осторожно приблизилась к краю выступа, прислушиваясь и силясь хоть что-то разглядеть, но облака скрыли луну, и свет звезд не мог помочь ей. Оставалось полагаться лишь на нюх и слух.
И снова послышалось шуршание камней. Судя по всему, их преследователь неудачно куда-то ступил. Звук явно приблизился – равно как и вонь усилилась.
А потом…
Вспыхнули тусклые желтоватые огоньки, два рядом. Глаза! Из тех, которые можно заметить и без отраженного света, потому что они сами светятся в темноте.
Возможно, зрение преследователя было лучше человеческого, и он мог выслеживать добычу в ночи. Но светящиеся глаза выдали существо, когда оно начало подниматься по склону. Теперь Тирта слышала размеренный скребущий звук, как будто кто-то шарил когтями по стене, выискивая выступы и впадинки, по которым можно подняться.
Девушка отложила свой камень в сторону и потянулась за поясной сумкой. Еще в Ромсгарте Тирте подвернулся случай пополнить ее содержимое, и она отлично знала, как можно воспользоваться одним из пакетиков. Может, средство и не сработает против неведомой твари, но не попробуешь – не узнаешь. Тирта отыскала на ощупь пакетик из той же мягкой змеиной кожи, что и ее ремень. Сквозь кожу чувствовались крупинки содержимого, девушка осторожно вытряхнула на ладонь небольшую порцию.
Светящиеся глаза не моргали и не отрывали от нее пристального взгляда – они неуклонно приближались. Тирта внимательно огляделась, нет ли где второй пары – или, может, какой звук сообщит, что этот верхолаз не один. Она прекрасно понимала, что подбирающееся к ним существо всецело принадлежит Тьме – подобные твари, как утверждали сказители, водились в чертогах Вечной Ночи. Потом поблизости, на уступе, раздался еле слышный звук. Сокольник оставил лошадей и встал рядом с ней, готовый к схватке. Титре очень хотелось спросить, знает ли он, что за существо угрожает им – но она держала мысленный барьер, а говорить вслух не решилась.
Держа порошок наготове, девушка протянула вторую руку, нашарила в темноте руку в кольчуге и сжала ее, надеясь, что спутник достаточно сообразителен, чтобы распознать сигнал. А потом, подавшись чуть вперед, глядя на эти поднимающиеся к ней злые тусклые диски, ощущая, как что-то пытается продавить ее мысленный барьер, Тирта повернула ладонь и высыпала крупнозернистый порошок. Ветра, который мог бы помешать, не было, и потому она надеялась, что удача будет на их стороне.
За кратким мигом ожидания последовал вопль – такого не могло бы издать ни одно известное ей животное. Злобные глаза замигали, тварь метнулась к их выступу.
Сокольник вырвал свою руку. Тирта выхватила свой истертый меч. Что-то размером с пони ухватилось конечностями за край карниза; оно завопило и плюнуло какой-то зловонной жидкостью. Брызги обожгли кожу Тирты, словно искры от костра.
Тирта ударила и почувствовала, как клинок напоролся на столь твердую шкуру, что древняя сталь не могла ее пробить. Рядом щелкнул дротикомет. Один из моргающих глаз исчез. Раздался новый вопль, уродливое тело в последний раз приподнялось. Потом нападающий не удержался и сорвался с уступа, его вопли разорвали ночную тишину. Снизу донесся глухой стук, – должно быть, тело ударилось о какой-то выступ на склоне. Следом послышался шорох камней, – похоже, падающая тварь вызвала очередной обвал.
Мерзкий запах остался, но тварь определенно исчезла, а когда шум осыпающихся камней стих, не было слышно ни новых криков, ни звуков борьбы. Но теперь в ужасе заржал один из пони. Тирта быстро подключилась к усилиям сокольника, внушая лошадям, что опасность миновала – она и вправду так думала – и бояться нечего.
Когда лошади притихли, Тирта осмелилась подойти и погладить их по жесткой шерсти, мокрой от пота, передавая прикосновениями ощущение безопасности, успокаивая испуганных животных. Однажды ее руки соприкоснулись с единственной рукой сокольника: он тоже понимал, что это нужно сделать.
Успокоив лошадей, Тирта вернулась к краю уступа. Похоже, сокольник не ожидал нового нападения – по крайней мере, не сейчас. Однако он знал, что теперь нужно быть начеку. Тварь, которую они одолели, могла быть лишь разведчиком, и за ней могли идти другие. Девушка взглянула на небо, – похоже, до рассвета оставалось немного. Они все равно не могут двинуться в путь, пока не станет светлее. Спутник снова встал рядом с ней, и Тирта впервые осмелилась спросить:
– Что это было?
Ответ отчасти удивил ее.
– Не знаю. Ходят слухи о тварях, пробирающихся сюда с востока, – мол, после того, как тут перебили вторгшиеся войска Пагара, резня привлекла сюда невиданных ранее существ.
– С востока, – повторила Тирта. – То есть из Эскора. Барьер прорван…
Ей стало зябко, но не ночной холод и отсутствие плаща были тому виной. Причина крылась в обрывках историй о земле на востоке, которую давным-давно обрекли на запустение ее сородичи, о земле, где смерть бродила в обличье монстров, обладающих неведомыми силами. Говорят, с тех пор многие ее родичи вернулись туда и вступили в войну с Тенью. Быть может, эта война – или, по крайней мере, часть ее Зла – пробралась на запад? С приходом людей в Эскор барьер в Эсткарпе был прорван. Может, он дал трещину и здесь, когда колдуньи Эсткарпа призвали всю свою Силу, чтобы оградить эту страну? Возможно, ограждая ее, они уничтожили защиту, о которой даже не знали.
Тирта готова была рискнуть, невзирая ни на людей, ни на животных. Такова цена жизни в эти темные времена. Но что она сможет сделать, если столкнется с Темным талантом, которому ей нечего противопоставить?
– Это было не животное, – пробормотала она вслух, – и уж точно не человек, и даже не кольдер, если такие еще существуют. Однако же оно обладало некой Силой.
– Да, – отрывисто бросил сокольник. – Сила! Вечно эта Сила!
В его голосе звучал гнев, как если бы он отрицал свой Талант – и не мог отрицать.
Они сидели рядом, ожидая рассвета. Тирта куталась в плащ. Она получила жесткое предостережение, но не желала к нему прислушиваться. Да и сокольник не стал предлагать повернуть обратно. Принесенная им клятва меча заставит его до конца выполнять ее требования.
Небо посерело, редкие звезды в разрывах туч погасли. Стали видны уступ, лошади, груда их вещей у костровой ямы. Но Тирту гораздо сильнее интересовало, что́ там внизу. Как только совсем рассветет, надо будет посмотреть, что же такое подкрадывалось к ним в темноте, изучить природу их врага.
Похоже, спутник разделял ее мнение: он перебрался через край уступа и двинулся вниз, к следу, оставленному нападавшим. Тирта не отставала. Из осыпи что-то торчало. Тирта сперва приняла это за сломанную ветку не пережившего зимы дерева, а потом разглядела: из груды камней поднималась шерстистая конечность.
Совместными усилиями они разгребли камни и откопали труп ночного охотника. Тирта отступила, не сдержав возглас отвращения. Они расчистили лишь голову, верхние конечности и значительную часть раздутого брюха. Труп был серовато-белым, цвета здешних камней. Тело поросло густой косматой шерстью.
Из одного большого глаза торчал кончик дротика. Из другого текли капли слизи и скапливались у пасти, занимавшей нижнюю часть лица, – если, конечно, это можно было назвать лицом. Что ж, в этой ночной битве они действовали вполне успешно.
Хотя они не стали откапывать тело целиком, Тирта решила, что существо было ростом с нее, и предположила, что оно ходило на двух ногах, – верхние конечности заканчивались не лапами, а подобием рук с когтями, тонкими и острыми, как у сокольника.
Тирта никогда прежде не видела таких существ и ничего о них не слыхала. Но если эти твари пробрались в южные горы, то вряд ли здесь решатся поселиться даже самые бесстрашные и отчаянные изгои.
Пасть существа была распахнута, но зубы явно должны были торчать наружу, даже когда она была закрыта. Клыки были длиной с ее средний палец – острые, способные разорвать любое тело, в которое вопьются когти. Ее спутник присел, подцепил лапой кончик дротика – меткий был выстрел! – и вырвал его. Весьма разумно. Не стоит терять впустую ничего из их небольшого запаса оружия. Сокольник бросил дротик на песок и хорошенько вытер, не прикасаясь здоровой рукой.
Но делал он это машинально, поглядывая на Тирту.
– Ты тоже сражалась, – сказал вдруг он. – Как?
Рука девушки нашарила поясную сумку.
– Есть такие полевые травы – если их истереть и смешать, понимая их суть, они могут ослепить. Я решила попробовать. Я подумала, – она кивнула на труп, – что это ночной охотник. Ослепи такого – и подстрелить его будет не труднее, чем освежеванного зайца.
– Но для этого, – заметил сокольник, – нужно близко подойти. Гораздо ближе, чем счел бы разумным воин.
Девушка пожала плечами.
– Это верно. Однако человек может за свою жизнь освоить разные виды оружия. Я много бродила по полям – и работала на них. Там есть чему поучиться. Я бы не стала использовать в битве мой меч без крайней необходимости, хоть он и принадлежит мне как главе Дома. – Она наполовину выдвинула клинок из ножен, чтобы показать, насколько он сточен. – Но у меня есть лук и стрелы. – Хоть ими и не похвастаешься, учитывая ее навыки. – И нет такой репутации или поддержки, чтобы обзавестись дротикометом. Так что приходится искать другие пути.
Сокольник промолчал. Поскольку он снова надел шлем, Тирта не видела выражения его лица – лишь чуть поджавшиеся губы. Однако же ей показалось, что она может угадать его реакцию, и твердо решила не допустить, чтобы ее это рассердило. Каждому свое. Пускай он сражается сталью и дротиками, раз уж он для этого рожден.
Но она хорошо понимала, что́ воспитало и закалило ее за последние годы. У нее были свои кодексы чести и бесчестия, и ей как главе Дома – пусть даже от него осталось лишь имя и она никогда не объявляла о своем праве на него – надлежало их придерживаться. Она ни у кого не выпрашивала кусок хлеба и не искала сородичей, чтобы пристроиться под их крылышко. Она все заработала сама, вот этими руками, и если она использовала оружие, которое, по мнению сокольника, нарушает воинский кодекс, – может, для него этот ослепляющий порошок все равно что яд, – она сама за это и ответит.
Дары земли принадлежат всем. Если находка не использовалась подлым или темным способом, это защита не хуже стали, прокованной пять раз. Если же он пожелает поссориться с ней из-за этого, пускай лучше скажет все сейчас, и они разорвут сделку.
Похоже, сокольник ссориться не собирался. Он еще несколько раз воткнул испачканный дротик в песок, достал тряпку, завернул его и вставил в петлю на перевязи. И тут какой-то звук заставил их обоих вскинуться.
Тирта разглядела какое-то маленькое коричневатое существо, – возможно, чешуйчатое, и точно с несколькими парами ног. Вероятно, это был падальщик, спешащий к добыче – подобное богатство редко встречалось в этом бесплодном краю. Они оставили ночного охотника, молча поднялись обратно на выступ, выдали лошадям скудную порцию еды и двинулись дальше. Ее спутник снова ехал первым. Он направлял своего коня по тропе там, где Тирте требовалась вся ее зоркость, чтобы рассмотреть хоть какой-то путь.
К восходу они добрались до гребня горы, и тропа сделалась совсем узенькой; ее покрывали старые отпечатки копыт и узкие следы, – должно быть, их оставили вилороги, вытесненные в высокогорье и измельчавшие за несколько столетий. Они были очень осторожны, но Тирта держала лук под рукой – вдруг получится подстрелить животное и пополнить запасы.
К середине утра тропа резко пошла вниз и привела их в долину в форме чаши. Там бил источник, и берега ручейка поросли зеленью. Лошади с фырканьем устремились к воде. Тирта не прочь была задержаться и дать лошадям попастись, и тем самым сэкономить корм.
Судя по всему, они далеко не первыми останавливались здесь. К скале прилепилась каменная хибарка с односкатной крышей из жердей и толстых веток. Перед входом была устроена костровая яма. Тирта отправилась за топливом, собирая все попадавшиеся сухие ветки. Она изучала мертвые деревья, образующие настоящий завал, – видимо, следствие какой-то сильной бури, – когда наткнулась на свежие следы, свидетельствовавшие, что они здесь, возможно, не одни.
На клочке мягкой земли красовался отпечаток сапога – достаточно свежий, иначе его смыло бы ливнем, который шел два дня назад. Девушка присела, смахнула сухие листья и всмотрелась повнимательнее.
На ней самой были распространенные в приграничье дорожные сапоги высотой до середины икры, с мягкой многослойной подошвой. На нижний слой шла шкура сак-ящериц, не уступающая прочностью любым более толстым кожам, какие можно было найти в северных землях. К тому же такие сапоги не скользили. У Тирты в сумке была припрятана пара кусков такой шкуры – вдруг потребуется чинить обувь.
Это явно были северные сапоги, и притом в отличном состоянии, а это значило, что их хозяин не бродил подолгу каменистыми горными тропами. Девушка все еще рассматривала след, когда к ней присоединился сокольник.
Он поднес руку к отпечатку, стараясь не коснуться земли.
– Мужчина. Возможно, солдат. Или налетчик, которому повезло с добычей. Возможно, вчера утром.
Тирта оглянулась на хижину и подумала о своих планах дать лошадям отдохнуть. Разумно ли задерживаться здесь при таком отчетливом доказательстве, что они тут не одни? Пока она размышляла, сокольник заговорил снова:
– У него были неприятности.
Девушка увидела, как его ноздри под полумаской шлема расширились. Сокольник указал на пригнутый, наполовину присыпанный землей куст. Тирта заметила трепетание крылышек. Там кишели падальщики – жирные мухи, собиравшиеся на отбросах даже в низинных землях. Их привлекали брызги почерневшей крови на листве и пятна на земле.
Сокольник выпрямился, и в руке у него оказался дротикомет; мужчина двинулся вперед бесшумной походкой воина, охраняющего границу. Тирта никак не могла решить, следовать ли за ним. Тут явно прошел кто-то раненый – а ослабевший от ран изгой вполне способен выстрелить из засады в того, кто будет его разыскивать. И потому ее удивляло, что сокольник так решительно пошел по следу. А может, он думал, что этот незнакомец может оказаться его соплеменником, нуждающимся в помощи?
Стоя в тени большого куста, Тирта осторожно приоткрыла разум. Девушка уже делала это по пути, чтобы удостовериться, что впереди их не подкарауливает опасность, и ей показалось, что каждый раз, как она использует свой скромный Дар, тот крепнет.
Но сейчас она не нашла ничего.
Тирта вернулась туда, где они оставили пастись стреноженных лошадей. Она быстро оседлала недовольных животных и закрепила поводья так, чтобы до них легко было дотянуться. Справившись с этим делом, она стала рассматривать долину, в которой они обнаружили стоянку. Здесь имелся ручеек, бивший из земли меж двух камней, совершенно ледяной, возможно порожденный таянием снегов и исчезавший где-то в зеленых зарослях. Весна пришла сюда рано.
Под сенью высоких кустов густо цвели яркие цветы, и Тирта заметила на них трудолюбивых пчел. Эта долина была словно наполненная возрожденной жизнью чаша посреди бесплодных каменных стен. Девушка отложила свой плащ, чтобы освободить руки, натянула лук, вскинула голову, словно вилорог, охраняющий стадо, и прислушалась.
Журчание воды, жужжание пчел, хрумканье проголодавшихся лошадей, объедавших листья с кустов, – вот и все, что она услышала. Если сокольник и издавал какие-то звуки, передвигаясь, Тирта их расслышать не смогла. Да и другие ее чувства не уловили ничего тревожного.
Ее спутник возник внезапно. Он так и держал дротикомет в руке, а видневшаяся из-под шлема часть обветренного лица была застывшей и холодной. Тирта, кажется, начала понимать его – насколько ей вообще дано было понять человека его народа: от сокольника исходила ледяная ярость – подобной она никогда еще не ощущала.
– Ты нашел?.. – Тирта решила, что не позволит ему относиться к ней, как к человеку второго сорта, хоть такое отношение к женщинам и было в обычае среди сокольников. С чем бы они ни столкнулись здесь, в этом ничейном краю, они все должны делить на двоих.
– Идем, если хочешь!
Девушке показалось, что в его голосе все еще слышались нотки презрения и подозрительности, как будто он считал ее чем-то незначительным, хоть и вынужден был некоторое время исполнять ее капризы. Тирта последовала за ним с луком в руках и стрелой наготове.
По пути им попались еще пятна крови, над которыми вились мухи-падальщики. Потом они одолели заросли кустарника и вышли с другой стороны. Перед ними раскинулась широкая полоса открытого пространства, похожая на луг. На дальней его стороне обнаружилась лошадь, взнузданная и оседланная, – такой сбруей пользовались жители низин. Это был не горный пони, а торгиан – за коня этой прославленной породы владелец поместья мог бы отдать стоимость годового урожая зерна. Торгианы были некрупными и не особо красивыми, но те, кто способен был платить подобную цену, выбирали их за стойкость, быстроту и выносливость.
Конь стоял над телом, лежавшим на примятой траве; заметив чужаков, он злобно оскалился и заметался, словно собираясь напасть. Тирта слыхала, что таких лошадей обучали для боя и подковывали особыми подковами, чтобы конь мог затоптать пешего противника.
Девушка попыталась мысленно успокоить коня – так, как обычно обращалась с менее умными пони; она была уверена, что сокольник тоже старается мысленно дотянуться до нервничающего и злого животного, а гнева в коне было больше, чем страха, это нетрудно было понять.
Дважды он опускал голову и тыкался мордой в лежавшего. А потом, ловко обогнув безжизненное тело, кинулся на чужаков. Неудача – ей не удалось мысленно дотянуться до животного – удивила и встревожила Тирту. Возможно, конь разъярился до потери рассудка. Ей не хотелось стрелять в него, и она была уверена, что ее спутник тоже не собирается свалить коня дротиком.
Тирта снова попыталась дотянуться до разума коня и вложила в эту попытку все свои силы. Торгиан опять свернул. Он не стал кидаться на незнакомцев, а принялся скакать взад-вперед, не подпуская их к погибшему всаднику. Они же стояли на месте, сосредоточившись, и старались дать понять, что не желают вреда ни коню, ни тому, кого он защищал.
Конь перешел с бега на шаг, потом остановился с фырканьем; неровная прядь гривы упала вперед и наполовину скрыла глаза с проглядывающими белками. Торгиан забил копытом, и куски дерна полетели в разные стороны.
Тирта и сокольник не разговаривали, но казалось, что они все же как-то общаются, потому что они шагнули к возбужденному коню одновременно, плечом к плечу. Сокольник опустил руку, дуло дротикомета смотрело в землю. Тирта не положила лук, но и натягивать тетиву не стала.
Торгиан снова зафыркал и начал пятиться. Его гнев сменился неуверенностью. Критический момент, когда конь мог бы кинуться на них, не видя ничего вокруг, миновал.
Шаг за шагом люди шли вперед, стараясь постоянно выставлять мысленно напоказ свои добрые намерения. В конце концов конь отступил в сторону и позволил им подойти к человеку, лежавшему на окровавленной траве. На нем была кожаная дорожная одежда жителя низин, а поверх нее – кольчуга. Прорехи кольчуги были заделаны кольцами чуть большего размера, и все равно она была лучше основной массы доспехов, которые можно было купить в нынешнее время. Голова лежавшего была обнажена, свалившийся шлем откатился в сторону. Но лица все равно не было видно – лишь спутанные черные волосы, – ибо неизвестный лежал ничком.
Одна нога была вся в крови, и еще больше крови натекло на плечо из раны на шее. Сокольник опустился на колени и перевернул незнакомца; тело повернулось единым движением, словно окоченевшее.
Лицо неизвестного оказалось молодым – по меркам Древней расы; оно было искажено болью или, скорее, предсмертной мукой. Тирта заметила кое-что у него на груди, на кольчуге, и ахнула. Мертвец ее не удивил – ей часто доводилось видеть смерть, и в куда более уродливых обличьях, чем здесь.
Но никто из виденных ею прежде покойников не носил металлического знака наподобие украшения с церемониальной одежды. А сейчас ее глазам предстал ястреб с разинутым клювом, тот самый, что был ее единственной опорой. Ястребиный Утес. Но Ястребиный Утес – это она! Кто этот чужак, осмелившийся носить герб – ее единственное наследство?
Девушка наклонилась и принялась рассматривать знак, стараясь отыскать хоть какое-нибудь различие. Но гербы Дома были гордостью и сокровищем каждого клана, и чтобы кто-то скопировал или надел чужой герб? Такое неслыханное дело никому бы даже в голову не пришло!
– Твой родственник? – Голос сокольника звучал холодно и оценивающе.
Тирта покачала головой. Отрицать наличие знака было невозможно. Может быть, знак привез сюда какой-то беженец из Карстена, а потом его обворовали, ограбили, или даже он его отдал? Нет, никто не отдал бы знак Дома с головой ястреба! Это немыслимо!
– У меня нет родственников, – ответила она, надеясь, что говорит так же холодно и ровно, как ее спутник. – Я не знаю ни этого человека, ни причин, по которым он носил герб, на который не имел права. Это не знак вассала – это герб главы Дома. – В этом Тирта была уверена. – И хотя Дома больше не существует, единственная его наследница – я!
Она оторвала взгляд от этого необъяснимого символа и посмотрела на сокольника, прямо в глаза с желтыми искорками. Возможно, он, как и его соплеменники, считает, что все женщины – безнравственные лгуньи. Возможно, она не сумеет доказать, что говорит правду. Что ж, тогда пускай уходит. Но она – Ястребиный Утес, и она докажет это, когда придет время.

4

Они обыскали мертвеца, но не нашли ничего такого, чего не мог бы иметь при себе любой пустой щит, уезжающий из Эсткарпа по какому-то частному делу. Раны его, по утверждению сокольника, были нанесены не сталью и не холодным оружием, а зубами и когтями. К удивлению Тирты, при мертвеце не оказалось никакого оружия. Да, на нем была перевязь, но ножны были пусты, как и все петли для дротиков. Но не мог же он отправиться в этот опасный горный край безоружным! Может, его ограбили после смерти? Если так, то почему грабитель не увел торгиана? И что за враг путешествовал в компании с клыкастым и когтистым охотником?
Конь время от времени фыркал и рыл копытами землю, но держался в отдалении. На легком седле у него висела пара дорожных сумок – они стали следующим, что привлекло внимание Тирты. Если бы торгиан позволил снять эти сумки, они могли бы узнать о покойнике что-нибудь еще.
Сокольник утверждал, что мертвец пролежал тут некоторое время, судя по трупному окоченению. Странно, что до него не добрались никакие падальщики, кроме тучи мух, – видимо, их отгонял торгиан.
Поскольку никаких инструментов у них с собой не было, сокольник принялся рубить дерн мечом, а Тирта вытаскивала комья и складывала сбоку. Могила получилась мелкая, но они сделали все, что могли. Когда они положили покойника в могилу, девушка накрыла ему лицо платком, которым повязывала голову во время непогоды. Она помогла завалить могилу землей, а потом еще натаскала с берега ручья камней. Когда они покончили с этим делом, Тирта встала и задумчиво оглядела сооруженный ими могильный холмик.
Привычно облизнув нижнюю губу, она поискала подходящие слова. Это не было то официальное прощание, которое она много раз слышала еще в детстве, но ничего лучшего сейчас она придумать не смогла.
– Да будет твой сон сладок, незнакомец, да будет твой путь ровным, пусть твое желание исполнится и ты обретешь покой.
Она встала и взяла белый, почти круглый камень, – видимо, обкатанный водой; она нарочно отложила его в сторонку и теперь поместила в головах умершего, как будто действительно была его близкой родственницей. На камне не было знаков древней Силы, и она не могла вдохнуть в него какое-нибудь заклинание освобождения, но за последние суровые годы Тирта пришла к убеждению, что все эти формальности нужны, чтобы хоть немного облегчить горе родственников, а не тому, кто и так уже ушел в Долгий путь и, быть может, вообще уже позабыл этот мир и стремится к тому, что лежит впереди.
Она ничего не знала о верованиях сокольников – ни касательно этой жизни, ни о том, что лежит за ее пределами, – но сейчас ее спутник поднял свой меч рукоятью вверх, держа за клинок. Потом он развернул полосу стали горизонтально и обвел могилу рукоятью, хриплым полушепотом произнося непонятные ей слова.
Потом они оглянулись на коня. Казалось, будто похороны хозяина, как ни странно, развеяли гнев, заставлявший животное буйствовать и держаться настороже. Конь отошел и принялся неуклюже пастись, у него явно было что-то не в порядке со ртом. Тирта медленно, осторожно подошла к нему и остановилась, когда тот поднял голову и посмотрел на нее.
От коня больше не исходило ощущения страха или ненависти. Тирта спокойно приблизилась и сняла с него седельные сумки, а сокольник тем временем занялся самим конем – снял седло и уздечку и протер жесткую шерсть в пятнах засохшей крови.
В сумках обнаружился сверток с дорожным хлебом и второй, с сушеным мясом, оба очень скромные, и завернутые в грубую ткань сушеные ягоды хук, слипшиеся в комок. Под ними лежала потертая фляжка с прихотливым металлическим покрытием, поцарапанная и помятая. Тирта вытащила пробку и почувствовала запах огненного зернового спирта – он мог не только согреть изнутри замерзшего человека, но и был не менее полезен для обработки ран и предотвращения гангрены.
Девушка повертела флягу в руках, рассматривая ее отделку. Это явно была работа людей Древней расы, и сделали ее в Карстене, судя по тому, какой старой она выглядела. Однако же в узоре не было ничего уникального – и уж точно никакого герба.
Во второй сумке оказалась рубашка, плохо выстиранная и помятая; хозяин постарался свернуть ее как можно плотнее. Еще там был точильный камень и немного масла для ухода за холодным оружием, хотя само оружие покойнику не удалось сберечь. А последним Тирта нашла небольшой плотно запечатанный цилиндр длиной с ее ладонь, тоже из старого металла; на нем можно было разглядеть едва заметные следы гравировки. Девушке пару раз доводилось видеть подобные вещи. Их делали для защиты ценных пергаментов, записей, которыми очень дорожили лорды владений и сказители.
У каждого такого цилиндра была своя хитрость. Его нельзя было вскрыть силой – это могло уничтожить содержимое. Тирта повертела цилиндр в руках; его гладкая поверхность выскальзывала из рук, словно покрытая маслом. Он мог скрывать разгадку их тайны – ее тайны. Но пока что она не торопилась с этим. Тирта уселась на пятки, а сокольник встал над ней, осматривая результаты обыска сумок. Девушка чувствовала, что его внимание сосредоточено на вещи у нее в руках, и не стала пытаться преуменьшить значение находки.
– Это футляр для документов, очень старый.
Сокольник мог и сам это видеть. Тирте совершенно не хотелось выпускать эту вещь из рук, но она протянула футляр сокольнику, сделав вид, будто тот не особо ее заинтересовал. С того самого момента, как она увидела гербовый знак, девушка знала, что сокольник наверняка теперь считает, что она скрывает множество тайн, и ей не хотелось разжигать его подозрительность.
– Открой его!
Это прозвучало, как приказ, и Тирта напряглась. Она была права, в нем действительно вспыхнула подозрительность. Может, он заподозрил, что она явилась сюда, в горы, для встречи с этим мертвецом? Но она не обязана ничего ему объяснять. Он дал ей клятву меча и должен теперь служить оговоренное время, если только это не нанесет ущерба его воинской чести. Но между ними теперь стояло отвращение его народа к любой женщине, отказ признавать, что женщине тоже присуща правда. Тирта достаточно наслушалась в Эсткарпе о сокольниках, и знала об их воззрениях и о том, чего это им стоило.
– Если ты знаешь, что это такое, – она указала на цилиндр в его руках, – ты знаешь и то, что их запечатывают, и вскрыть такой футляр может только хозяин или, быть может, близкий родственник – или побратим по оружию. Этот человек не родня мне, и я не в состоянии раскрыть его тайны.
Тирте подумалось, что в какой-то момент, возможно, придется все-таки попытаться вскрыть футляр, пусть даже при этом сломать его. Хотя так можно уничтожить и содержимое. Девушке очень хотелось знать, кем был этот путник и зачем он пошел в горы. Может, он тоже направлялся в Карстен? А если рассказать сокольнику чуть больше о своей истории, может, это пойдет на пользу их отношениям и он перестанет смотреть на нее с такой ощутимой неприязнью? Но мысль о таком предательстве себя самой заставила ее поежиться. Ее поиск был единственной ее драгоценностью, которую нужно было охранять вдвойне, ведь если она расскажет все как есть, он вполне может решить, что это часть галлюцинации, сплетенной с некой темной целью, или счесть все сном глупой женщины, каковой он наверняка ее считает.
Сокольник внимательно рассмотрел тоненькую линию на верхушке цилиндра. Конечно же, там не было ни замка, ни запора. Затем он взглянул ей в глаза через прорези в шлеме.
– Ты называешь себя Ястребиным Утесом, – возможно, так звал себя и он. – Сокольник указал футляром на насыпанный ими могильный холмик. – Но ты говоришь, что этот человек тебе чужой. Я хорошо знаю Древнюю расу. Они все родня друг другу, таково их наследие.
Тирта медленно покачала головой:
– Да, мы все связаны кровными узами – так же надежно, как ты связан со своими братьями по мечу. Однако же я встретила тебя в Ромсгарте. Ты был один и назвался пустым щитом – разве не так? Где же тогда все твои товарищи?
Желтые искры в его глазах вспыхнули. Тирта увидела, как его губы шевельнулись, словно он хотел разразиться бранью. Что привело его в Ромсгарт без своего сокола и в таком прискорбном состоянии? Тирта никогда не слышала, чтобы кто-то из урожденных сокольников покидал свой отряд и отправлялся странствовать в одиночку. Они словно отгородились стеной от остального мира и из-за этой преграды не представляли себе никакого иного образа жизни.
Тирте не хотелось вынуждать его отвечать. Его прошлое ее не касалось. Но и он обязан относиться к ней так же. Но все-таки она могла немного уступить, не открывая, впрочем, того, что двигало ею столько лет.
– В Карстене нас объявили вне закона и охотились на нас, как крестьяне иногда охотятся по весне на кроликов – обшаривают поля, сгоняют их в круг и забивают дубинками. Точно так же охотились и на Древнюю расу. Только мы, – она гордо вскинула голову и посмотрела ему в глаза, – сражались, а не съеживались и не кричали под дубинками. Но стаи охотников несли кровь и смерть нам и всякому, кто осмеливался нас предупредить.
– Некоторые из нас ушли в Эсткарп. Стражи Границ тогда служили Карстену. Ты наверняка это знаешь – твой народ служил с ними вместе. Тогда многие родственные связи оказались разорваны. Некоторые поместья были захвачены врасплох, и оттуда никто не спасся. Удалось бежать разве что горстке. Я… – Она нашарила рукоять истертого меча и вынула его из ножен. – Я родилась у двух таких беглецов. Ястребиный Утес был уничтожен, но младший брат лорда и его молодая жена в тот момент находились в другом месте. Они отправились погостить к ее родственникам и находились ближе к границе – к свободе. Это было результатом предвидения. Моя мать отчасти обладала этим Даром – и она увидела смерть. Я – последняя с Ястребиного Утеса. – Тирта с лязгом вогнала меч обратно в ножны. – Кем был этот человек, я сказать не могу. Но Прозрение не лжет, а оно было простым: Ястребиный Утес поглотило пламя вместе со всеми, кто принадлежал к роду.
– Прозрение… – повторил сокольник и выжидающе умолк.
Тирта кивнула.
– Колдовские фокусы – так ты это называешь, сокольник? У каждого народа свои тайны. Вы тоже обладаете Талантами, хоть они и не из тех, что привлекли бы Мудрую женщину. Как иначе вы смогли бы обучать своих птиц и так хорошо охранять горы, над которыми они летают? Я не презираю того, чем обладаешь ты, так постарайся же и ты не принижать того, чем обладает мой народ. Я не наделена подлинным Даром, но я видела, как это работает – и далеко не один раз! А теперь… – Тирта подалась вперед и прежде, чем сокольник успел возразить, выдернула футляр из его пальцев. – Может, мы все-таки двинемся дальше? Ты сказал, что этот человек умер от…
Что-то сверкнуло за плечом сокольника. Тирта заметила этот блеск и напряглась. Должно быть, что-то отразилось на ее лице, потому что сокольник стремительно развернулся с мечом на изготовку. Но то, что он увидел, не двигалось и уж точно не несло в себе угрозы. Оно находилось на отвесной стене долины, где не смогло бы уместиться ни одно живое существо.
Но солнечные лучи сейчас падали на стену под таким углом, что на ней проступил некий узор. Тирта двинулась вперед, даже не осознавая, что делает, и проскользнула мимо сокольника. Узор полностью завладел ее вниманием, как будто эти блестящие извилистые линии, становившиеся все отчетливее, и вправду околдовали ее.
Когда Тирта пробралась сквозь последнюю полосу кустарника, не обращая внимания ни на шипы, цепляющиеся за одежду, ни на исцарапанные руки, она увидела, что здесь, должно быть, во время буйства гор обрушилась целая скала. Но если так, значит все эти проступившие узоры прежде были надежно сокрыты. Но зачем?
Она увидела знак, который прежде встречался ей лишь однажды, когда она зимовала в Лормте, глубоко почитаемом, но почти позаброшенном хранилище воистину позабытого знания.
Она сумела стать полезной в похожих на казармы бараках – некогда в них селились ученые и хранители легенд, а теперь здесь жила лишь горстка стариков. Некоторые из них все еще копались в свитках и записях, другие же дремали, доживая остаток своих дней. Приют людей, удалившихся от холодных ветров былого мира.
Этот символ она видела на свитке – он лежал развернутым на столе, оставленный одним из самых забывчивых подопечных Тирты. В свое нечасто случавшееся свободное время она вела исследования, пытаясь разузнать что-нибудь такое, что помогло бы выполнению задачи, которую она сама себе задала на будущее. А потому она спросила об этом символе, и ей ответили, что он на самом деле очень древний и когда-то защищал от посягательств Зла на то место, где его нарисовали, выложили или вырезали, сопроводив это надлежащим ритуалом. И вот теперь этот символ, высеченный на камне, сиял над ними.
Но почему? Тирта обернулась и оглядела долину. Что же такое здесь находится, что его постарались защитить в незапамятные времена? Или защитить хотели саму долину? Должно быть, знаки оказались на виду, когда горы ходили ходуном. Но что они охраняли, пока были сокрыты?
– Что это? – Сокольник встал рядом с ней. Он так и не убрал меч в ножны, зато протянул лапу и стащил с головы шлем, словно для того, чтобы рассмотреть знаки получше.
– Это сильная защита от Тьмы. Ее использовали в древности, чтобы обезопасить некую территорию так, как это не под силу ни стенам, ни стали. В общем, еще одно колдовство, воин, – добавила она, позволив себе каплю насмешки. – Интересно…
Та тварь, которую они убили ночью, – она ведь явно была не из Эсткарпа, да и не из Карстена. Но на востоке все еще бушевала война между Тенью и Светом. Неужели конфликт затронул и этот край? Загадка на загадке. Однако под этим знаком на стене они находились в безопасности – или все, что она когда-либо знала, было ложью.
Может быть, убитый именно поэтому стремился сюда, в эту долину? И ранен он был не дротиком или сталью, а когтями и клыками. Может быть, его ранили где-то в другом месте, и он пытался добраться сюда, на этот островок безопасности – и добрался, но все равно умер, потому что раны оказались слишком серьезны?
– Это дикий край. – Сокольник все-таки убрал меч в ножны. Шлем так и болтался у него в когтях. – Кто стал бы создавать здесь такую защиту?
– Это древний край, очень древний, – возразила она. – Он скрывает годы и годы тайн. Возможно, когда горы пришли в движение по зову Совета, они просто встали так, как было ведомо прежде. Как бы то ни было, это место защищено. – Она подняла руку, складывая пальцы в жест узнавания. – Здесь мы в безопасности. Как мог бы оказаться в безопасности и он, – девушка оглянулась на могильный холмик, – если бы его не ранили по пути. Мы не знаем сейчас, что творится за этими горами. Ты предпочитаешь отправиться в путь сейчас или дадим нашим лошадям возможность отдохнуть и хорошо попастись?
Сокольник все еще рассматривал знаки на скале.
– Ты говоришь о годах – а мне кажется, что их тут прошло без счета. Разве есть заклинание, способное продержаться так долго?
– Если верить легендам, то да. Давай посмотрим.
Девушка пробралась вперед, вплотную к каменной стене. Оглядевшись по сторонам, Тирта заметила ветку, торчавшую из земли, и легко выдернула ее. Потом достала из поясной сумки найденный футляр. Возможно, была и еще одна причина, по которой погибший так доблестно сражался, чтобы добраться в долину, если он знал о символе, а не попал сюда случайно, или его, теряющего сознание, не принес сюда торгиан.
В поясной сумке у Тирты лежали кожаные шнурки для починки сапог. Она достала один и привязала футляр к ветке. Сокольник внимательно наблюдал за ней, но явно не понимал, что она делает.
– В эти футляры, – объяснила она, продолжая возиться со шнурком, – вкладывалась определенная Сила. В наши дни их уже разучились делать – секрет утерян. Но две зимы назад я была в Лормте, а там можно узнать, как эти штуки работают – даже если не знаешь почему. Это уже позабыто. Эти символы на скале сделаны из заряженного металла – их сковали кузнецы, обладавшие Талантом или, как сказал бы ты, разбиравшиеся в колдовстве. Это очень древнее знание, отвечающее подобным на подобное. Если в двух этих работах, в знаках на утесе и в футляре, при всем их различии все еще сохранилась Сила, сейчас мы это увидим. Ну-ка!
Тирта едва удержалась, чтоб не вскрикнуть. Сверху хлынула волна Силы, ощутимая даже через мертвую деревяшку в ее руках, а потом знаки на стене и футляр озарились синеватым светом. Девушка отдернула ветку, опасаясь, как бы разбуженная мощь не поглотила сам футляр. Но она оказалась права! Синий всегда был цветом защищающей Силы. В Лормте хранилось много сведений о местах, где можно укрыться и которые можно опознать по этому признаку, но только о тех, которые находились в Эскоре – ведь Эсткарп, насколько ей было известно, не мог похвалиться ни одним таким убежищем. А раз футляр засветился синим, значит в нем хранилось не обычное послание, а нечто, тоже обладающее Силой!
Тирту словно что-то ужалило в руку, и пальцы странно закололо. Девушка быстро перехватила ветку левой рукой и принялась сжимать и разжимать кулак. Она осознала, что влезла в то, чего почти не знала, и, вероятно, поступила излишне безрассудно, но тут восклицание спутника заставило ее отвлечься от собственных ощущений и размышлений.
Сокольник перехватил ветку выше ее руки и в возбуждении чуть не выдернул ту из ее пальцев. И тут она тоже заметила, что́ так взволновало его. Тончайшая линия на футляре не только сделалась шире – теперь она была окаймлена тонкой синей полоской огня, как будто энергия разъедала древний металл.
– Не прикасайся! Еще рано! – тут же крикнула она – сокольник совсем было уже собрался освободить футляр от шнурка, которым тот был привязан. – А то можешь потерять вторую руку!
Мужчина отпустил ветку и уставился на нее, на лице его снова отразилась подозрительность. Тирта осторожно положила ветку с футляром на каменистую землю у подножия скалы и принялась наблюдать. Да, так оно и есть! Щель продолжала расширяться. Тирта посмотрела на свои руки, на свой меч. Если синий свет погаснет, можно будет попробовать открыть футляр. Но реакция, дошедшая до нее даже через мертвое дерево, служила предупреждением. Надо ждать, пока начатый процесс – чем бы он ни был – завершится.
Девушка подняла голову. Рисунков на скале было уже не различить. Теперь они просто блестели, как тогда, когда она впервые их заметила. Что бы из себя ни представляла неведомая Сила, она перешла на футляр. Но и там она уже выдыхалась. Во всяком случае, синяя полоса на нем тускнела. Когда свет погас окончательно, Тирта увидела темную полосу. Она была уверена, что заклинание, запечатывавшее футляр, исчезло. Собственный успех изумил ее не меньше, чем сокольника; ее спутник наблюдал за металлическим цилиндром так пристально, с такой настороженностью и готовностью к битве, словно смотрел в глаза врагу.
С ее стороны это было всего лишь экспериментом, безумным предположением. Но оно сработало!.. Уж не за этим ли погибший стремился сюда из последних сил – чтобы прочитать некий документ, который был для него едва ли не важнее жизни?
Синий свет исчез. Тирта опустилась на колени и с опаской протянула руку к шнурку, удерживающему футляр. Она не почувствовала ни жара, ни той энергии, что коснулась ее раньше. А вот щель на футляре осталась.
Девушка очень осторожно развязала шнурок, утраивая предосторожности, когда приходилось прикасаться к самому футляру. Не ощутив никакого покалывания, она стала действовать увереннее. Она ухватилась за колпачок и резко дернула. Тот сопротивлялся, но не сильно. А потом металлический кружок отделился от футляра, оставшегося в другой ее руке. Тирта бросила колпачок, перевернула футляр и потрясла, подставив под него левую ладонь. Но оттуда ничего не выпало. Присмотревшись повнимательнее, Тирта увидела внутри свиток, вплотную прилегавший к стенкам небольшого цилиндра. Тут следовало действовать очень бережно. Если свиток старый, он может от грубого обращения рассыпаться прахом.
В руках у нее очутился свиток, явно созданный из нескольких слоев такой же кожи рептилии, что и ее кошелек. Свиток был склеен так, чтобы получился лист наподобие пергамента, но намного более прочный. Тирта развернула его и увидела множество абсолютно непонятных ей знаков.
Разочарование Тирты было таким острым, что она невольно вскрикнула, не желая верить в такой исход. Несомненно, это была вещь Силы, но она не могла ею воспользоваться, словно и не доставала свиток из цилиндра! Тут не было ни одного знакомого ей знака. Даже в Лормте ей не доводилось сталкиваться с такими извилистыми линиями, такими завитками, какие были выписаны здесь красной краской или чернилами. Они даже не образовывали строчки, как если бы это было какое-то зашифрованное сообщение, – скорее они, то большие, то маленькие, были беспорядочно рассыпаны по листу, без какой-либо осмысленной системы.
– Возможно, это карта.
Тирта почти забыла о сокольнике. Он снова подошел к ней и уставился на лист у нее в руках, нахмурившись и сдвинув брови.
– Карта!
В прошлом у Тирты были причины обращаться к картам. С тех пор как горы изменили свой лик, никто не потрудился составить указания для тех, кто странствует в приграничье, но Тирта сумела сама собрать воедино крохи информации, которые, как она верила, должны были в будущем привести ее к цели. Она записывала их, запоминала и методично уничтожала. Но она никогда не видела ничего, сопоставимого с этими странными каракулями, и не слыхала ни о чем подобном. Но чем дольше девушка всматривалась в них, тем отчетливее понимала, что это не было случайным наброском. Изображенные здесь символы должны были иметь определенное значение, но это значение ускользало от нее.
– Не такая. – Ее спутник обвел рукой долину. – Я думаю, это карта другого типа – какого-то места, может, даже крепости, но не местности.
– Но тут нет ни линий, обозначающих стены, ни… – попыталась было возразить Тирта.
Хмурое лицо сокольника просветлело.
– Я думаю, все, что могло указывать на подобные вещи, было намеренно опущено. Так, чтобы нельзя было узнать место. Это руководство для ищущего, указывающее на определенное место, возможно, на какое-то сокровище. – Тирта заметила, как он коротко взглянул на нее, прежде чем снова перевести взгляд на свиток. – А еще, – продолжал мужчина, – это часть вот этого колдовства. – Он кивком указал на символы на скале. – Вполне возможно, что в написанном заключено какое-то чародейство, и только наделенный вашим Даром, человек Древней расы, может воспользоваться этим. Этот человек, которого ты называешь незнакомцем, – твоей крови. Он нес этот свиток и очень дорожил им. Может, он искал именно такой помощи, как эти знаки на скале, чтобы во всем разобраться?
Сокольник поделился с ней своей догадкой. Что ж, очень может быть, что он прав. Однако похоже, что покойнику было известно намного больше, чем ей самой. Еще один осколок тайны. В Эсткарпе колдуньи утверждали, что Силой обладают лишь они. Ни один мужчина не способен разгадать загадку наподобие той, что она держала сейчас в руках. И ни одна колдунья никогда не поверит, что футляр когда-либо раскрыл бы свою тайну в руках мужчины.
А значит, кто-то рассказал тому всаднику, что́ нужно искать. Тирта вдохнула поглубже, свернула слоеную кожу и убрала обратно в футляр. Потом наклонилась и подняла крышку, но закрывать футляр не стала. Это могло быть чистой случайностью, что время и удача дали ей возможность проникнуть в найденную загадку, и девушка не имела ни малейшего намерения заново запечатывать ее. Ведь в другой раз может и не найтись способа открыть футляр.
Тирта убрала находку в поясную сумку, и они вернулись на луг. По пути она продолжала размышлять, но мысли получались сумбурные. Догадка сокольника, конечно же, могла быть лишь догадкой. А вдруг это действительно ключ к каким-то помещениям – скажем, крепости наподобие той, которую она видит во сне? Неужели причуды судьбы или возмущение Силы за пределами их понимания заставили и ее, и этого погибшего незнакомца пуститься в путь одновременно, на поиски одной и той же тайны? Эта мысль тревожила, но Тирте не удавалось выбросить ее из головы.

5

Они решили все-таки встать лагерем в этой защищенной долине. Вернувшись к найденной ранее хижине, они расседлали своих лошадей и, стреножив, пустили их на луг к торгиану. Благодаря символу на скале Тирта осмелилась разжечь костер. Кроме того, с приходом сумерек причудливый узор начал светиться синим, в точности как во время устроенного ею эксперимента. Какой бы Силой ни обладали эти знаки, они ее все еще не лишились, и Тирта была уверена, что они находятся сейчас в воистину безопасном уголке, где можно не бояться чудовищ, рыскающих в ночи.
Запасы их были крайне скудны, и девушка очень тщательно разделила то, что прихватила с собой из Ромсгарта. Однако сокольник отправился ниже по течению ручья, а когда вернулся, на тростниковой веревке у него болталась связка упитанных водяных курочек. Сокольник обмазал их глиной и уложил в угли костра. Так что их ужин оказался намного лучше, чем Тирта смела надеяться; перья сошли с приготовленных курочек вместе с глиняной коркой, и получилось вкусное блюдо.

Они решили не устраиваться на ночь в хижине – все равно та была ненадежным убежищем. Ночь выдалась не холодная, а Тирте почему-то не хотелось оказаться внутри стен. Сокольник, похоже, разделял ее стремление к приволью. Но она охотно согласилась, что, несмотря на светящиеся на скале знаки, лучше будет все же дежурить по очереди. Той ночью ей выпало стоять первую стражу.
После того как сокольник завернулся в свое одеяло, девушка тоже не стала задерживаться у костра надолго. Услышав ровное дыхание спящего, она встала и пошла по еле заметной тропе к лугу. Три пасущиеся лошади не обратили на нее ни малейшего внимания. Девушка почувствовала, что непокорность и страх покинули торгиана. Возможно, конь готов был смириться со сменой спутников, и, конечно же, он станет прекрасным приобретением – здесь, в Карстене, лошадь такой выносливости и скорости может обеспечить победу своему всаднику.
Конечно, сокольник тоже мог заявить права на этого коня, но Тирта верила, что сумеет откупиться от него, предложив побольше золота. Может, она даже отдаст в придачу свою кобылу – в приграничье лошади ценились высоко. А пока она повернулась спиной к жующей троице и подбоченившись стала рассматривать знаки на скале.
Что же они должны были охранять? Эта загадка и интриговала, и беспокоила ее. Если надпись оставалась сокрыта, пока ее не обнажило землетрясение, то что же скрывалось или скрывается здесь под землей? В высокогорье точно не было никаких крепостей – только Гнездо, построенное сокольниками, но оно уже уничтожено. В любом случае это точно не «колдовство» сокольников.
Никогда еще она не жаждала обладать Даром так сильно, как в этот миг. Обладай она Даром дальновидения или хотя бы меньшей способностью – умением искать воду при помощи лозы, – она могла бы хоть отчасти разгадать эту древнюю загадку. Хоть она и провела зиму в Лормте, ей слишком не хватало основ подготовки; она смогла усвоить лишь знания о том, что могло существовать, но у нее не было ни малейшего шанса хоть как-то использовать то, что другая могла бы попробовать применить на практике.
Чем же она обладала на самом деле? Единственным смыслом ее существования было ее видение и уверенность в том, что оно направляет ее, что за ним кроется нечто такое, что она обязана сделать. Лишь эта убежденность помогла ей пережить все эти годы, закалившие ее тело и дух, как кузнец закаляет металл, чтобы создать хитроумный инструмент или надежное оружие. Инструмент, оружие – но для чего и для кого? Она не раз задавала себе этот вопрос, но понимала, что не получит ответа с небес, который все объяснил бы.
Сила течет во всем, что обладает жизнью. Но она состоит из множества различных энергий. Одни из них подчинялись тем, кто прошел обучение, другие могли навредить, а третьи – самые многочисленные – находились за пределами понимания и знания даже величайшего из адептов. Из Силы исходят рождение и жизнь, и к ней же после смерти возвращается искра внутренней сущности. В древности существовали ритуал и церемония, когда родственники собирались, чтобы согреть сердца ее проявлением.
Но это было давно. А сейчас Тирта могла лишь стоять и смотреть на надпись на камне и восхищаться тонкостью работы. Может быть, это Сила привела ее сюда? Тропу, приведшую их к долине, выбрал сокольник, но Тирта была уверена, что он не знал, что это место находится под подобной защитой – иначе с него сталось бы найти другую дорогу, ведь его соплеменники часто заявляли, что не желают иметь дела ни с какими заклинаниями Древней расы.
Почти робея, поскольку здесь она была одна и ей не нужно было ни на кого производить впечатление тем фактом, что она столкнулась с творением своего народа, Тирта подняла руку и начертила в воздухе знак мира и принятия. А потом она вернулась обратно, села у костра и стала понемногу подбрасывать в него ветки и слушать журчание ручья.
Тирта вдруг осознала, что не заметила в долине признаков присутствия живых существ, не считая мух-падальщиков. Ну да, сокольник добыл водяных курочек, но она не слышала птичьих голосов и не видела звериных следов. Но ведь вода и луг посреди бесплодных камней наверняка должны были привлечь хоть каких-то животных. А здесь было слишком тихо. Девушка беспокойно заерзала, снова встала и вернулась на луг; лошади вроде бы паслись спокойно. Тирта прислушалась, пытаясь уловить голос какой-нибудь ночной птицы. За время своих скитаний ей слишком часто приходилось спать под открытым небом, и она очень хорошо знала охотничье уханье крупных сов – они часто встречались в приграничье, у подножия гор.
Тихая ночь…
В небе серебрился серпик молодого месяца, сверкали звезды. А еще ведь существует лунная магия, и она, Тирта, несет в себе ее частичку. Это была чисто женская магия, магия Мудрых – хотя колдуньи ею и не пользовались…
Магия. Все это – магия! Пальцы Тирты сжались в кулак, она присела и ударила кулаком о землю. Девушка заставила себя думать о том, что должна будет сделать сразу же, как только они пересекут горы, – хотя все будет зависеть от того, что они обнаружат. Разумно ли будет попытаться удержать сокольника при себе, когда истечет срок сделки, даже если ей взамен придется отчасти поделиться с ним своей тайной? Сейчас она ничего не могла решить – только попытаться прикинуть, что может ждать ее впереди.
От тишины и вида этого символа Тирте стало не по себе. Она попыталась отыскать мыслью хоть какое-нибудь затаившееся животное, которое могло бы проникнуть в долину, несмотря на охрану. Она уловила жизненную сущность спящего мужчины, подальше – трех их лошадей, потом какие-то искры помельче. Ни одна из них не несла в себе угрозы Тьмы, и девушка решила, что это все-таки какие-то зверьки. А потом…
Боль и отчаяние. Ужас. Нужда.
Тирта вскочила, выхватывая меч.
Она подошла к могиле и остановилась, глядя округлившимися глазами на холмик земли и камни, положенные сверху.
Нужно, нужно! Эта волна обрушилась на Тирту с такой силой, что она упала на колени рядом с могилой; ее охватил безумный ужас, а тело сковали и оледенили волны неведомой Силы.
Нужно!
Нет! Смерть – Последние Ворота, куда уходит всякая живая сущность. Здесь не было никакого заточения сущности в покинутом разлагающемся теле. Они похоронили мертвеца. Он не мог призывать, требовать, атаковать ее этим отчаянным криком, умоляющим о помощи! Тирта выронила меч и схватилась за голову; на нее вновь обрушилось требование, которое она не могла ни объяснить, ни отвергнуть.
Меч звякнул о камни. Навершие с изображением ястреба коснулось белого камня, который сама же Тирта и положила сюда, исполняя древний ритуал своего народа. Ястреб!
Родная кровь – родная кровь, чтобы взять на себя бремя.
Родная кровь? У нее нет родственников! В душе у Тирты вспыхнуло яростное отрицание. Смутно, еще по историям, слышанным в детстве, Тирта поняла, что́ пытается сейчас завлечь ее в ловушку. Это была клятва родича, которая могла переходить от мертвого к живому и от которой невозможно было отречься. Но эта клятва – лишь для настоящих родственников! Ее дают сознательно, соглашаясь считать этот долг важнейшим в своей жизни! А этот чужак – никакой ей не родственник! Что бы за сущность ни задержалась здесь – она не могла наложить на нее узы!
– Мир… – Она выговорила это слово с огромным трудом, словно что-то сдавливало ей горло. – Мир тебе, незнакомец. Я не родня тебе. Иди путем Силы. Мы не выбираем свою смерть, мы выбираем лишь как встретить ее. Возможно, твое дело завершилось, но это твое тело подвело тебя, а не…
Тирта ахнула. Меч и камень! Там, где они соприкасались, в воздухе возникла вещь, что могла бы прийти из неизменного и повелевающего ее жизнью сна – только вот она не спала. То, что она должна была искать и найти, становилось все явственнее, все отчетливее.
Нужно…
Зов сделался слабее, как будто последние силы взывавшего быстро таяли, как будто он шел просто откуда-то издалека и угасал.
Но эта нужда – она и сама ее ощущала! Чужак? Нет! Каким-то непостижимым для нее образом этот человек действительно был ее родичем. Но мертвецу незачем было навязывать ей свою волю – этот гис и так уже был ее частью.
– Ястребиный Утес! – сказала Тирта. – Да, я иду туда. И что бы там ни лежало, – шкатулка уже снова стала прядью тумана, – я его достану. Я не знаю тебя, родич. Но уже разделяю твою нужду.
Туманная дымка исчезла, как и все прочее – остаток воли, преодолевший саму смерть. Он связал Тирту – но не сильнее, чем она и так была связана еще до прихода в эту долину. Но ей показалось, что, когда она подняла упавший меч, руке ее передалась какая-то новая энергия – Сила, прежде неведомая ей.
На обратном пути к лагерю Тирту все еще била дрожь – девушка сражалась с охватившим ее пронзительным страхом. Ночь шла к концу. Тирта разбудила своего спутника и завернулась в плащ. Она почти боялась засыпать. А вдруг она погрузится не в сон, а во что-то другое – в последние отголоски этого требования? Девушка решительно закрыла глаза, заставляя себя отдохнуть.
Этой ночью ей ничего не снилось, и она не столкнулась, как изрядно побаивалась, с присутствием иного. Напротив, сон ее был глубоким и крепким, и поутру, когда она проснулась, ей не хотелось шевелиться, как будто она ослабела.
Сегодня торгиан был уже достаточно послушен и спокоен, так что его удалось оседлать – после того, как сокольник стер с упряжи пятна крови. Но никому из них не хотелось садиться верхом на этого коня вместо его погибшего хозяина, так что они предпочли своих надежных лошадей, а его решили вести в поводу.
Проезжая мимо могилы и символа, Тирта немного ссутулилась и старалась не смотреть на них. В свете нового дня ей почти верилось, что события прошлой ночи просто примерещились ей, и она старалась даже случайно не касаться рукояти меча. Пускай мертвый покоится в мире – а она едет своей дорогой. Она никому ничего не должна, и ее ведет лишь собственная цель.
На дальнем краю луга обнаружилась узенькая тропа, по которой могли пройти лишь уверенно чувствующие себя в горах пони. Оба всадника спешились и повели своих лошадей под уздцы; повод торгиана сокольник привязал к луке своего седла, и лошади выстроились гуськом.
Двигаться вверх приходилось медленно и осторожно. Когда они наконец добрались до расщелины в горах, окружающих долину, Тирта взглянула вперед с нетерпением, надеясь, что им не придется снова столкнуться с подобным испытанием. К ее радости, оказалось, что дальше тропа расширяется, и даже там, где идет под уклон, она довольно пологая. К тому же впереди виднелись пятна зелени, как будто они наконец преодолели каменистую бесплодную часть запретных горных дорог.
Незадолго до полудня она подстрелила вилорога, молодого бычка, и они остановились, чтобы освежевать и разделать добычу. Можно было пока забыть о воздержании – пообедали они жареным мясом. Теперь вокруг них кишела жизнь. Свежие следы других вилорогов, птичьи голоса и даже сами упитанные птицы, хлопающие крыльями в невысокой растительности, – казалось, они слишком тяжелы, чтобы взлететь, – все свидетельствовало об этом.
Здесь было раздолье охотникам, и Тирта подумала, не остановиться ли тут на денек и не попробовать ли закоптить мясо про запас. Как ни странно, на этой тропе, где вроде бы естественно увидеть нерастаявший снег, было куда больше зелени, чем в тех расположенных ниже долинах, откуда они пришли. На островках земли росли цветы, а дикие фруктовые деревья цвели, и их аромат наполнял воздух, навевая воспоминания о фермерских садах, в которых она работала.
Два дня они ехали по этому теплому краю, не встречая никаких признаков Зла. Иногда – ненадолго – Тирте казалось, будто дух ее свободен и на нее ничто не давит. Время от времени она задумывалась, каково бы это было – жить здесь в мире и покое, зависеть только от щедрости земли, не знать никаких видений и гонящей вперед нужды?
Если у ее спутника и появлялись подобные мысли, он об этом не заговаривал – как, впрочем, и она сама. Они в основном молчали, и Тирта была уверена, что сокольник намерен пройти путь как можно быстрее, по возможности избегая опасностей. Они продолжали дежурить по ночам, и Тирта заметила, что он постоянно держится настороже, как разведчик на незнакомой территории.
Как ни странно, но видения ей больше не являлись. Она так давно посещала по ночам призрачную крепость, что такая перемена вызвала у нее беспокойство. Несколько раз Тирта во время стоянок доставала эту «карту», как назвал бы ее сокольник, и изучала символы, но преуспела не больше, чем в первый раз. А может, это вовсе и не карта? Есть ведь схемы, помогающие призвать Силу. Девушка поспешила выбросить из головы эту опасную идею.
На четвертый день после того, как они выехали из защищенной долины, уже ближе к вечеру растительность сделалась более скудной; тропа снова повела их вверх, в бесплодные земли. Незадолго до наступления сумерек они увидели каменную осыпь. Сокольник остановился, глядя вперед, но непохоже было, будто он ожидал, что увидит здесь это препятствие; он смотрел на осыпь скорее с изумлением, легко читающимся на его открытом лице, поскольку сегодня он ехал без шлема, – странное поведение для человека, предпочитающего скрываться под маской.
Тирта не поняла, почему они вдруг остановились, но тропа здесь была такой узкой, что она не могла проехать мимо своего спутника, и оставалось лишь ждать, пока он поедет дальше. Когда же он так и не сдвинулся с места, она едва ли не впервые за день нарушила тишину.
– Там что, перекрыт проход?
Какое-то время ей казалось, что сокольник настолько погрузился в свои мысли, что даже не услышал ее. Но потом он вдруг поднял лапу и указал на осыпь битого камня:
– Гнездо…
Что-то в его голосе – быть может, интонация – пробудило эхо в окружающих их скалах.
Гнездо. Это походило на стенания плакальщицы на сулькарском огненном погребении.
Тирта посмотрела вперед. Там мало что свидетельствовало, что здесь много веков находилось обиталище его народа, – во всяком случае, ничего такого, что Тирта могла бы разглядеть. Она слыхала, что Гнездо было так умело построено, что напоминало полую гору, и что лишь немногие чужаки (исключительно те, кто охранял границу) когда-либо проходили по его подъемному мосту.
Здесь не было ничего, кроме каменной осыпи, ничем не отличающейся от любого другого склона, встречавшегося им по пути. Ее спутник сильно запрокинул голову и всматривался в очертания этой груды камней, словно отчаянно пытался отыскать нечто, что еще должно было существовать. Тирте же, в свою очередь, представилось, как туман из прошлого окутывает горный склон и на пару мгновений из него выступает некогда стоявшая здесь крепость. Однако же ей так и не удалось ничего рассмотреть.
Он закричал; слова, которых она не понимала, закручивались спиралью, а затем слились в один звук – так мог бы кричать ястреб. Трижды он издал этот крик. И тут ему ответили!
Тирта крепче сжала поводья, ее лошадь переступила с ноги на ногу, и из под копыт посыпались мелкие камешки. Ответ был слабым, негромким, но она не могла не признать, что слышала его.
Призраки… умершие, которым подобало бы наконец покоиться с миром… Разве она еще не покончила с ними? Уж не призвал ли его сородич к кровной мести? Неужто это требование достаточно сильно, чтобы проявиться даже при свете дня? Сокольников предупредили вовремя. Они наверняка успели укрыться внизу, в Эсткарпе, прежде чем горы пустились в пляс. Конечно же, ее спутнику не столько лет, чтобы он успел дать клятву меча кому-то, жившему здесь до гибели Гнезда.
Сокольник крикнул. На этот раз его звенящий крик эхом отразился от скал. От пронзительного звука лошади зафыркали, торгиан заржал, а у Тирты заболели уши.
И снова ему ответили. А потом девушка разглядела в небе какое-то пятнышко. Оно устремилось вниз, словно бы метя в забредшую сюда добычу. Тирта с трепетом смотрела, как птица спускается с небес. Летун переместился с освещенного места в тень расщелины, в которую они направлялись.
Снизив скорость и взмахивая крыльями, черный силуэт кружил, подбираясь все ближе к ним, и наконец пролетел над их головами. Сокол уселся на краю скалы; его крылья все еще были немного раскинуты, как будто птица намеревалась взмыть в небо сразу же, как только удовлетворит любопытство.
Черноперый, с белым треугольником на груди – сокол из Гнезда или потомок такого сокола, явно дикий, ведь на нем нет красных опутенок, знака союза между человеком и птицей. Взгляд блестящих глаз был устремлен на мужчину, снявшего шлем. С губ сокольника сорвалась череда звуков, напоминающих птичьи крики; тембр их делался то выше, то ниже. Сокол крикнул в ответ и расправил крылья, словно собирался снова взлететь, уйти подальше от этого существа иного вида, пытающегося разговаривать с ним.
Однако сокольник продолжал издавать эти звуки; Тирта никогда бы не поверила, что они могут исходить из человеческого горла. Он не сделал ни малейшего движения в сторону беспокоящейся птицы, а просто разговаривал с ней на ее языке – в этом Тирта была уверена.
Нового крика не последовало. Вместо этого птица принялась отвечать теми же звуками, что и человек, потом склонила голову набок. Тирта готова была поверить, что сокол обдумывает какое-то предложение или пытается что-то для себя решить.
А потом, снова вскрикнув, птица взмыла в воздух. Не приближаясь к ждущему человеку, сокол со всей мощью своих крыльев пошел ввысь, туда, откуда явился. На усталом лице мужчины не отразилось разочарования – он просто сел и стал смотреть на птицу.
Лишь когда она повернула на запад и окончательно скрылась из виду, сокольник вроде как вспомнил, что он тут не один, и обернулся к Тирте.
– Здесь нет прохода. Теперь нет. – Голос его был ровным и бесстрастным, как всегда. – Нам придется пойти назад и повернуть на север, и лучше бы успеть до темноты.
Тирта не стала задавать вопросов, потому что чувствовалось, что он уверен в своих словах, а она привыкла полагаться на его знание гор. Они повернули на север и в конечном итоге отыскали небольшую каменную чашу, явно созданную людьми; в нее из трубы, рассчитанной на втрое больший объем, стекала струя воды. Нашелся и кое-какой корм для лошадей: пучки жесткой травы, растущей там, где вода изливалась из чаши. На вечер попастись хватит.
Костер разводить не стали. Хотя среди камней на берегу ручья валялось достаточно веток, когда Тирта начала было собирать их, сокольник покачал головой.
– Это место наблюдателей.
– Соколов? – спросила девушка. – Но огонь их не побеспокоит.
Ее спутник снова решительно качнул головой.
– В этот край пришли другие.
Этот его обмен звуками с птицей – что он из него узнал? Тирта чувствовала, что имеет право требовать точных сведений. Но тут он добавил:
– И это не изгои, не люди из Карстена. Они явились с востока.
С востока! То ночное чудовище с вытянутой мордой, порождение Тьмы! Твари, идущие из-за гор, из Эскора! Тирта оглядела место их стоянки уже по-новому. И решила, что стоянка неплохо защищена, не хуже любого другого места, которое она могла бы выбрать. Можно пустить лошадей попастись до наступления темноты, а потом перевести их поближе к себе и стреножить, и подкормить горсткой зерна со щепоткой соли. Враг, кем бы он ни был, мог подобраться сюда лишь по узенькой тропке, которую любой из них мог оборонять в одиночку. В общем, не самая надежная крепость в мире, но переночевать сгодится.
Они немного поели, потом переставили лошадей и торгиана. Сегодня Тирта должна была отдыхать первой, но ей пока что совершенно не хотелось спать. Вместо этого она поймала себя на том, что забрасывает мысленные петли, как пастух на равнине, плетущий силки, силясь отыскать малейший след темного разума, который мог даже в эту минуту исподтишка наблюдать за ними.
Смерть от зубов и когтей – так сокольник сказал о том незнакомце. Быть может, несчастного, явившегося в эти заколдованные горы, выслеживало и преследовало как раз такое мчащееся в ночи чудовище, с каким столкнулись и они сами, только им повезло больше. Тирта нашарила в сумке пакетик с истолченной травой, так пригодившейся во время нападения, и достала его. Сгущались сумерки, и в их убежище уже стемнело. Лошади рыли копытами землю и ржали, натягивая повода, и Тирта пошла угостить их зерном с толикой соли, чтобы животные успокоились.
Все равно, если и дальше сидеть и смотреть в сгущающийся мрак, толку от этого не будет. Дежурил сейчас сокольник, а его навыкам она доверяла безоговорочно. В конце концов, это его родные края, и он лучше знает, чего тут бояться.
Девушка попыталась очистить разум и уснуть. И на какое-то время на нее снизошел покой без сновидений.
Когда она проснулась, подошла ее очередь дежурить. Она даже не успела задать вопрос, как сокольник уже ответил на него:
– Ничего.
Ничего, кроме ночи и охвативших ее воспоминаний о твари, подкрадывавшейся к ним в темноте, и о той ночи, когда ее настиг зов умершего и показал ей то, что, как была уверена Тирта, принадлежало ей одной. Она сидела, скрестив ноги, и время от времени подходила к лошадям, чтобы погладить их по жесткой шерсти и послать им успокаивающие мысли. Ей не верилось, что они так беспокойно ведут себя лишь из-за голода.
Чувства животных всегда гораздо острее человеческих. Они способны учуять опасность с такого расстояния, на какое не дотянется даже ее внутренний взор. Да она и не хотела сейчас применять его, ведь любое порождение Тьмы могло ухватиться за него и по этому следу прийти к ним.
Да, где-то там бродили существа, не принадлежащие известному ей миру. Ни легенды, ни хроники Лормта не делали их реальными. Нужно было столкнуться с ними самой, ощутить зловоние Зла, увидеть его – и лишь тогда осознать и принять их существование.
Этот сокол – что он видел, скитаясь над разрушенными горами? Должно быть, это потомок тех соколов, которыми некогда гордилось Гнездо. Возможно, у подобных птиц тоже есть свои легенды о былых временах, когда они были спутниками людей и отправлялись на войну на луке седла. Легенды, заставившие сегодня крылатого разведчика явиться к ним с предупреждением.
Тирта задумалась: жаждал ли сокольник, чтобы этот ни с кем не связанный летун присоединился к нему? Или же птица и человек лишь раз в жизни каждого могли объединиться в боевую единицу и в случае смерти кого-то из них второй уже не мог заключить такой союз? Этого Тирта не знала, а спросить не могла, потому что была уверена: ее спутник сочтет это вмешательством, и, быть может, достаточно грубым, чтобы разорвать клятву меча. Его тайны принадлежали лишь ему, как и ее тайны – ей одной.

6

Если Зло и бродило в ночи, их стоянку оно не отыскало. И лошади не выказывали растущего беспокойства. Однако Тирта даже не пыталась убаюкать себя мыслью, что предостережение ее спутника было преувеличенным или ложным. Когда рассвело, она очнулась от беспокойного сна и увидела, как он тщательно проверяет свой дротикомет, то вставляя небольшой запас дротиков в петли на перевязи, то вынимая, как будто хотел быть уверен, что они в любой момент окажутся под рукой. Дротиков было немного, и Тирта отчетливо поняла, что использовать их он будет, если понадобится, крайне расчетливо и со всем возможным мастерством.
Она села, сбросила с плеч плащ и мысленно прислушалась. Вокруг ощущались сущности жизненных сил: человек, лошади, торгиан. И больше никого. Из осторожности Тирта запустила очень узкую поисковую волну, но даже такое легкое прикосновение заставило сокольника насторожиться – голова в шлеме повернулась и на нее устремился пристальный взгляд желтых глаз.
– Это глупо, – холодно и отчетливо произнес он.
Если в последние дни им стало чуть проще общаться друг с другом – совсем чуть-чуть, – теперь все изменилось. Возможно, при виде разрушенной крепости его народа в нем снова воскресли все воззрения, заложенные в него воспитанием. Она не родня ему, и вообще презренное, даже ненавистное существо – женщина.
Тирта не стала раздражаться из-за этого изменившегося отношения. Сокольники и их обычаи известны всем, так чего ж еще она могла ожидать?
– За время твоего второго дежурства ничего не произошло?
Тирта произнесла это почти утвердительным тоном; она отлично знала, что если бы во время ее отдыха на территорию стоянки что-то проникло, сокольник разбудил бы ее, как сделал в прошлый раз.
Мужчина закончил проверку своего снаряжения. Теперь он извлек из ножен меч и стал проверять остроту клинка; казалось, что он уделяет стали куда больше внимания, чем ей.
– Оно там. Возможно, наблюдает, шпионит.
– Так сказал твой сокол?
И снова он смерил ее холодным уничижительным взглядом.
– У меня нет сокола. – Слова пронеслись через разделявшее их небольшое расстояние, словно ледяная дробь. – Вольный сокол со своим выводком осмотрел окружающую местность. Тут в горах кто-то бродит. Не нужно мысленного поиска, чтобы это понять.
Не нужно его провоцировать. Тирта просто кивнула.
– Да, – согласилась она и пошла умыться ледяной водой, собравшейся в каменной чаше. Жгучий холод, подобный пощечине, прогнал последние остатки сна.
Они позволили лошадям еще немного попастись, пока скромно перекусывали сами. Наполнив фляги водой, напоив лошадей и оседлав их, они двинулись в путь. Сокольник ехал впереди. Тирта замыкала шествие.
Им понадобилось не так уж много времени, чтобы преодолеть ручей с пятнами растительности вокруг, осторожно обходя каменные осыпи. Насколько могла судить Тирта, они сейчас двигались на юг. Она никоим образом не могла подсчитать, сколько еще времени займет этот путь через горы. Все известные дороги и тропы оказались уничтожены вместе с армией, шедшей по ним в тот день, когда горы сдвинулись со своих мест.
Они ехали по извилистой тропе. Иногда им приходилось возвращаться по своим следам и искать другой путь, потому что тут разрушительные последствия пляски гор были куда сильнее и заметнее глазу. Так прошла значительная часть утра. А потом они впервые наткнулись на признаки того стремительного уничтожения захватчиков, что произошло здесь поколение назад.
Об их открытии возвестил один из тех пронзительных криков, которые в сознании Тирты теперь были связаны с сокольником, но этот крик сорвался не с губ ее спутника – он отдавался эхом где-то впереди. Здесь возможные пути разветвлялись; заслышав этот крик, сокольник без колебаний свернул туда, откуда несся звук.
Они обогнули еще один склон, засыпанный битыми, жестоко изломанными камнями, и перед ними открылось место, почти заваленное оползнем, как и то, где прежде находилось Гнездо. На каменной глыбе, возвышающейся над головой подъехавшей Тирты, восседала птица – очень похожая на ту, которая ответила на зов ее спутника прошлым вечером.
Среди груд растрескавшихся камней под солнцем поблескивал металл. Часть сокрушенного, раздавленного оружия была в разводах ржавчины. Другие обломки, как ни странно, не тронули ни годы, ни непогода, как будто их с самого момента катастрофы хранили какие-то чары. Ее кобыла задела копытом округлый желтоватый камень; он перевернулся и оказался черепом.

Сокол закричал снова, и человек, словно отвечая на призыв, спрыгнул с коня, бросив поводья, и стал карабкаться по осыпающемуся склону к ждущей его птице. Тирта внимательно наблюдала за ними. Прохода через это поле битвы между людьми и спущенной с поводка Силой явно не было – так зачем же они пришли сюда?
Она увидела, как сокольник преодолел подъем, и его голова оказалась на одном уровне с ждущим хищником. Потом его рука метнулась вперед, и он ухватился за один из тех ярких кусочков металла, которые не взяла ржавчина. Сперва металл не поддавался, но потом сила человека взяла верх. Сокольник извлек из камней клинок – не меч, но и не кинжал, нечто среднее.
Птица внимательно смотрела на него сверху вниз, подавшись вперед. Когда человек извлек оружие из завала, сокол снова закричал – в этом крике звучало яростное торжество, – и одним мощным взмахом крыльев взмыл в воздух. Сокольник вытянул руку перед собой и застыл – и пернатый охотник опустился на его запястье. Сокол устроился там, как будто выбрал наконец пристанище для себя, и застыл на долгое мгновение, пока две пары глаз – одна, скрытая за шлемом, и другая, обрамленная перьями, – не встретились. Тирта знала, что они сейчас безмолвно общаются неведомым ее народу образом.
И снова птица взмыла в воздух, но на этот раз подлетела к пони, на котором ехал сокольник. Конь резко вскинул голову, но птица просто опустилась на луку седла. Сокол сложил крылья и издал негромкий звук – Тирта никогда бы не подумала, что столь мягкий звук может исходить от этого яростного охотника и небесного бойца.
Сокольник спустился со склона, преодолев последний отрезок пути одним прыжком, потому что камни начали осыпаться. Ему пришлось взмахнуть своим не то мечом, не то кинжалом и вытянуть в сторону лапу, чтобы удержать равновесие. А потом он посмотрел – не на ожидающую его птицу, а на девушку.
Произошло что-то важное. Тирта была уверена в этом, как если бы тут было задействовано посещавшее ее иногда ощущение жизни. В сокольнике что-то изменилось, не физически, но где-то в душе. Мужчина на мгновение взглянул на клинок в своих руках, потом перевел взгляд на девушку и протянул ей находку, к которой привел его сокол.
– Вещь Силы… – медленно проговорил он.
Тирта не пыталась прикоснуться к клинку – лишь подалась вперед, чтобы рассмотреть его получше. Лезвие не было гладким, как казалось издали, – его покрывала гравировка. Она разглядела символы, относящиеся, как ей было известно, к давно позабытым древним знаниям. А у рукояти, там, где клинок расширялся, в него было врезано изображение животного, сделанное из другого металла, синего, как тот символ на стене долины. Тирта никогда не видела подобных зверей; впрочем, это могло быть не живое существо, а видение, явившееся какому-то адепту и избранное им в качестве герба для своего рода и Дома.
Рукоять, насколько ее можно было разглядеть под пальцами ее спутника, была сделана из того же синего металла и заканчивалась шарообразным навершием из дымчатого вещества, напоминающим огромный тусклый самоцвет, отполированный, но не ограненный. Тирта медленно протянула руку, но не прикоснулась к оружию, нет. Ей хватило и покалывания в пальцах. Это действительно была вещь Силы. Возможно, она вообще предназначалась не для убийства, а для сосредоточения того, кто должен был командовать войском. Но кто в Карстене мог бы, осмелился бы связаться с Силой?
Те, кто ненавидел и преследовал ее народ, притворялись, будто верят, что любой подобный контакт – это Зло, что он может их уничтожить. Они делали все возможное, чтобы искоренить любую связь с Силой. Всех, обладающих Даром, перебили – или, как в случае с колдуньями, сделали беспомощными. Колдуньи не вступали в связь с мужчинами, но если кого-то из них брали силой, ее Дар иссякал и исчезал.
Тирта отдернула руку.
– Оно живое. В нем действительно таится Сила, – согласилась она. – Но из Карстена?.. – Несомненно, эта находка помогала уничтожать вторгшееся войско. Кто же из них мог осмелиться принести оружие, исполненное Силы, в страну, где эта Сила правила?
– Из Карстена… – Сокольник задумчиво обвел взглядом нагромождение камней, определенно скрывавшее множество мертвецов. – Да, кто и почему?
– И откуда сокол знал о нем? – осмелилась спросить Тирта.
– У крылатых братьев свои способы, – почти рассеянно отозвался сокольник. – Такая вещь может привлечь их внимание.
Он достал из висящих на поясе ножен длинный охотничий нож и сунул его за голенище высокого сапога для верховой езды, а на его место вложил свою находку. Клинок вошел туда легко, лишь часть осталась торчать над краем ножен.
– Вещь Силы…
Тирта повторила его слова. Ей совершенно не хотелось разбираться с этим оружием. Она даже не прикоснулась к нему, но ей хватило той энергии, которую она ощутила. Однако если сокольник и ощутил этот поток, похоже было, что он не настроил мужчину против вещи, которую его соплеменники боялись ровно так же, как и чужаки, явившиеся в Карстен и не принадлежавшие к Древней расе.
– Он пришел ко мне, – абсолютно спокойно произнес ее спутник, и Тирта вспомнила другую историю – повествование о Топоре Вольта, и о том, как он пришел к Корису Гормскому от самого Вольта, давно умершего и погребенного. Неужели это один из тех случаев, когда оружие, обладающее собственной неведомой жизнью, выбрало себе нового владельца?
– Топор Вольта! – выпалила она, пораженная тем, что такое могло произойти снова. Но у этого клинка не было такой истории, а человек, взявший его, происходил из народа, не обладающего магическим Талантом.
Голова в птичьем шлеме дернулась, словно от удара.
– Он пришел ко мне, – медленно повторил сокольник. – На то есть причина, и со временем она раскроется.
Потом он вскочил на коня, натянув поводья, развернул его, и они двинулись прочь из этой полной камней и смертей долины по второй тропе. Тирта поймала себя на том, что то и дело смотрит на синий шар самоцвета у сокольника на поясе, покачивающийся из стороны в сторону, – клинок неплотно сидел в чужих ножнах. Ей не верилось, что сокольник отыскал его случайно. А еще она беспокойно ерзала в седле; ее так и подмывало то оглянуться на тропу, по которой они пришли, то осмотреть окружающие горы. Однако ее спутник не проявлял ни малейшего беспокойства и словно бы ничуть не удивлялся тому, что на прежде пустой луке его седла теперь восседает сокол. Казалось, он решил, что так было суждено.
К вечеру долина стала шире; дорога пошла вверх, туда, где, как казалось Тирте, должен был находиться перевал. Зазубренные пики, охраняющие дорогу с обеих сторон, выглядели так, словно эту местность изрубили мечом, а потом часть нарубленного развернули острыми краями к небу. Безжалостная свирепость этих мест словно предостерегала: не ходите дальше. Но Тирта решительно задушила эту мысль. Ей еще сильнее стало казаться, будто за ними постоянно кто-то следит, – возможно, ощущение усилилось из-за дикости этих мест.
В тот день они еще два раза натыкались на следы бойни, уничтожившей войско Пагара и отбросившей юг обратно к варварству. Ржавый металлический шест (бывшее древко) торчал из камней; от знамени остались лишь несколько прядей, спутанных ветром и обмотанных вокруг древка. Валялись выбеленные непогодой кости. Они предпочитали объехать стороной эти следы бойни, – должно быть, их было немало на здешних дорогах.
Нельзя было и пытаться преодолеть перевал в темноте, и потому они устроились на ночевку среди гор, где ветер выл и свистел так, что впору было поверить, будто слышишь крики мертвых. Воды осталось так мало, что они протерли лошадям рты мокрой тканью и дали каждой лишь чуть-чуть попить из миски, хранящейся в седельной сумке Тирты. Людям не досталось и этого; пришлось давиться раскрошившимися дорожными лепешками, которые так и пытались застрять в горле.
Когда они устроились на ночевку, сокол улетел; может, он нашел себе какую-то добычу в горах. Вернулся он, когда уже почти совсем стемнело, и обменялся с человеком, которого он выбрал, серией тех же звуков, что и при первой их встрече.
Когда птица перебралась на луку седла, сокольник сказал:
– До предгорий остался примерно день пути. Я отслужил больше четверти того времени, на которое нанимался к тебе. Что ты потребуешь от меня, когда мы спустимся с гор?
Это был вполне резонный вопрос. Она наняла его на двадцать дней просто для подстраховки, чтобы уж точно не остаться без проводника и спутника в горах. Хочет ли она, чтобы он сопровождал ее и дальше? Вот наконец и подошел тот момент, когда надо было принять решение, а потом действовать в соответствии с ним.
Ястребиный Утес находился на востоке. Она… Рука девушки нырнула под куртку, к поясу с деньгами. В одном из его отделений лежала карта; вряд ли ее можно было назвать точной, ведь Тирта нарисовала ее, руководствуясь теми клочками информации, какие удалось собрать, но ничего другого все равно не было.
Ее простой план – она составила его, не зная об этих краях ничего, кроме слухов, – заключался в том, чтобы идти по предгорьям, не отходя далеко от гор, пока она не будет уверена, что сможет двинуться прямиком к крепости либо к тому, что от нее осталось. В общем, крайне расплывчатый план. Тирта надолго замолчала.
А потом решила, что ей особо нечего терять. Возможно, за время пути, она и так ответила на этот вопрос, сама того не осознавая. Сокольника в Карстене встретят ничуть не приветливее, чем встретили бы ее, явись она к его соплеменникам.
Кому он может ее предать? Да и что выдавать – только то, что девушка из Древней расы пытается вернуться в край, некогда принадлежавший ее роду? Она и сама не могла точно объяснить, что именно она ищет или что гонит ее на поиски. Пожалуй, стоит рассказать ему бо́льшую часть, а дальше пускай он сам решает, просить ее о расторжении клятвы или нет.
На долину уже спустилась темнота, огня они не разжигали. Сокольник был сейчас лишь черным силуэтом на фоне каменной стены. Да какая разница? Она даже при свете дня ничего не могла понять по его лицу. Так что пускай ответит вслух: да или нет.
– Я ищу Ястребиный Утес, – начала она. – Этот край с древних времен принадлежал нашему роду, и я долго ждала возможности добраться сюда. Я думала отправиться на восток по предгорьям, а потом двинуться напрямик.
– Ты знаешь, какой дорогой идти? – спросил сокольник, когда Тирта сделала паузу.
Девушка закрыла глаза. Да, в некотором смысле она знала – или чувствовала, что узнает, когда настанет время. Ее поведет сон – или то, что его посылает. Но можно ли говорить о снах с этим человеком? Или… Тирта задумалась. После того как сокольник нашел и взял тот странный меч-кинжал, она отчасти поменяла изначально сложившееся мнение о нем. Он и его соплеменники были заклятыми врагами всего того, что ценил и почитал ее народ, – но почему же тогда он повесил это оружие себе на пояс? Ему надлежало бы вышвырнуть этот меч в пропасть или вообще его не касаться!
– Да, знаю, – твердо ответила она, решив, что не обязана объяснять, насколько шаткие основания у ее уверенности. – Но я не знаю, сколько времени займет это путешествие. Возможно, оно продлится дольше, чем срок, на который ты подрядился. Я просила провести меня через горы. Когда мы доберемся до предгорий, твоя часть сделки будет исполнена. Пусть время не истекло, но дело-то сделано.
Из темноты не донеслось никакого ответа, и Тирта облизала губы. Почему она так волнуется? Она же и не планировала, что он будет сопровождать ее до конца, ведь так? Почему же она с таким ей самой непонятным нетерпением ждет его ответа?
– Я поклялся служить двадцать дней. – Голос сокольника звучал ровно и холодно, как всегда. – Двадцать дней я и буду сопровождать тебя, хоть в горах, хоть в предгорьях, хоть в самом Карстене.
Тирта не понимала, почему почувствовала такое облегчение, услышав этот ответ. Что ей за дело до этого человека? Они чужие друг другу. Но она знала, что была бы разочарована, ответь он иначе. Это было ново и странно для нее, построившей свою жизнь на молчании и одиночестве, и девушка выбросила эти мысли из головы, сказав себе, что в предгорьях вполне можно столкнуться с какими-то сложностями, а два бойца лучше, чем один. Да и сокол, похоже, решил служить ее спутнику, а способности этих птиц-разведчиков вошли в легенды.
– Значит, так тому и быть, – ответила она и подумала, что голос ее прозвучал чересчур резко. Но она совершенно не желала, чтобы сокольник подумал, что она лелеяла странную надежду именно на такой ответ.
Поутру они поднялись на перевал. Путь наверх оказался длиннее, чем казалось снизу: дорога была ненадежной, и несколько раз им приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу. Сокол еще с утра поднялся в небо, и теперь время от времени возвращался, садился у тропы и поджидал их, и каждый раз переговаривался с мужчиной.
После полудня они достигли седловины перевала и увидели раскинувшийся внизу край за горами, который из единой страны превратился во множество враждующих вотчин, где на протяжении многих лет властвовали война и грабеж.
Предгорья поросли деревьями – похоже было, что ярость Силы не дотянулась до них, чтобы выдернуть из земли и сокрушить. Тирте эта картина понравилась; ей показалось, что эта страна отлично подходит для тех, кто нуждается в укрытии. Она посмотрела на восток и увидела темную полосу, которая могла быть только лесом.
В давние времена равнины Карстена были более плодородными и щедрыми на западе. Здесь располагались поля фермеров и крупных землевладельцев вперемежку с селениями более молодого, пришедшего позднее народа, двигавшегося от побережья вглубь страны. И здесь же находились все сколько-нибудь значимые города и крепости.
Ее народ, Древняя раса, постепенно отступал подальше от этих поселенцев, явившихся из-за моря во времена, ныне ставшие легендами. Они основали свои владения на востоке. Кое-где продвигавшиеся вперед пришельцы держались враждебно, и между Древней расой и поселенцами не возникало никаких связей. В других же местах складывались дружеские отношения, соседи обменивались умениями и помогали друг другу. И когда Ивиан объявил Древнюю расу вне закона, некоторых из этих соседей постигла смерть, а то и участь похуже из-за того, что они помогли ее соплеменникам бежать.
Сейчас любая борьба сосредоточилась бы главным образом на равнинах, где были города и богатая земля. Южнее располагались другие провинции – из одной из них был родом сам Пагар, – где пришельцы закрепились еще прочнее и завладели теми краями целиком.
Но в предгорьях, как и по ту сторону границы, могли скапливаться изгои и люди, не имеющие лорда, ставшие грабителями и бандитами. Подобная местность притягивает их.
Тирта заговорила об этом, и сокольник кивнул. Он широко повел лапой с когтями. Солнце сверкнуло на металле.
– Верно, здесь есть другие люди.
Теперь Тирта и сама увидела столб дыма, поднимающийся меж двух холмов. Он был слишком массивным для обычного костра. Там горело что-то посерьезнее, возможно, даже ферма. Хотя какой фермер решится обосноваться на этих землях? А может, это на лагерь изгоев налетели служители закона и порядка, в точности как люди маршала зачищали гнезда подобных стервятников на севере?
В любом случае этот клубящийся дым весьма убедительно свидетельствовал, что им следует передвигаться как можно более скрытно. Ей вовсе не хотелось из-за излишней смелости потерять все, что она заработала за последние годы тяжким трудом.
После спуска, занявшего половину дня, они очутились в лесистом краю. А потом пони, идущий впереди, фыркнул и прибавил шагу, как и торгиан, идущий следом, и кобыла тоже поспешила вслед за ними. Животные явно почуяли воду. И действительно, впереди обнаружился ручей, быстрый и чистый, бегущий с северных гор на юго-запад и, возможно, впадающий в реку, на которой стоял Карс.
Укрыться было нетрудно – неподалеку высилась роща горных сосен, отлично себя чувствовавших здесь, на возвышенностях. Сокол возвращался дважды, каждый раз с добычей в когтях. Тирта принялась за дело, давно ею освоенное за время странствий: она складывала под одной из сосен камни, чтобы оградить костровую яму, ветви дерева должны были рассеять поднимавшийся от костра дымок. Она возилась под деревьями, а сокольник тем временем обходил берег ручья; оба они приносили самые сухие ветки, какие удавалось найти, а после зажарили мясо на костре и с жадностью съели. Потом они просто оставили костер гаснуть.
Тирта пошла к ручью и вдоль него – в заросли. Было еще достаточно светло, когда она сняла потрепанную в пути одежду, решительно вошла в холодную воду, заставившую ее ахнуть, вымылась, надела чистую рубашку и белье из своего небольшого запаса, постирала снятое, отжала как можно сильнее и, вернувшись, развесила поближе к теплым камням костровой стенки. Посмотрев на нее, сокольник взял свои седельные сумки и исчез – как предположила Тирта, чтобы последовать ее примеру.
Приятно было избавиться от дорожного пота и пыли и почувствовать себя чистой. Тирта даже натерлась сушеной ароматной травой – она редко позволяла себе такое излишество, а сейчас вот решила так отпраздновать свое достижение: она преодолела эти проклятые горы, а ведь ей так часто твердили, что это невозможно!
Девушка завернулась в плащ и поймала себя на том, что снова прислушивается. Здесь раздавались звуки, каких не было в искореженных землях, через которые они прошли. Она ощущала жизненные искры лесных обитателей, занятых своими ночными делами. Сокол пошевелился на своем насесте и взглянул на нее с таким же хищным пламенем во взгляде, какое иногда вспыхивало в глазах человека. Она не пыталась прикоснуться к его разуму своим несовершенным способом.
Несомненно, птица целиком и полностью принадлежала сокольнику; это была одна из тех вещей, которые они с Тиртой никогда не смогли бы разделить. Они делили еду, вместе переносили неудобства – хотя никогда не открывались друг перед другом, – возможно, разделяли какие-то страхи и неприязнь, хоть и по разным причинам. Но между ними стоит стена, и так будет всегда.
Поддавшись внезапному порыву, Тирта наклонилась и бросила в крохотный язычок пламени щепотку травы из одного из своих пакетиков. Поднялась струйка беловатого дыма, а следом за ней возник запах. Тирта вдохнула его, как можно глубже, стараясь наполнить легкие этим ароматом. Сегодня она должна увидеть сон!
Но нельзя допустить, чтобы ее затянуло во все то же старое видение. Сейчас, пока ею владеют потребность и желание, нужно узнать, куда двигаться дальше.
Этим знанием с ней поделилась в детстве одна Мудрая, но Тирта никогда не осмеливалась им воспользоваться, хоть Мудрая и обещала, что средство очень действенное. Она считала, что должна всегда владеть собой, и ее пугали такие помощники в дальновидении, даже если дальновидение и можно вызвать только подобным способом. Тогда она была одна и не знала, как долго продлится состояние видения и повлияет ли оно на нее каким-то другим образом. Сегодня вечером она выяснит, на что способна, когда не одинока. Девушка сделала еще вдох, чувствуя, как в ней зарождается какая-то странная легкость. Это не было Силой – нет, она лишь надеялась, что источник видения, чем бы он ни был, можно заставить работать по-другому.

7

Тирта закуталась в плащ и не стала ничего больше есть: то, чего она желала, лучше было делать на пустой желудок. Если бы она выполняла подобающий ритуал, ей следовало бы поститься целый день, чтобы очистить разум ото всех мыслей. Теперь же ей придется довериться сокольнику; то, чем она занималась, было «колдовством», которому ее спутник не доверял. Но так было надо. Она спокойно и решительно изложила ему суть дела. В конце концов, он дал ей клятву щита, а значит, не мог оспаривать ее действий, если только они не угрожали им обоим.
Она то погружалась в видение, то выныривала – наполовину здесь, на их скромной стоянке, наполовину в сером ничто. А потом она целиком соскользнула в это серое, словно летящий по воздуху листок или перышко, не ощущая тела, ничего не контролируя, но твердо помня свою цель.
Она вынырнула из ничто, и все вокруг сделалось отчетливым, но на этот раз она не увидела Ястребиного Утеса. Вместо этого ее взгляду предстали истоптанные грядки с изломанными или увядшими растениями – и поднимавшийся в небо дым. Некоторые растения были ей хорошо известны, из них готовили бальзамы. Обитатели этого места выращивали дары земли.
Запах пролитой крови смешивался с едкой вонью пожарища. И здесь же ощущался еще один запах, совершенно тошнотворный. На пару мгновений девушке показалось, что это все-таки Ястребиный Утес – после нападения Ивиана, явившегося мстить им.
Вот только это место – хоть Тирта никогда и не видела крепость во времена ее расцвета – явно было гораздо меньше Ястребиного Утеса. Нет, это не были развалины какой-то большой крепости или усадьбы – скорее, чья-то небольшая ферма.
На раздавленных травах растянулся пес. Сквозь рваную рану в боку проглядывала белая дуга грудной клетки. За мертвым животным лежало еще одно тело, маленькое и смятое, – его словно бы презрительно отшвырнули прочь. Поскольку Тирта знала, что все показанное ей важно, она заставила себя подойти к трупу.
Девочка лежала ничком. Темные распущенные волосы, спутавшись, милосердно прикрыли лицо, но невозможно было не понять, как жестоко обошлись с этим хрупким изломанным телом, выброшенным после смерти, словно мусор. В душе у Тирты вспыхнул смертоносный гнев. За прошедшие годы она повидала много боли, смерти и невзгод; она была уверена, что ее чувства не так-то легко смутить. Но теперь некая ее часть, давно спрятанная и погребенная, снова ожила.
Тирта знала – возможно, благодаря зелью, обострившему ее чувства до предела, – что это мертвое дитя было не единственным убитым здесь. В горящем здании остались лежать другие, которых так же безжалостно использовали и убили. Здесь побывали те, кто играл с жертвами, наслаждаясь собственной жестокостью, – те, кто называли себя людьми, но по сути мало чем отличались от твари, которую они с сокольником прикончили в горах, разве что уступали ей в силе и могуществе.
Тирта не знала, почему видение привело ее сюда. Она старалась обуздать свой гнев, освободиться, чтобы получить возможность узнать, что все это значит для нее самой, потому что не верила, что единственной целью видения было предупредить ее. Была какая-то другая, гораздо более серьезная причина, по которой ее заставили смотреть на убийство и насилие.
Тирта двигалась, но не по своей воле, а словно бы ехала на коне, которым не могла управлять, мимо сгоревшего дома, куда ее влекло это принуждение, – на поле, обнесенное каменной стеной; молодые злаки были прибиты к земле, как будто по полю несколько раз пронеслись туда-сюда всадники. Всадники. Охотники!
Это видение смертоносной охоты потрясло ее. Она смотрела на следы, и произошедшее словно вставало перед ее глазами. Что же за добычу они загоняли?
Сила, приведшая девушку сюда, теперь подтолкнула ее к груде камней в углу поля. Кто-то собирался заделать брешь в стене и уже сложил камни наготове. За этими камнями, скорчившись в таком узком пространстве, что Тирта даже не подумала бы, что туда может поместиться чье-то тело, лежал еще один ребенок. Мертвый?
Нет! Он был жив, но сознание его переполнял ужас. Творившиеся кошмары довели ребенка, забившегося в это укрытие, до того, что он почти готов был отказаться от жизни, но еле живая искорка его личности еще тлела.
Тирта просила о подсказке для собственных целей. Могло показаться, что знание, которое она искала, не имело значения для той Силы, к которой она неосознанно взывала, – но это было не так. Ее вызвали, ее использовали, и этому требованию нельзя было отказать.
Открыв глаза, Тирта увидела ночь, их костерок и сокольника, который сидел рядом, скрестив ноги. Мужчина держал в руках меч-кинжал, и рукоять оружия сияла ярким требовательным светом, а человек, склонив голову, изумленно смотрел на вдруг оживший самоцвет.
Но видение вынуждало Тирту торопиться.
– Мы должны ехать!
Голова сокольника дернулась, как будто она вырвала его из какого-то его видения. Тирта тем временем уже вскочила и кинулась к привязанным лошадям. В небе сияла полная луна – девушка никогда еще не видела такого яркого лунного света. Тем лучше, легче будет выполнить задачу.
– В чем дело? – Ее спутник, убрав оружие в ножны, следовал за ней по пятам.
Тирта медленно повернулась, пытаясь отыскать след. Он должен был существовать! Время могло играть против нее. Нет! Это – ее долг, как и поиск, который она вела все эти годы, только теперь действовать нужно срочно!
Огонь! Дым, который они видели с перевала! Должно быть, это то самое место! Отчего-то она вдруг уверилась в этом.
– Ферма, которую они сожгли. – Тирта говорила, словно все еще пребывала в видении, не беспокоясь, поймет ли ее сокольник. – Это там!
Она быстро отвязала свою кобылу, оседлала ее, подтянула подпругу. Сокольник, ни о чем не спрашивая, последовал ее примеру; сокол, сидевший на луке седла, расправил крылья, взмыл в воздух и пошел все выше и выше в темное небо – возможно, получил от человека какую-то неслышную команду.
Они поехали на запад, потом свернули к югу. По пути Тирта коротко изложила то, что явилось ей в видении. Сокольник слушал, не задавая вопросов. Когда она закончила, он заметил:
– Бандиты или люди какого-нибудь лорденыша, которым захотелось пограбить. Тут сплошные междоусобицы.
Его голос был полон отвращения. При всей их мрачности, замкнутости и испытанных воинских качествах, его соплеменники никогда не убивали беспричинно и не развлекались мерзостями наподобие тех, какие она видела на сожженной ферме. Сокольники убивали чисто и лишь тогда, когда без этого нельзя было обойтись, и всегда при этом рисковали собственной жизнью. В остальном же, хоть колдуньям Эсткарпа очень не нравились их обычаи, никто не мог бы назвать сокольников безжалостными варварами.
С ночного неба по спирали спустился сокол и сел на луку седла, лицом к человеку. Тирта услышала, как он резко защелкал клювом. Сокольник повернулся к ней.
– Все, как ты сказала: пожарище, мертвые. Там никого нет.
Тирта упрямо мотнула головой.
– Не в доме – на поле. Они охотились за ним, но не нашли. Он еще жив. Иначе… – Она заколебалась. – Тогда, я думаю, мне дали бы знать, что нам больше незачем идти туда.
Сокольник промолчал. Возможно, решил, что он как давший клятву щита не имеет причин противоречить ей. Но Тирта была уверена, что он по-прежнему считает, что она ошибается и там их ждут лишь одни мертвецы.
Уже забрезжил рассвет, когда они учуяли запах гари и сплетенный с ним сладковатый душок смерти. А потом они выехали на открытую местность, и Тирта увидела стену из вкопанных бревен. Этого в ее видении не было. Но прямо перед ними оказались распахнутые ворота – как будто здешние обитатели, хоть и держались настороже, отчего-то утратили бдительность и впустили тех самых волков, от которых собирались защищаться.
Кобыла Тирты зафыркала и замотала головой. Ей не нравился запах. Но когда Тирта послала ее вперед, сопротивляться лошадь не стала, и так, с торгианом на поводу, они въехали в это некогда охраняемое место.
Перед ними предстали те самые почерневшие от дыма руины, которые она видела, и вытоптанный сад. Огонь погас – здесь больше нечему было гореть. Тирта увидела мертвую собаку и жалкое тельце за ней. Но мертвые уже не нуждались в них, в отличие от живых.
Тирта натянула поводья и направила кобылу влево, прочь от разрушенного дома. Да, там действительно обнаружилась каменная стена – часть той защиты, что оказалась столь бесполезной. Еще одни ворота стояли открытыми, и Тирта выехала на поле, испещренное следами погони.
Она погнала кобылу через поле, заставив ее прибавить шагу. Немного не доезжая до той аккуратной груды камней, Тирта натянула поводья, соскользнула с седла и побежала, забросив плащ за спину, чтобы тот не мешал.
На бегу она мысленно обшарила пространство. Да! Жизненная сущность! Они все-таки успели! Девушка добежала до груды камней, заглянула за нее. Но там ничего не было! Тирта пошатнулась. Увиденное настолько потрясло ее, что она почти поверила, что не присутствует здесь во плоти, а все еще захвачена своим сном-видением.
И снова она пустила в ход мысленный поиск. Здесь действительно была жизненная сущность – слабая, дрожащая, почти иссякающая, – но была! Но только вот она ничего не видела. Тирта оттащила несколько камней, выбросила их на поле, а потом опустилась на колени и зашарила по земле руками. И там, где глаза ничего не видели, руки нащупали то, что подсказало ей видение: маленькое тело, забившееся в такую узкую щель, что казалось, там даже не хватит места, чтобы грудь приподнялась и втянула воздух.
Сокольник присоединился к ней, и она спросила через плечо:
– Ты видишь?..
Голова в птичьем шлеме – его хорошо было видно в прибывающем тусклом свете – отрицательно качнулась из стороны в сторону.
– Тогда иди сюда.
Она потянулась, поймала его руку, подтянула его поближе и ниже, так, чтобы его пальцы сообщили ему истину. Сокольник отшатнулся, выдернул руку, и Тирта поняла, что он столкнулся с той же загадкой.
– Здесь кто-то есть, хоть мы его и не видим! – торжествующе воскликнула девушка.
– Колдовство! – услышала она произнесенное полушепотом слово.
Однако он принялся подцеплять камни когтями и рукой отбрасывать подальше. Сокол уселся на стене, наблюдая за ними; он подался вперед и смотрел на расчищаемое ими небольшое пространство, как прежде смотрел на меч-кинжал, когда привел к нему ее спутника.
Тирта медленно, осторожно провела руками по телу, которое они освобождали, не видя. Она читала об этом в Лормте, среди прочего – о Силе иллюзии, с помощью которой можно спрятаться от опасности, но в тех записях, которые ей попадались, речь шла в основном об изменении облика. Она никогда не слышала, чтобы кому-то удалось достичь полной невидимости. Впрочем, когда речь идет о Силе, возможно все. Кто же так успешно спрятал здесь этого ребенка?
Судя по следам на поле, охотники гоняли жертву взад-вперед, жестоко, по-зверски играли с ней, стараясь, чтобы ужас убегающего продлился подольше. Быть может, это была женщина с ребенком, в какой-то мере обладавшая Даром, взлетевшим до высот от страха за родную кровь? И она сумела спрятать дитя, а сама стала жертвой грабителей и убийц.
Насколько Тирте было известно, создание такой иллюзии было очень непростым делом, требовавшим времени и знания сложных ритуалов. У человека, ставшего объектом охоты, просто не могло быть столько времени.
Тирта предельно осторожно – ведь она могла полагаться лишь на руки – вытащила маленькое тельце, прижала его к себе и ощутила тяжесть невидимой головы на своем плече. Плоть, к которой она прикасалась, была очень холодной, и девушка поспешила закутать ребенка в плащ; выпуклости ткани свидетельствовали, что в руках у нее не тень, а реальное тело. Она пробежалась кончиками пальцев по лицу найденыша и уловила едва ощутимое дыхание, а вместе с ним – неровный, прерывистый пульс. Но она даже не представляла, как помочь ребенку, остающемуся невидимым.
Сокол издал негромкий крик. Сокольник резко развернулся к нему. Склонив голову набок, он смотрел на птицу и прислушивался к звукам, которые издавал пернатый разведчик. Потом он повернулся к Тирте, которая так и стояла на коленях, прижимая к себе ребенка.
– Брат видит его, – тихо сказал он. – То, что колдовство приготовило для нас, не в силах застить глаза ему. Он говорит, что дитя не ранено, но ушло глубоко в себя, и им владеет великий страх.
Тирта постаралась вспомнить, что ей об этом известно. Пережитый глубокий страх мог так подействовать на рассудок, что впоследствии разум так и не просыпался. Неужели малыш ушел так далеко, что им не удастся его вернуть? Тирта немного умела лечить, но не настолько, чтобы справиться с подобной проблемой. В Эсткарпе ребенка можно было бы отвезти в один из приютов, созданных Мудрыми женщинами, – там обученные целители могли бы добраться до его внутренней сущности и осторожно пробудить ее. Но в таком серьезном случае даже опытный целитель мог бы потерпеть неудачу. У нее же не было ничего – лишь вера в то, что видение не явилось бы ей, если бы она ничем не могла помочь.
Им нельзя было оставаться здесь. Да, бандиты уехали, но их маленький отряд мог кто-нибудь заметить. У нее не было безопасного места, где можно оставить скованного страхом ребенка. Его придется взять с собой. Тирта понимала это, несмотря на всю свою старательно воспитанную жесткость.
Сокольник положил руку на рукоятку дротикомета. Птица взмыла в небо. Им, как и Тирте, явно было не по себе.
– Здесь не место для… – Она указала на свою ношу. – Нам придется взять его с собой.
Она почти ожидала, что мужчина станет возражать. Сокольники ничего не знали о детях. Не знали даже тех из них, кого сами зачали. В их женских деревнях мужчины в установленный срок спали с отобранными женщинами, возможно, с несколькими, но никогда не становились настоящими отцами. Когда мальчикам исполнялось шесть лет, их отправляли в Гнездо, – во всяком случае, так делали раньше; там их помещали отдельно, и там их обучали назначенные для этого воины – слишком старые или искалеченные и неспособные более нести службу. У них не было настоящего детства, и могло показаться, что этот обычай вполне соответствует их образу жизни. И уж явно никто из их народа не сталкивался с необходимостью везти в седле ребенка – и не простого, а невидимого и к тому же впавшего в ступор.
И тем не менее он не стал ничего говорить, лишь сходил за кобылой Тирты и подвел лошадь к ней поближе. Девушка расстегнула застежку на горле и получше закутала обмякшее тело в плащ. Она передала тугой сверток сокольнику, а потом, уже усевшись в седло, забрала обратно. И почти с той же скоростью, с какой неслись сюда, они пересекли поле и проскакали мимо руин. Похоронить мертвых… Тирта едва не остановила лошадь у другого маленького тела, но потом осознала, что главная ее задача – ребенок у нее на руках и что их собственная безопасность может зависеть от того, как быстро они отсюда уберутся.
Они вернулись в поросшие лесом холмы, и снова сокольник двигался первым. Там они поехали медленнее, и ее спутник принимал меры предосторожности, уместные для тех, кого преследуют; он время от времени спешивался, срывал ветку с листвой и заметал следы, петлял и использовал все преимущества местности и любое укрытие, какое та могла предложить.
Сокол время от времени улетал и возвращался с докладом. И хотя мужчина не переводил сообщения, которые тот приносил, Тирта догадывалась, что прямо сейчас им не грозит никакая опасность.
Ребенок неподвижно лежал у нее на руках. Порой Тирта пыталась преодолеть возведенный ужасом барьер вокруг его разума и отчаянно сожалела, что так мало знает и не может ему помочь. Она опасалась, что, если сознание утрачено навсегда, вслед за ним может исчезнуть и воля к жизни, а шансы на это были велики. И тогда наступит смерть. Может, это и было бы милосердным концом, но Тирта знала, что будет бороться за эту жизнь изо всех сил.
Около полудня они добрались до места, которое сокольник счел пока что безопасным, и остановились. Воды тут не было, но заросли травы вполне устроили лошадей и торгиана. Подобие укрытия, образованного камнями, скрывало их от любого взгляда, кроме разве что самого пристального.
Тирта села, пристроив ребенка у себя на коленях. Маленькое тельце, все еще невидимое, было таким холодным, когда она впервые взяла его на руки, а теперь сделалось теплым, слишком теплым! Она осторожно убрала тонкие, мокрые от пота волосы и положила ладонь на обжигающе горячий лоб. Потом она отыскала маленький чуть приоткрытый рот и сумела влить в него немного воды из своей фляги. Послышался слабый глоток – первый за все время обнадеживающий знак, – и она поспешила дать еще воды своему подопечному.
Все это время она лихорадочно размышляла. Разрушить столь сильные чары – нет, это ей не по зубам. Но с другой стороны, существовали заклинания изменения формы, ограниченные по времени. Девушка сжала зубы, чтобы не выругаться, хотя ругательства, выученные за время скитаний, могли бы сейчас облегчить напряжение гнева и бессилия.
Сокольник обустроил лагерь, как сумел, присел рядом с ней и снял шлем, словно бы решив, что полумаска шлема слишком загораживает обзор.
– Что с ним? Что его держит? – спросил он.
– Я думаю, иллюзия. – Она ни в чем не была уверена. – Его могли отнести туда, чтобы спрятать, – ты же видел следы на поле, там на кого-то охотились. Возможно, его мать обладала неким талантом. Если она достаточно сильно испугалась, она могла наложить какое-то заклинание, чтобы спрятать ребенка, и даже могла позволить, чтобы ее схватили…
– Нынешние карстенцы не владеют колдовством, – заметил сокольник. – А Древнюю расу…
– Здесь давно прокляли и погубили, знаю. Но это не значит, что старая кровь не могла где-то затаиться. Кроме того, мы можем вступать в брак с другими народами и порождать детей. Скажем, некоторые избрали в супруги сулькарцев, а их единственная сила – умение ладить с морем. Есть еще этот чужак, Саймон Трегарт. Он женился на женщине из Совета Мудрых. Ее за это изгнали и заклеймили как предательницу. Однако он вправду обладал неким Талантом, а она не утратила в браке своего Дара, хоть ей этим и грозили.
– Она родила трех детей сразу – неслыханное прежде событие. И все трое обладают Силой – до сих пор обладают, ибо именно они, как говорят, ныне ведут войну в Эскоре и снова открыли эту землю для Древней расы. То есть, вполне возможно, кто-то из моих соплеменников породил здесь полукровок, наделенных Талантом. А если в человеке кроется Талант, его можно призвать при великой нужде. И все же… – Она замолчала.
– Что – все же? – настаивал сокольник.
– Даже в Лормте не ведают подобной тайны. Нет. – она решительно тряхнула головой. – Я принадлежу к Древней расе, но обладаю лишь каплей Дара. Я немного могу лечить и могу использовать видения. Это все, на что я способна. Как ты знаешь, я могу ощущать жизненную сущность и немного могу общаться с животными. Но все мои знания об иллюзиях говорят, что их накладывают при помощи ритуала, а это долго и непросто. Я не понимаю, как преследуемый человек – а преследователи были, следы это подтверждают – мог бы так спрятать ребенка.
– Но что же тогда?..
Тирта размышляла все утро, пытаясь отыскать ответ на этот вопрос. И у нее осталось лишь предположение, казавшееся невероятным, но девушка давно убедилась, что мир полон странных и внушающих трепет вещей.
– Сам ребенок, – медленно произнесла Тирта. – В Эсткарпе девочек испытывали рано, иногда даже в пять-шесть лет. Дар можно распознать даже в столь юном возрасте. Но здесь, в Карстене, таких детей никто не искал. Предположим, что ребенок нашей или даже смешанной крови родился одаренным. Такой ребенок видел бы мир иначе, не так, как мы, и достаточно рано научился бы скрывать свой Дар или его приучил бы кто-то из близких. Он бы не получил настоящего обучения, но в случае опасности, если страх был достаточно велик, сам этот страх мог позволить Дару раскрыться в полную меру, какую обычно обретают лишь после долгих лет учебы. В момент безумного ужаса инстинкт выживания мог превратиться в защиту и обойтись без ритуала, в то время как для обученной колдуньи или Мудрой собственные чувства стали бы преградой.
Сокольник кивнул:
– Звучит разумно. Я не разбираюсь в колдовстве, но достаточно сильный страх может наделить человека силами превыше его собственных. Мне случалось видеть подобное. Если человек полон решимости, его воля, его внутренний стержень могут позволить ему совершить такое, что другим покажется невозможным. С этим вашим Даром и с достаточно сильным страхом – да, такое могло случиться. Но если это и вправду так, как же нам ей помочь? Неужели ребенок настолько погрузился в себя, что его невозможно призвать обратно?
– Я не знаю. – Тирта огляделась по сторонам. Если б только она была уверена, что здесь они в безопасности! Тогда можно было бы воспользоваться тем зельем, что отправило ее в видение. Но она не могла сама погрузиться в сознание ребенка. Это искусство было ей не под силу. – Я слишком мало знаю! – вырвалось у нее. Ощущение бессилия гасило гнев, снедавший ее с тех самых пор, как она увидела, что́ натворили эти твари, и делавший ее голос хриплым и жестким. – Исцеление разума или прикосновение к нему – всегда рискованно!
– Я вот думаю… – Сокольник провел когтем металлической лапы по худой щеке, как мог бы провести пальцем. – Пернатый брат видит то, что незримо для нас. Может, он способен проникнуть дальше, чем под силу нам?
– Сокол! – Тирта уставилась на него, не скрывая изумления. – Птица…
Сокольник нахмурился:
– Пернатые братья – не просто птицы. Они знают много такого, что неведомо нам. Некоторые их чувства гораздо яснее и сильнее наших. Не забывай – он увидел ребенка сквозь иллюзию. Если внешняя иллюзия его не обманула, может, не обманет и внутренняя. Почему бы не попробовать? Хуже не будет.
Эта мысль не приходила ей в голову. Однако теперь, под пристальным взглядом спутника, ей пришлось задуматься. Насколько она понимала, вреда в такой попытке не будет. И возможно – лишь возможно! – это действительно может стать ключом к запертой двери. Тирта непроизвольно покрепче прижала ребенка к себе, но все же проговорила:
– Я не вижу в этом вреда.
Губы сокольника скривились в подобии улыбки.
– Но не видишь и особой пользы? Что ж, давай попробуем.
Он повел рукой, железная лапа вспыхнула на солнце. Сокол перелетел со своего насеста на освещенное солнцем место на одной из скал, в тени которой сидела Тирта со своим найденышем.

8

Тирта ощутила исходящий от птицы поток энергии. Ей с трудом верилось, что от такого маленького тела, от существа, не обладающего, по мнению большинства людей, ни разумом, ни целеустремленностью, может исходить подобный призыв, – а это был именно призыв! Она в изумлении смотрела на сокола, а потом осознала, что к потоку энергии, которым управлял черный крылатый летун, присоединился второй. Как человек мог бы обратиться к товарищу за помощью, так ныне сокол черпал силу у сокольника.
Она сперва ощутила движение и лишь потом увидела, что делает ее спутник: он извлек из ножен свое оружие Силы, взял его за клинок и вытянул руку так, чтобы навершие рукояти оказалось над ребенком, лежавшим на руках у Тирты. Тусклый самоцвет ожил, в глубине у него вспыхнула искра и стала расти. Это впечатляло даже сильнее и внушало больший трепет, чем свет, вспыхнувший на каменной стене долины. Сейчас она чувствовала покалывание не только в руке, но и во всем теле.
Тирта решительно успокоила свой разум и заставила себя помогать птице, поддерживая по мере возможности призванную соколом Силу. Она чувствовала, как энергия подобно стреле вонзается в плоть, старается добраться до сердца, ищет внутреннюю суть невидимого ребенка, чья голова лежит на груди у Тирты.
Внутрь и внутрь! Тело в ее руках конвульсивно дернулось, и девушке пришлось сжать заколдованного ребенка сильнее, почти до синяков, чтобы он лежал неподвижно. Потом раздался тонкий крик. Крик боли? Ужаса? Того и другого?
Но птица продолжала наращивать поток Силы, сокольник подпитывал ее, а самоцвет сверкал.
Они прилагали все усилия, но не могли пройти глубже, не принеся с собой смерть, ибо закрывшийся от мира ребенок бежал от их поиска.
И снова маленькое тельце изогнулось на руках у Тирты. Невидимый кулачок ударил ее в грудь. Хныканье стало сильнее. Девушка попыталась отыскать невидимый рот на вертевшейся из стороны в сторону головке и зажать его ладонью: мало ли кто может услышать их в этих опасных холмах.
Навершие рукояти сверкало теперь так ярко, что Тирта не решалась смотреть на него. Кому принадлежал этот меч и какое колдовство в него вложили при создании?
Потом сокол хрипло закричал. Тирта чувствовала, что его силы стремительно тают. Ребенок у нее на коленях продолжал вырываться. Теперь девушка ощущала не просто жизнь, почти что подошедшую к грани исчезновения, но и всепоглощающий, чудовищный страх, который черной тучей поднимался к ней, чтобы ошеломить и подавить ее разум.
А потом…
Она увидела у себя на руках ребенка. Ужас превратил его лицо в уродливую искаженную маску; возможно, дитя от страха потеряло рассудок. Тирта призвала на помощь все свои целительские навыки, стараясь передать малышу спокойную уверенность – значительную часть своего Дара. Она заставила себя представить просторный луг, яркий, залитый солнцем, и небо, на котором не было ни тучки. И по этому лугу, не ведающему страха, радостно бежал ребенок, которого она держала на руках, – теперь, когда она наконец его увидела, она смогла и представить его.
Тирта сражалась изо всех сил, стараясь удержать это видение, сделать его отчетливее, позволить ему заполнить ее разум и излиться наружу.
– Не бойся. – В ней нарастал незримый ритм, заклинание без слов. – Безопасность, безопасность, страха нет, безопасность.
Для нее больше не существовало ни птицы, ни человека – лишь несчастное дитя, которое она держала и пыталась успокоить.
– Безопасность, страха нет, безопасность.
Широкий луг, цветы – она представила их такими, чтобы их красота притягивала взгляд, чтобы они могли привлечь и удержать даже самое непрочное внимание, – безоблачное небо…
– Свобода, страха нет.
Напряженное, оцепеневшее тело у нее на руках начало расслабляться. Быть может, плоть, перенесшая слишком много испытаний, расслабилась, расставаясь с жизненной сутью? Может, ребенок испытал слишком сильное потрясение, когда его вывели из выбранного им убежища? Тирта не знала.
– Безопасность… безопасность… – Тирта пыталась усилить поток уверенности, как сделала бы с раненым животным, как делала в прошлом, пытаясь исцелить или успокоить.
Крепко зажмуренные глаза медленно открылись. Они были темно-серыми, и Тирта сразу узнала этот взгляд. Кровь ее народа. Ребенок действительно принадлежал к Древней расе.
Рот, совсем недавно издававший жалобные крики, приоткрылся. С искусанных губ в пятнышках засохшей крови – она собралась в уголках рта и испятнала маленький подбородок – сорвался вздох.
Теперь Тирта осмелилась попытаться проникнуть в сознание ребенка напрямую. Оно оказалось свободно и сохранило рассудок! Тирта и надеяться не смела на такую удачу.
С радостным возгласом она крепко обняла найденыша и невнятно забормотала что-то, изливая облегчение и благодарность.
А потом ее сознание пронзило слово, такое ясное и отчетливое, как будто ребенок произнес его вслух, – ее неумелые попытки никогда не породили бы такого контакта.
– Герик!
И вместе с этим именем вспыхнул страх – так дрова, подброшенные в костер, заставляют огонь разгореться с новой силой.
– Герика здесь нет. – Тирта прибегла к словам. Ее умений не хватало, чтобы ответить разумом разуму. – Я Тирта, а это…
Она впервые посмотрела на сокольника с легкой растерянностью. Она никогда не спрашивала, как его зовут, поскольку знала, что в его народе не принято называть свое имя чужакам.
Но сокольник сам заговорил с ребенком.
– Я Нирел, маленький брат, – ответил он.
Пот струйками тек по лицу сокольника и крупными каплями срывался с подбородка. Где-то в ходе этой битвы шлем слетел с него, и ребенок, повернув голову, мог спокойно его рассмотреть.
Маленький брат? Да, к удивлению Тирты оказалось, что она держит на руках мальчика. Она была уверена, что унесла с места бойни девочку, – ведь легенды твердили, что иллюзию подобной силы способна наложить лишь женщина. Мальчик был очень юн, но, возможно, постарше, чем можно было подумать по его росту, и его тело, едва прикрытое короткой потрепанной рубашкой, было смуглым и жилистым. Темные волосы, присущие людям Древней расы, слегка вились, одна из прядей подлиннее упала на лоб, почти касаясь бровей. Но взгляд его не был взглядом маленького ребенка.
– Я Алон, – отчетливо произнес он. – Я… – На лицо его снова набежала тень; он схватился за куртку Тирты и вцепился в нее с такой силой, что ногти впились в мягкую кожу. – Где?.. – Мальчик отвернулся от нее и спрятал лицо, так что слова прозвучали приглушенно.
Тирта предпочла притвориться, будто не поняла истинного смысла его вопроса.
– Мы в холмах, – спокойно ответила она.
Мальчик немного ссутулился, и у него вырвался судорожный всхлип. Он надолго прижался к Тирте, потом повернулся и посмотрел на них.
– Они все умерли. – Это было утверждение, не вопрос, и Тирта поймала себя на том, что не может соврать.
– Мы думаем, что да.
– Они сказали, что они от лорда Хоннора. Показали Ламеру запечатанный футляр от него, и им открыли ворота. А потом он  засмеялся и…
Тело мальчика снова конвульсивно содрогнулось, и Тирта обняла его покрепче. Но именно сокольник подался вперед и заговорил:
– Маленький брат, время для отмщения за кровь настанет. А до тех пор пусть взгляд твой будет обращен на грядущие дни, а не на прошедшие часы.
Так он мог бы говорить с человеком своего народа и своих лет. Тирту захлестнуло негодование. Он что, действительно думает, что такой мрачный совет может утешить маленького ребенка, – если, конечно, сокольник действительно собирался его утешать.
Но, похоже, он все-таки оказался прав, потому что Алон решительно встретил его взгляд. Маленькое личико сделалось внимательным и серьезным, и казалось, будто между ними двумя установилась связь, почти равная той, которая связывала человека и птицу – и которую Тирта даже не могла ощутить.
– Ты – птичий человек, – медленно проговорил мальчик. – А он?..
Он отпустил Тирту и поднял тонкую ручонку, указывая на сокола. Тот выглядел так, будто вот-вот заснет: желтые глаза были полуприкрыты, а крылья плотно прижаты к телу.
– На своем языке он зовется воин Ветра. Он – вожак стаи, и…
– Один из Знающих, – тихо произнес Алон и обратился непосредственно к птице: – Пернатый брат, ты великий воин.
Сокол открыл глаза, посмотрел вниз и издал тихий горловой звук.
Теперь Алон снова повернулся и взглянул в лицо Тирте.
– Ты… ты как Яхне, ведь так? – По маленькому личику снова пробежала тень. – Она говорила, что в ней живет зов. Ты… ты другая. Но ты тоже Древней крови.
Тирта кивнула:
– Древней крови, но родилась в другом месте, родич. Я из-за гор.
Мальчик шевельнулся – он не старался высвободиться из ее объятий, просто хотел сесть повыше. Тирта помогла ему устроиться поудобнее.
– Из-за гор, – повторил он. – Но там Зло… – Он поднял голову и посмотрел на нее. – Нет. Темные… Их чувствуешь. Ты не из Тьмы, родственница. Ты с востока, где собираются тучи? Яхне много раз пыталась читать по гадальным камням, но все заслоняла Тьма. С холмов приходят разные существа, но они не такие, как Герик. – Он на миг сжал губы. – Ведь Герик – человек, и он стал служить Тьме по собственной воле!
– Из-за гор, из Эсткарпа. Там не так много ведомого тебе Зла, родич, – ответила Тирта столь же серьезным тоном, как и сокольник. – Но некогда в этом краю жил мой род, и я вернулась сюда по делу.
Алон кивнул с отнюдь не детским самообладанием. Тирта невольно подумала, а было ли оно изначально свойственно ему, или это – результат высвободившейся Силы, которая укрыла его и так изменила его разум, а может, и усилила Талант. Казалось, будто мальчик вдвое старше, чем выглядит.
– Тут рыскают такие, как Герик. – Алон устроился еще немного повыше у нее на руках. – Они будут следить. И они ненавидят Древнюю кровь. Мы хранили мой секрет, но они все равно как-то узнали.
Сокольник убрал свое странное оружие в ножны и снова надел шлем.
– Значит, нам нужно найти укрытие получше этого.
Он встал, протянул металлическую лапу, и сокол перелетел на его запястье.
Алон высвободился из объятий Тирты, но девушка продолжала придерживать его за плечо. Трудно было поверить, что ребенок, который был таким беспомощным и вялым, когда она несла его, теперь проявляет подобную живость. Алон мгновение поколебался, потом выпрямился и вытянулся, насколько позволяло маленькое тельце, но стряхивать ее руку не стал. Сокольник тем временем пошел за лошадьми.
Алон взглянул в круглые глаза торгиана и нерешительно поднял правую руку. Животное фыркнуло и стало озадаченно и настороженно по шажочку подбираться к мальчику; сокольник ослабил повод, чтобы не мешать ему. Конь опустил лохматую голову, понюхал ладонь мальчика, ударил копытом в землю и фыркнул.
– Он… он другой. – Взгляд Алона метнулся от коня к пони и обратно.
– Да, – ответила Тирта. – В Эсткарпе их считают боевыми лошадьми и высоко ценят.
– Он один. – Казалось, будто Алон не слышит ее либо ее слова мало для него значат. – Тот, кому он служил, умер, и с тех пор его дни пусты. Но он возьмет меня! – Лицо мальчика мгновенно изменилось. Его осветила улыбка, яркая, словно солнце, которое представляла себе Тирта, вытаскивая ребенка из внутренней тьмы. Алон коснулся лошадиной челки и пылко воскликнул: – Он принял меня! – Казалось, будто весь его мир преобразило некое событие, слишком удивительное, чтобы в него поверить.
Впервые за все время их совместного путешествия Тирта увидела, как сокольник улыбается, и впервые смутно осознала, каким он мог быть среди своих соплеменников. Мужчина подхватил Алона и усадил в пустое седло коня, принадлежавшего погибшему.
– Обращайся с ним хорошо, маленький брат. Как сказала леди, такие кони встречаются нечасто.
Алон наклонился и погладил торгиана по шее, а конь вскинул голову, заржал и сделал два шажка в сторону; казалось, будто он очень доволен собою и своим всадником.
Все сели на лошадей, сокол устроился на луке седла, и они поехали обратно в предгорья. Хотя Тирта требовала от себя твердости духа и даже в детстве создавала оболочку, чтобы защитить собственную личность и ощущение ждущей ее незаурядной судьбы, ей не верилось, чтобы такой маленький ребенок мог так быстро оправиться от воспоминаний о налете и собственном спасении.
Возможно, ее первое предположение было правильным – использование Силы заодно высвободило в мальчике способность принимать вещи такими, какие они есть. И потому Алон мог, как посоветовал ему сокольник, смотреть в будущее, а не в прошлое – еще одна защитная мера, непроизвольно порожденная Талантом.
Они остановились на обед у ручья – здесь, в предгорьях, воды хватало. По пути они не пытались охотиться и теперь разделили на троих остатки раскрошившегося дорожного хлеба. Расспросив мальчика, они выяснили, что знания Алона о краях, лежащих восточнее, ограничены историями, которые он слышал либо во время редких поездок в единственный здешний городишко с рынком, лежащий южнее, либо от тех путников, которым хозяин фермы достаточно доверял, чтобы пустить их ночевать.
На власть над этой землей претендовал некий лорд Хоннор, но, судя по рассказам Алона, власть его была непрочной и титул его частенько оспаривался, хотя он был достаточно честным по карстенским меркам человеком и заботился о тех, кто был ему предан. Хозяином фермы был некий Парлан. Он не принадлежал к Древней расе, но ему не нравилась опасная жизнь на более плодородных равнинах, где почти постоянно шла война. Парлан привел свое многочисленное семейство сюда, к предгорьям, спасаясь от постоянных налетов, от которых страдал последние лет десять, если не больше.
Но дней двадцать назад Парлан заболел, и управляться с хозяйством пришлось его племяннику Диону. Парлан был довольно стар, он успел послужить еще в армии Пагара – он входил в гарнизон, оставленный здесь, когда было принято роковое решение вторгнуться в Эсткарп. Парлан был опытным рубакой, но во времена хаоса, последовавшего за перекраиванием гор, был серьезно ранен и остался калекой. Он женился и взял землю, предложенную лордом-командиром, но когда этого лорда предательски убили, а его войска разбежались, Парлан передумал и перебрался в предгорья.
Парлан и его семья явно не были близкими родственниками Алона. Он попал в эту семью в раннем детстве, когда они покинули равнины; ему сказали, что он был единственным ребенком их родича, погибшего вместе с лордом-командиром, а его мать убили бандиты.
– Меня усыновила Яхне, – сообщил мальчик. – Она… Я так думаю, ее все побаивались. – Он слегка нахмурился. – И она не была их родственницей. Но она умела лечить и много знала – она учила девушек ткать и окрашивать ткани, а Парлан продавал эти ткани на рынке и получал неплохие деньги. А еще… – Он покачал головой. – Я не знаю почему, но когда у Парлана случались неприятности, он часто приходил к Яхне, и она как будто бы засыпала. А потом просыпалась и говорила ему, что делать. Но меня она всегда отсылала прочь, говорила, что мужчинам о таком не рассказывают, да они и не поймут. А когда я ее расспрашивал, она сильно сердилась, уж не знаю почему.
– Потому что она занималась колдовством, – ответил сокольник.
– И возможно, потому, что она, как и большинство, верила, что Талантом могут обладать лишь женщины. – Тирта и сама только сегодня перестала так считать.
– Талантом? – переспросил Алон. – Когда я испугался… Что я сделал? Они сказали, что собираются поохотиться и что это отличный способ добыть зайца. – Он содрогнулся. – Один из людей Герика швырнул меня на поле, и я побежал, а потом… потом… – Мальчик вопросительно взглянул на Тирту. – Я не знаю, что случилось потом. Там было какое-то темное место, но не злое – скорее, это было что-то вроде дома с крепкими стенами, чтоб защитить меня. Я как-то его отыскал и прятался там, пока меня не позвали, и я не мог противиться этому зову.
Тирта поймала себя на том, что ей все труднее воспринимать Алона как ребенка, несмотря на его внешний вид. Она вдруг спросила:
– Алон, сколько тебе лет?
Он снова нахмурился:
– Я не знаю. Яхне мне не говорила. Но я знаю, – он с неприязнью посмотрел на свое маленькое тело, – что я слишком маленький. Фрит, который вроде как казался моим ровесником, когда мы были помладше, вырос и стал почти на полголовы выше меня. Они обзывали меня младенчиком, когда хотели посмеяться. Я был какой-то не такой, как все. Даже Сала, которому всего десять, и тот выше меня. Я думаю, с тех пор, как мы пришли с равнин, прошло лет двенадцать.
Двенадцать лет – а то и больше! Тирта изумленно посмотрела на сокольника и увидела, что он удивлен не меньше ее самой. Маленькое тельце, которое она несла, на вид принадлежало ребенку вполовину младше. Возможно, в нем кровь ее народа смешалась с какой-то другой. В Лормте ей доводилось читать истории о странных браках. Ребенок долгоживущей старшей расы вполне мог развиваться очень медленно, и детство его могло длиться куда дольше. Люди Древней расы жили долго и так же долго – фактически почти до самой смерти – казались молодыми. Но с настолько затянувшимся детством она прежде не сталкивалась.
Если через горы из Эскора приходят слуги Тьмы, возможно, могли прийти и другие народы. Возможно, в Алоне меньше человеческой крови, чем кажется на вид. Если это и вправду так, его уход в себя, наряду с исчезновением из виду, может быть вполне естественным.
К вечеру они отыскали хорошее место для стоянки. На возвышении нашлась поросшая мхом и дерном каменная плита, а рядом в скале располагалась выемка, которую даже можно было назвать пещеркой. Тирта заметила ниже по склону стайку зайцев, подстрелила троих и пошла забирать тушки; тем временем Алон впервые с того момента, как сел на торгиана, проявил признаки усталости. Он сел на одно из седел, которые сокольничий снял с лошадей, и сидел там, ссутулясь под вечерним ветром, – его скудная одежда была плохой защитой от холода.
Они соорудили заслон из камней и разожгли костер в глубине этой полупещеры, а потом поджарили мясо и принялись жадно поедать истекающие соком куски, которые Тирта посыпала сушеными травами. От каменной стены исходило приятное тепло. Сокольник порылся в своих седельных сумках и достал нижние штаны. Алону они были велики, пришлось шнурок дважды обмотать вокруг пояса, а штанины подвернуть и тоже подвязать. Никакой подходящей обуви для него не было, но штаны, по крайней мере, должны были защитить внутреннюю сторону бедер от натирания при езде, а то они уже покраснели. Тирта намазала больные места бальзамом, прежде чем мальчик надел эти импровизированные рейтузы.
Алон сидел у костра и жадно ел мясо. Потом он вытер руки от жира пучком травы и повернулся к сокольнику:
– Лорд Нирел…
– Я не лорд, маленький брат, – поправил его взрослый. – Мы в Гнезде не используем титулы низин.
Он замолчал, – должно быть, вспомнил, что Гнезда и его братьев давно уж нет. Тирте знакомы были такие накатывающие воспоминания.
– Тогда, – сказал Алон, немного склонив голову набок, – мне следует называть тебя мастером меча, потому что ты наверняка мастер в этом деле. Но у тебя на поясе не один меч. – Мальчик указал на странное оружие. – И я такого никогда не видел, хотя мастера Парлана часто навещали боевые товарищи, и многие были при оружии, они им дорожили и очень гордились. Что это такое?
Сокольник достал из ножен свой меч-кинжал. Сейчас самоцвет в навершии был темным и непрозрачным и даже не блестел в свете костра. Он казался мертвым, как любой кусок металла.
– По правде говоря, я сам не знаю, маленький брат. Это подарок от воина Ветра, и я не понимаю того, что заключено в нем. – Мужчина поднес меч поближе к костру, и пламя осветило вставки на клинке. – Я думаю, что он не просто древний – это вещь Силы, возможно даже, она подобна Топору Вольта.
Алон явно никогда не слышал об этом знаменитом оружии. Он протянул руку, но не стал прикасаться к клинку, а вместо этого стал выписывать пальцем в воздухе символы, нанесенные на клинок от рукояти до острия.
Почти в самом конце он остановился.
– Похожий рисунок был на штуковине, которую Яхне носила на цепочке под одеждой. Я думаю, это была секретная вещь. Я видел ее всего раз, и она быстро ее спрятала. А эта вещь пришла из-за гор или это Сила сокола?
– Сокольники не имеют дел ни с какой Силой, – немного резковато отозвался мужчина. – И эта вещь не из Эсткарпа, насколько я понимаю. Должно быть, она принадлежала кому-то из врагов Эсткарпа, потому что мы нашли ее там, где горный обвал обрушился на войско захватчиков и убил их. Хотя почему вдруг человек из Карстена нес с собой вещь из тех, которые они считают про́клятыми? Странно, и поверить трудно.
– Да, он наверняка очень древний. – Алон снова провел рукой вдоль клинка, на этот раз от острия к рукояти, словно мог при помощи одного лишь жеста узнать, что это за вещь и для чего она может пригодиться своему обладателю. – Но он – не для пролития крови. Он никогда не был ею запятнан.
Мальчик произнес это так уверенно, что оба взрослых уставились на него в изумлении. Алон смущенно рассмеялся:
– Была бы здесь Яхне, она бы за такие слова дала мне по губам. Ей не нравилось, когда я говорю то, что знаю, даже если я действительно это знаю. Но это правда. Если оружие убивало или проливало кровь, это чувствуется. Здесь же ничего такого нет. И все-таки это тоже своего рода оружие.
– Я бы, скорее, сказала, – перебила его Тирта, – что это своего рода ключ. Потому что именно с его помощью сокольник – вернее, он со своим соколом – вернул тебя обратно в этот мир. Это вещь Силы, и она отзывается им, признают они свой Талант или нет.
Алон моргнул:
– Со временем она сможет делать еще больше. Если бы я перенял знания Яхне, возможно, я мог бы тогда взять этот меч в руки и увидеть. Странно, но внутри у меня зреет какое-то новое чувство. Как будто меня ждет нечто совершенно новое, чтобы я его открыл. Я… Я больше не Алон, вечный младенец, а кто-то совсем другой – человек, которого я пока не знаю, но которого должен узнать как можно быстрее.

9

Три дня они ехали на запад. Здесь, в предгорьях, не было троп, но пару раз они натыкались на признаки присутствия человека – следы старых стоянок, которые не потрудились замаскировать, и отпечатки лошадиных копыт на мягкой земле. Однако же сокол, осматривавший окрестности с высоты, сообщал лишь о диких животных.
Последние припасы, принесенные из-за гор, закончились. Лук Тирты обеспечивал их мясом. Должно быть, здесь уже много лет никто не охотился, потому что подстрелить вилорога или зайца можно было без труда. Алон тоже хорошо знал здешнюю природу. Он с ликованием накопал толстых корней; когда их обжарили на костре, они сделались рассыпчатыми, вкусными и сытными.
Двое взрослых постепенно стали воспринимать Алона как равного, невзирая на его детскую внешность. Тирта подробно расспросила мальчика о его отношениях с Яхне: судя по всему, это была Мудрая с Даром такой Силы, что в Эсткарпе она занимала бы весьма высокое положение.
– Она не была родственницей Парлана. – Алон слегка нахмурился. Они остановились на ночевку на третий день пути, и он присматривал за костром. – И вообще мне кажется, никто не знал, из какого она народа. Она прожила при его семье много лет – приехала вместе с матерью Парлана, когда ее еще девочкой обручили с его отцом. Она была старой, но внешность ее не менялась. И когда я осиротел, именно она отыскала меня и привела на ферму. А еще, – глаза мальчика странно потемнели, словно бы скрывая часть его мыслей, – ее не было на ферме, когда туда явился Герик. Она ушла искать какую-то редкую траву, которая вроде как должна была вылечить Парлана от лихорадки, – ну, так она сказала. Я думаю, будь она дома, Герик не сумел бы войти. – Он кивнул, словно желая подчеркнуть важность сказанного. – Яхне умела чувствовать Темных. Она дважды говорила Парлану, что нужно прогнать людей, которые приходили просить убежища, хотя одним из них был его давний товарищ, которому он доверял.
– А хозяин этой фермы всегда прислушивался к ее советам? – спросил сокольник.
Алон снова кивнул:
– Всегда. Я думаю, он даже немного побаивался ее. Не потому, что она могла бы ему навредить, а потому, что она знала такие вещи, каких он не понимал. Люди всегда побаиваются того, чего не понимают.
И снова могло показаться, будто перед ними, облизывая жирные пальцы, сидит куда более взрослый человек, хотя у него внешность ребенка, которого нужно защищать от опасностей этого мира. Если Тирта закрывала глаза и только слушала его, ей представлялся кто-то куда старше, и когда она снова смотрела на мальчика, то немного вздрагивала.
– Она была… Она – Мудрая, – сказала Тирта. – Среди нашего народа всегда были такие женщины. Но если она вернется и обнаружит, что случилось с фермой, пойдет ли она за нами следом?
Человек, владеющий Силой, вполне мог войти в транс, как это пыталась сделать сама Тирта, и отыскать их с такой легкостью, словно они нарочно оставляли за собой следы. Девушка заметила, как сокольник шевельнулся и нахмурился – куда сильнее, чем сам Алон. Он мог смириться с ней, Тиртой, потому что она заключила с ним сделку в соответствии с обычаем, наняла его на службу. Но путешествовать вместе с настоящей Мудрой, одной из тех, кого его соплеменники практически ненавидели? Нет. Тирта и сама бы не обрадовалась человеку, способному прочитать ее саму и ее дело, как она сама прочитала бы аккуратно написанный свиток.
Ее вопрос заставил Алона надолго задуматься. Мальчик наклонил голову в точности так, как наклонял увенчанную хохолком голову сокол, когда его что-то интересовало. Потом его взгляд медленно скользнул мимо Тирты, мимо костра куда-то в темноту.
– Я не чувствую ее, – просто сказал он. – Я пытаюсь, но там ничего нет. Но я не думаю, что она умерла. Возможно, когда Яхне узнала, что фермы больше нет, она отправилась куда-то по своим делам. Она полна тайн. – Мальчик перевел взгляд обратно на Тирту. – Я многое могу рассказать о народе Парлана. Я знаю, когда им страшно, или когда они чему-то радуются, или когда они вот-вот заболеют. Но с Яхне никогда ничего точно не известно. В ней словно всегда заперта какая-то дверь, и через нее не пройти. Я думаю, она помогала Парлану не потому, что ей чем-то нравился его клан, а потому, что она возвращала какой-то долг. Возможно, и со мной она возилась из-за этого. Хотя еще мне кажется, что она хотела меня как-то использовать в будущем…
Казалось, будто он скорее размышляет вслух, чем пытается ответить на так пока и не заданные вопросы Тирты, перебирая давно занимавшие его мысли.
– Если она окажется неподалеку, ты это поймешь? – внезапно спросил сокольник тоном, требующим немедленного ответа.
– Да. Даже если я не смогу отыскать ее саму, я почувствую прикосновение ее внутренней защиты.
– Уже неплохо. Я думаю, – мужчина оценивающее посмотрел на мальчика, и в его глазах снова вспыхнули желтые искры, – ты нам скажешь, если почувствуешь что-то такое. – Возможно, он хотел задать вопрос, но прозвучало это как приказ.
– Да, – коротко ответил Алон.
И Тирта не знала, могут ли они положиться на его обещание. Она знала, что в этом ребенке нет Тьмы. Но это еще не значит, что он сочтет себя обязанным присоединиться к их поиску. Они могли потребовать от мальчика расплатиться за спасение его жизни, но Тирта этого не желала. Тот, кто готов был задуматься над такой возможностью, уже запятнал бы себя. Помогать нужно бескорыстно и не ждать никакого вознаграждения, разве что этого пожелает сам спасенный. Несмотря на трудности на жизненном пути, Тирта во многом придерживалась тех обычаев, которые сопровождали ее от рождения. И она не думала, что сокольник станет спорить. Он принес ей клятву меча, и, пока их сделка в силе, ее дорога – его дорога.
Девушка беспокойно заерзала. Двигаться наугад, как это делают они, глупо. Она должна узнать больше о том, как добраться к ее цели. А для этого ей нужно уснуть либо как-то войти в транс. Но она вот уже много дней не видела подобных снов, а просто крепко спала. Если она и бродила какими-то странными путями, то, проснувшись, она ничего не помнила. Но снова попробовать вызвать транс при помощи трав, притом что где-то неподалеку, возможно, эта Яхне… Человек, ушедший в транс, всегда уязвим. В прошлый раз она поступила безрассудно. И уж конечно, не она управляла тем видением, иначе ее привели бы к Гнезду, а не к Алону.
Тирта подозревала, что именно мощь Силы, которую невольно пустил в ход Алон, притянула ее собственный Дар и привела их на ту ферму. Любой Дар, настолько превосходящий ее собственные невеликие способности, мог подчинить ее чужой воле, когда она пребывала в бестелесном состоянии. Кроме того, Алон упоминал о Тьме, идущей с запада. Не хватало еще очутиться во власти сильной злой воли.
Но продолжать блуждать бесцельно – это значит не достичь ничего. Тирта посмотрела на мальчика поверх пламени костра и слегка сощурилась. Был один способ – но ей не хотелось его даже обдумывать, не то что обсуждать. Она всю жизнь боролась за независимость, за право самой распоряжаться собственной жизнью, насколько такое возможно в этом изменчивом мире. И ей отчаянно не хотелось отказываться от независимости, как бы сильно этого ни требовалось. Девушка посмотрела на свои мозолистые смуглые руки: они с такой силой вцепились в складки плаща, что кожа на костяшках натянулась. Воля в ней сражалась с необходимостью, и в конце концов победил здравый смысл, которым она руководствовалась во всех своих планах.
– Мне нужно войти в транс, – произнесла она так же резко, как и сокольник, расспрашивавший Алона. – Откладывать больше нельзя. Я ищу указаний и не могу получить их иначе. Но человек в трансе уязвим и нуждается в защите. Мой… Мой Дар ограничен. И потому, когда я отправлюсь на поиски, меня может подчинить тот, кто превосходит меня в Силе.
Сокольник нахмурился, рот его превратился в рубец на лице. Тирта знала, что каждое ее слово вызывало в нем отторжение, выносило на поверхность всю его неприязнь к таким, как она. Сейчас его удерживала лишь клятва – на нее-то Тирта и опиралась. Алон смотрел на нее так же пристально, но без того негодования, что исходило от сокольника. У него это все вызывало лишь волнение и интерес, как у обычного мальчишки на пороге необычного события.
– Мне нужна ваша помощь.
Никакие слова за многие-многие годы не давались ей труднее.
Сокольник быстро сделал жест отрицания – рукой с металлическими когтями, как если бы этот символ горестной утраты усиливал отвержение ее просьбы. А вот Алон коротко кивнул.
Тирта посмотрела мужчине в лицо.
– Я знаю, ты не желаешь иметь ничего общего с подобными вещами. И клятва тебя не обязывает это делать. – В этом она готова ему уступить. – Но я видела, на что вы способны, ты и твой пернатый брат, и потому я прошу тебя – не о помощи в моем поиске, о другом. О защите от того, что может схватить меня, пока я пребываю в трансе.
На ее слова вместо сокольника откликнулся Алон, но он обратился не к ней, а к мужчине.
– Мастер меча, леди просит тебя о защите. Она говорит, что клятва не обязывает тебя защищать ее тем способом, в каком она ныне нуждается. Возможно, так оно и есть. Я знаю о клятвах меча и людях щита лишь из сказок и описаний войн и невзгод давних лет. Возможно, такое деяние против твоих убеждений, но Тьмы в нем нет. И если человек идет путем помощи, а не вреда, он не изменяет своей внутренней сути. Я не знаю, многим ли смогу помочь я сам. – Теперь он обращался уже к Тирте. – Я думаю, что мне еще много, очень много предстоит узнать о себе самом. Но все, чем я располагаю сейчас… – Алон протянул к ней руки, словно предлагая что-то столь же невидимое, каким был он сам, когда они нашли его, – к твоим услугам.
И мальчик снова взглянул на сокольника, словно ждал чего-то.
Мужчина достал было из ножен оружие Силы, но потом с яростью вогнал его обратно. Оба они видели его гнев, скованный ледяной силой. Он заговорил так резко, словно откусывал каждое слово:
– Я не имею дел с колдовством. Но я действительно связан клятвой, хотя ты, – взгляд пылающих глаз обратился на Тирту, – и говоришь, что этих дел она не касается. Однако же мальчик прав: люди моего народа половинной клятвы не дают. Чего ты от меня хочешь?
Тирта не чувствовала радости. Если сокольник подумает, что она каким-либо образом принудила его, ее затея может стать еще опаснее, ибо их воля должна быть объединена, иначе Тьма сумеет натравить их друг на друга. Девушка наклонилась и взяла с земли щепотку пыли, но смотрела она не вниз, а на сокольника, и увидела, как тот сощурился.
– Мы договорились о двадцати днях. Но если я пожелаю этого и сейчас скажу, что удовлетворена твоей службой, то наша сделка будет расторгнута, хотя… – Она подняла руку, собираясь бросить пыль в воздух.
Но сокольник двигался быстрее. Он схватил ее за запястье и удержал, не давая разжать руку и разорвать их договор. Тирта сомневалась, что лицо его так покраснело из-за жара костра, – ведь глаза его пылали гневом.
– Я сказал – двадцать дней, и я намерен исполнить свой долг и выполнить клятву щита.
– Это нужно делать добровольно. – Тирте не нравилась их внутренняя борьба. Она этого не желала. Пускай уезжает и избавится от нее и ее колдовства. Хотя бы для того, чтобы сдержать даже мысли, когда дверь отворится. – Я не знаю, что мне может угрожать, но это опасный край. А то, что мне требуется сделать, так же опасно, как въехать без оружия в лагерь изгоев. Помощь. Должна. Быть. Добровольной.
Сокольник выпустил ее руку и вернулся на прежнее место.
– Тебе лучше знать, что тебе нужно, – бесстрастно проговорил он. – Я постараюсь помочь, как ты скажешь. Чего ты хочешь от нас?
– Мне нужно снова выйти из тела, – медленно и осторожно произнесла Тирта. – Возможно, та Сила, которую вы делите с пернатым братом и которой отчасти обладает Алон, сможет определенным образом сопроводить меня и защитить на обратном пути, чтобы никто иной, ничья сторонняя воля не сумела превратить меня в инструмент или оружие.
– Хорошо.
Он повернул голову и издал короткую трель, которой подзывал сокола, потом положил руку на колено, и птица устроилась на запястье металлической лапы.
– Я не могу сказать, чему – или кому – тебе придется противостоять, – продолжала Тирта. – Как и не знаю, возможно ли это вообще. Но прошу вас сосредоточиться на желании, чтобы я добилась успеха в том, что попытаюсь сделать. Я ищу подсказки о том, как отыскать Ястребиный Утес, чтобы мы могли отправиться туда, где он когда-то стоял. Держите в уме это название и желание, чтобы я в своем видении смогла быстро и безопасно преодолеть расстояние между ним и тем местом, где мы находимся. Это, – она подняла руки, – все, о чем я могу попросить, потому что не знаю, как еще связать нас воедино.
– Иди, а мы последуем за тобой.
Обещание это, твердое и решительное, дал не сокольник, а мальчик.
Тирта достала из поясной сумки ту сильнодействующую траву и бросила ее в огонь. Она увидела, как сокольник снова обнажил свое оружие Силы и вонзил клинок в землю перед собой. Девушка наклонилась и глубоко вдохнула дым, он пах специями и еще чем-то приятным.
На этот раз она не шагнула во Тьму. Вместо этого ее окружило сияние синего света, такое сильное, что Тирта едва не отшатнулась, а потом ее окутали тепло и Сила. И она двинулась вперед, так решительно и целеустремленно, словно шагала по дороге в Эсткарпе.
Свет сопровождал ее. Девушка подняла голову и увидела синий шар – может, это было сверкающее навершие меча? – вращающийся вместе с ней в этом ином плане бытия. Потом Тирта двинулась в серое пространство, и свет начал тускнеть.
Девушке казалось, будто ее ноги не касаются земли, но вокруг раскинулась вполне реальная на вид местность, такая же реальная, как и та, по которой они шли в предгорьях. С одной стороны высился темный лесной массив, а справа поднимался утес, который пересекала заметная черная жила. Насколько понимала Тирта, это была одна из примет, которые следовало запомнить.
Когда холмы остались позади, каменная стена с жилой постепенно стала понижаться. Теперь приметная черная полоса исчезла, и девушка шла вдоль обычной скалы.
Ястребиный Утес. Как она велела другим, так и сама теперь твердо держала в уме это название. И боялась она лишь одного – что ее снова затянет в повторение старого видения и она так и не узнает дороги, а просто очутится в крепости, чтобы снова пережить финальный акт.
Тирта вышла из холмов. Впереди и справа раскинулась открытая местность. Слева заросли деревьев превратились в лес, такой густой, что Тирте он показался непроходимым. Она немного повернулась, чтобы взглянуть на лес, и заметила какое-то колыхание, таящееся, но непрерывное. За завесой переплетенных ветвей, лоз и кустов кто-то двигался с такой же скоростью, что и она, шпионил за ней.
Время от времени Тирта замечала что-то бледно-серое, расплывчатое; оно то появлялось, то исчезало, и густой лес нисколько ему не мешал. Девушка предпочла бы держаться открытой местности, но то, что она вызвала, теперь влекло ее к лесу, невзирая на все недобрые предчувствия.
И то, что двигалось в лесу, непрестанно наблюдало за ней. Тирта ощущала угрозу, но решила не пытаться узнать больше. Она обязана полностью сосредоточиться на том, чтобы добраться до Ястребиного Утеса.
Но, невзирая на принятое решение, Тирта чуть свернула и направилась прямиком к лесу. Туда, где подлесок казался не таким плотным. Еле заметные детали говорили, что когда-то здесь был проход; возможно, тут была давно заросшая дорога. Соглядатай все еще был здесь, но он не возник перед ней, а скорее действовал аналогично ей – шел через подлесок параллельным курсом.
Временами старая дорога делалась шире. Пару раз девушка замечала стоящие вертикально высокие камни – они словно бы отмечали ее путь; были там и другие предметы, излучающие бледный призрачный свет. Тирта ощущала в них абсолютно чуждые сущности, укоренившиеся или заключенные в этих местах. Она поспешно ограждала свой разум, потому что чувствовала прикосновение тянущегося к ней жадного желания.
Этот лес был полон опасностей. Будь она здесь не только сущностью, но и телом, она бы чувствовала то же самое – в этом Тирта была уверена. Однако же то, что она искала, находилось где-то за лесом, и ей было не избежать этого пути.
Она понятия не имела, сколько времени потребуется, чтобы пересечь этот зловещий лес. Ей казалось, что немало.
Но в конце концов дорога завершилась, заросшая тропа привела к лугу. Здешние поля некогда были обнесены каменными стенами; сейчас эти стены осыпались, но все еще были отчетливо видны. Через них протекал ручей, такой широкий, что его уже практически можно было назвать рекой. И на другом его берегу…
Тирту захлестнуло неведомое ей чувство, никогда прежде она не испытывала ничего подобного. Даже отсюда ей видно было, что оборонительные сооружения, возведенные строителями крепости, в конце концов рухнули. Могучая твердыня – обнесенные стеной внушительные башни – была воздвигнута на холме; холм был обнесен рвом, и в этот ров отведены воды реки. Через ров к зияющей дыре на месте входа когда-то вел мост, но теперь от него остались лишь сломанные бревна.
В целом крепость была больше и внушительнее, чем думала Тирта, хотя огромный зал ее видения говорил о значительной постройке. Эту твердыню явно возвел сильный и многочисленный клан – и врагов у него было немало: представшая перед ней картина невольно заставляла думать, что оборонительные сооружения были крайне важны для здешних обитателей.
Тирта отыскала свою цель. И теперь она принялась сознательно ослаблять свою волю – ту самую волю, которая продолжала толкать ее вперед, к развалинам. Но ей не нужно было дальше.
Что-то обрушилось на нее, словно порыв зимнего ветра на обнаженное тело. Ее охватил цепенящий холод. Тирта и не думала, что в ее нынешнем состоянии можно испытывать боль. Но этот удар из ниоткуда показал, как она ошибалась! Тирта боролась, силясь освободиться от мучительного ледяного ужаса, – а тот изо всех сил старался удержать ее в плену. Скорее, вскричала ее воля, скорее! Если вы слышите меня, чувствуете меня – помогите мне! Пустите в ход свою Силу, чтобы вернуть меня!
Но последовали ли за ней эти двое? Знают ли они, что ее схватили? Если помощь не придет, ей конец, потому что холод пожирает ее волю, разрывает ее на части, как буйный ветер разгоняет тучи.
– Придите!
Тирта не могла воскликнуть это вслух, но вся ее сущность превратилась сейчас в эту мольбу. Неужели ее затянуло в то неведомое место, в котором пребывал Алон, когда они нашли его?
Тепло – слабый проблеск тепла. Холод давил, но тепло явилось, и Тирта каким-то образом по капельке притягивала его к себе и копила внутри, чтобы отпугнуть холод и смерть. Струйка тепла усилилась, стала крепче.
Ровно в тот момент, когда она попыталась сбросить принуждение, приведшее ее сюда, холод дотянулся до нее, пытаясь заставить девушку идти к руинам. Он желал, чтобы она вошла туда. Тирта дрогнула – если внутренняя сущность способна дрогнуть. Это принуждение и холод боролись с подпитывавшим ее теплом. Но ее воля оправилась от первого ошеломляющего, почти смертельного удара. Назад! Вместо Ястребиного Утеса Тирта сосредоточилась на воспоминании об их стоянке.
Мысль об Алоне – и тепло усилилось! Сокольник – и ощущение свободы придало ей сил. Сокольник – теперь его лицо полностью заполонило ее мысли: лицо, застывшее в чудовищной сосредоточенности, – словно маска на том, кого она привыкла воспринимать как своего спутника. Желтые огоньки в его глазах превратились теперь в пламя. Она не видела теперь ничего, кроме этих глаз и огня в них – тепла, сражающегося с холодом, с тем иным, кто желал заполучить ее на Ястребиный Утес в нынешнем состоянии, чтобы ее было удобно использовать. Да, тепло!
Вокруг Тирты вспыхнул огонь, и языки синего пламени оградили ее стеной. И вдруг атака холода прекратилась. Пламя, помедлив мгновение, погасло, и девушка осталась в темноте.
Дождь. Она лежала под дождем. Вода текла по ее лицу, попадала в открытый рот. Она услышала тяжелое дыхание, учащенное, неглубокое, – так мог бы дышать готовый свалиться бегун. Она открыла глаза, и в них ударил неяркий свет сумерек. Тирта поспешно зажмурилась; ей казалось, будто она осталась без поддержки и ею завладело нечто такое, от чего она никогда не сможет избавиться и контролировать его не сможет.
– Тирта, Тирта! – Зов, сперва слабый, а потом очень сильный. Она снова осознала свое тело, скованность и боль. Тепло, которое помогло ей вернуться к жизни, медленно растекалось от головы по всему телу.
– Тирта!
Тирта осмелилась снова открыть глаза и увидела лицо Алона, почему-то странно синее с одной стороны. Его глаза были полны страха, но потом страх истаял, и мальчик улыбнулся и даже рассмеялся, как будто сбросил с плеч тяжкую ношу.
Тирта увидела другой силуэт. Человек стоял рядом с ней на коленях, сжимая в руках меч; навершие рукояти пылало, и синий свет заливал ее с головы до ног. Следом за теплом шла Сила; она нарастала и текла в пустоту – девушка даже не подозревала о существовании этой пустоты, пока та не оказалась заполнена. Она осторожно подняла голову. Почти мгновенно чья-то рука подхватила ее под плечи и помогла подняться повыше. На миг она ощутила мимолетное прикосновение холодного когтя к щеке.
Алон присел перед Тиртой на корточки и уставился на нее с нетерпением. Сокольника она толком не видела, потому что он ее поддерживал. Меч он отложил в сторону. Тот перестал источать энергию и теперь лишь слабо светился.
– Я… вернулась… – Она проговорила это занемевшими губами, и собственный голос показался ей лишь чуть громче шепота. – Вы меня вернули.
Потому что это от них двоих – нет, троих, нельзя забывать о пернатом брате, он тоже поучаствовал в ее спасении, она это чувствовала – исходило то тепло, родившееся у них внутри для схватки с тем, что подкарауливало ее на Ястребином Утесе.
Подкарауливало? Это было первой отчетливой мыслью Тирты. Ей предстояло отыскать не только руины, но и обосновавшийся там неведомый ужас. Чего он хочет? Того, что ищет, но так и не может назвать она сама? Логика говорила, что это вполне может быть правдой. Значит…
Она подвигала головой, немного пошевелила плечами, но не стала пока пытаться избавиться от поддержки сокольника. Возможно, эта крепкая рука была нужна ей – чтобы придать сил и даже чтобы напомнить о том, что она обязана сказать двум этим людям о решении, которое она обязана принять, – но тут у нее нет выбора, на кону честь Дома Ястреба.
Но она не успела ничего сказать. Алон заговорил первым:
– Ты нашла путь?
– Нашла.
– Значит, мы можем ехать. – Мальчик оглянулся через плечо, словно готов был немедленно седлать лошадей и отправляться в путь.
– Не «мы». – Тирта успела взять себя в руки. – Это мой поиск. Только мой. – Она взглянула в лицо сокольнику. – Я освобождаю тебя от клятвы. Забери Алона. За горами найдутся те, кто предоставит ему убежище. Трегарты. Они знают, что сила может течь разными путями. Дальше я поеду одна.
Мужчина смерил ее тем же ровным, но гневным взглядом, как в тот раз, когда она едва не разорвала их договор по всем правилам.
– Двадцать дней. Не меньше.
Тирта села прямо, и он бесшумно отодвинулся от нее. Сокол негромко вскрикнул и перелетел на запястье металлической лапы.
– Я никого не поведу в такое место! – резко парировала она, твердо решив на этот раз настоять на своем.

10

Но какой бы сильной ни считала себя Тирта, добиться своего ей не удалось. Сокольник уперся и твердо вознамерился выполнить договор. Она дважды приказала ему отвезти Алона за горы и поклялась, что сочтет тогда сделку исполненной и он не будет ничего ей должен, но сокольник отказался. Тирта стала даже подумывать, не сбежать ли ей от своих спутников, но побоялась, что упрямый мужчина попытается пойти по ее следам. И Алон подтвердил ее подозрение – на следующее утро, когда сокольник пошел к ручью наполнить фляги и они остались одни.
– Он упрям, и с ним непросто, – заметил Алон. – Эти птичьи люди обучены выполнять то, что считают своим долгом. Так что он будет стремиться исполнить его до конца. Тебе от нас не избавиться, госпожа. – Он улыбнулся и негромко рассмеялся.
Но у Тирты было слишком развито представление о должном.
– На Ястребином Утесе таится опасность. Разве не нанесла она удар по мне?
– А разве ты не одолела ее? – перебил девушку Алон. – Да, она засела там, но это все равно не заставит тебя отступиться. Как и мастер меча не позволит никаким дурным предзнаменованиям заставить его отказаться от своих намерений. Как, – он умолк на пару секунд, – и я. Во мне, – его рука коснулась груди, легла на помятую рубашку, выстиранную Тиртой в ручье, – есть то, чем я должен овладеть и научиться с этим жить. Яхне не стала меня учить. Может, – он нахмурился, – она меня боялась? – Алон задал этот вопрос скорее себе, чем девушке, и Тирта это прекрасно понимала. – Однако она была сильна – это чувствовали все. А я – не Мудрый. Но что же я тогда такое? – Он снова обратился к Тирте. – Ты видела когда-нибудь прежде таких, как я? Я слышал много историй об Эсткарпе – о древних знаниях, которые хранились там, а не были забыты и утрачены Древней расой, как здесь.
Тирта застегнула седельную сумку.
– Прежде я не видела ни одного мужчины, который управлял бы Силой. Колдуньи, правящие на севере, говорят, что это неестественно, а значит, может идти из Тьмы.
Алон одним пружинистым движением вскочил на ноги и уставился на нее широко распахнутыми глазами.
– Я не… – резко запротестовал он.
– Ты думаешь, я этого не знаю? Темным не под силу скрыться от человека нашей крови. Кроме того, существует мужчина, Саймон Трегарт, обладающий Даром. Однако же он не принадлежит к нашему народу – он чужак, пришедший сквозь Ворота. Но верно также, что двое его сыновей повелевают странными Силами и что они вместе со своей сестрой-колдуньей отправились на запад, в Эскор, чтобы избавиться от древнего проклятия и вернуть эти земли нашему народу. Хотя, возможно, и не для мирных целей, потому что там много Зла, и теперь они ведут войну. Люди Древней расы, откликнувшиеся на призыв Трегартов и последовавшие за ними на восток, сражаются с опасностями, порождаемыми Тьмой. В последние годы об этом ходит множество историй, – возможно, исказившихся при пересказе, как оно часто бывает. Однако же мы слышали о битвах, выигранных и проигранных, и о стране, раздираемой существами, не принадлежащими к роду людскому. Вполне возможно, что кровь Эскора как-то попала сюда, на запад. – Девушка сцепила руки и изучающе уставилась на Алона. – Ты сказал, что ты – сын какого-то знакомого этого Парлана.
– Я сказал, – быстро поправил ее Алон, – что так мне говорили. Правда же такова, что Яхне принесла меня в клан Парлана и рассказала эту историю. И потому меня приняли, ибо человек, которого она назвала моим отцом, был боевым побратимом Парлана, и он действительно погиб, а его супруга исчезла после битвы, и думали, что ее убили во время отступления. Так поведала Яхне, но… – Он судорожно втянул воздух. – Можно ли ей верить? Вот и Ворота. Я слышал о них и о том, что через Ворота пришел Трегарт, а еще когда-то ими воспользовались кольдеры, когда явились в этот мир и попытались завладеть им. Вдруг я тоже такой же чужеземец?
Глаза Алона были широко распахнуты, и он смотрел на девушку столь же пылко, как и в тот вечер, когда она попросила у них помощи в дальновидении.
– У тебя облик человека Древней расы, – заметила Тирта. – Однако ты при этом обладаешь Силой, и я не могу определить, насколько она велика. Мой Дар слишком скромен. Я немного могу исцелять, я могу прозревать при помощи транса, и у меня бывают видения. Мне далеко до твоей Яхне. И возможно, я иду сейчас навстречу такой опасности, какую даже вообразить трудно.
– И все же ты должна идти к Ястребиному Утесу, – медленно проговорил мальчик, и не нужно было уметь читать мысли, чтобы догадаться, что ему очень хочется спросить, что же гонит ее туда.
Но что было еще более странным, – кажется, ей впервые захотелось поделиться своей тайной. Как будто этот мальчик с его странно взрослыми речами и явной понятливостью имел полное право знать, что́ столь долго двигало ею. Однако же времени для подобных откровений не было, даже если бы она и решилась нарушить многолетнее молчание, потому что сокольник вернулся; он шел так быстро, что висящие на лапе фляги раскачивались на ходу, а рука его лежала на рукояти дротикомета.
– Выезжаем.
Он прошел мимо них туда, где были привязаны лошади и торгиан, давая понять, что ехать нужно немедленно. Тирта и Алон, не задавая лишних вопросов, принялись поспешно седлать своих лошадей. Сокольник ехал первым; он повернул на север, прочь от ручья, и пустил пони рысью – наилучший аллюр для такой неровной местности.
Тирта нагнала его.
– Что ты видел?
– Возможно, нас не заметили. – Он снова надел шлем, а сокол взмыл в небо и пошел расширяющимися кругами. – Но на другом берегу ручья есть свежие следы.
Тирта принялась лихорадочно размышлять. Что она сделала вчера вечером, когда вовлекла в свои дела этих двоих? Если поблизости был кто-то, обладающий хотя бы каплей Таланта, он бы тут же заметил ее действия, как если бы она нарочно отметила обратную дорогу к их стоянке или зажгла сигнальный огонь. Возможно, ее затея была опрометчивой и безрассудной.
– Изгои? – спросила она.
Конечно, в этих краях в основном бродят люди с равнин, а они обычно не особо восприимчивы к дуновению Силы. Быть может, они просто случайно проезжали мимо.
Сокольник пожал плечами:
– Что можно прочесть по следам в грязи? Там были две подкованные лошади более крупной породы, остальные – пони. Я бы сказал, отряд из шести человек. Они направлялись на юго-восток.
Юго-восток. То самое направление, куда нужно было им самим. Во время путешествия в трансе Тирта чувствовала, что предмет ее поисков находится не слишком далеко. Возможно, до скалы с черными прожилками всего лишь день пути. Однако, если им придется ехать в обход, это будут лишние лиги, а у них почти не осталось припасов, а времени на охоту или сбор молодых весенних растений может и не оказаться.
– Как по-твоему, давно они там проехали? – спросила девушка.
– На рассвете.
От этого короткого ответа ей немного полегчало. Осмелится ли она поверить, что эта едва не случившаяся встреча никак не связана с ее вчерашними действиями? Следы могут говорить о чужой стоянке где-то неподалеку или о погоне! Этот Герик – какая причина могла бы погнать его вслед за ними? Тирте приходила на ум лишь одна приманка – Алон. Если этот бандит догадался, что во время резни от него ускользнул человек Древней расы, обладающий необычными способностями, – хватило бы этого, чтобы он отправился в погоню? И вообще, этот Герик – он кто? Изгой? Или воин на службе какого-то честолюбивого дворянина, который устраивает сейчас налеты и бьется за остатки Карстена? Тирта помахала рукой Алону, подзывая его, и уже все трое поехали бок о бок.
– Кто такой Герик? За ним кто-нибудь стоит? – быстро спросила Тирта и увидела, как сокольник повернул голову, словно угадал ход ее мыслей.
– Он – бандит, – медленно проговорил Алон. – Он появился в этих краях только в прошлом году. Его люди, они… – Мальчик побледнел и облизал пересохшие губы. Тирта понимала, что заставляет его возвращаться к воспоминаниям, которые он предпочел бы оставить позади. Но им требовалось знать все, что только можно.
– Его люди… – Алон выпрямился в великоватом для него седле. Рука мальчика лежала на шее торгиана, как будто прикосновение к коню придавало ему силы и мужества. – Они… – Он еще немного повернул голову и посмотрел на Тирту и сокольника. – Теперь я это знаю. – В его голосе зазвучало возбуждение. – Я думал, они всего лишь те, кого Парлан называл отбросами, – пустые щиты, которых ни один лорд не возьмет под свое знамя, убийцы, а то и кто похуже. Но теперь я понял: среди них был настоящий Темный!
Тирта невольно натянула поводья, и ее кобыла едва не остановилась. Рука сокольника – он так и держал ее близ дротикомета – сомкнулась на прикладе.
– И что, это был Герик? – Тирте как-то удалось добиться, чтобы голос ее звучал спокойно.
Алон покачал головой.
– Не могу точно сказать. Только то, что он злой, но… Нет, я думаю, Герик – человек, просто человек, хотя что-то в нем… – Его озадаченность сменилась напряженностью. – Когда они охотились на меня, я был слишком испуган. Теперь, когда я здесь и знаю больше, я понял, что боялся не только смерти – хотя и ее тоже, – но чего-то хуже смерти.
– А не могли ли они узнать, что ты способен управлять Силой? – Мысли сокольника явно шли тем же путем, что и у Тирты.
– Я не знаю. Но тогда я и сам этого не знал. Я думаю, это именно страх перед ними разрушил какую-то преграду во мне.
– В прошлом умели возводить барьеры против Силы, и бывало, что детям их устанавливали намеренно. – Тирта снова вспомнила свои исследования в Лормте, уходившие иногда в сторону от основной цели ее поиска. – Возможно, Алон, так было и с тобой.
На лице мальчика отразилось потрясение.
– Так что? Герик мог искать меня? Это из-за меня умерли…
– Нет. – Из-под полумаски шлема видны были лишь губы сокольника, и сейчас они были плотно сжаты. – Не думай так, маленький брат. Этот Герик – бандит, а на вашей ферме, судя по ее виду, было чем поживиться. А может, у него были какие-то старые счеты с главой клана.
Лицо Алона немного прояснилось.
– С ним был человек, насчет которого Парлана предупреждали две луны назад. Яхне ему говорила, что этот человек опасен, хоть он и приехал с посланием от лорда Хоннора и послание было настоящее, как мы узнали позднее. Этот чужак пробыл при моем лорде двенадцать лун и хорошо ему служил. Это было после того, как Парлан заболел и Яхне отправилась искать то, что могло бы ему помочь. Но этот же человек приехал с Гериком. Я отчетливо видел его лицо. Но он не принадлежал Тьме, настоящей Тьме.
– Но ты сказал, что как минимум один Темный там был, – не унималась Тирта. – Что это был за человек?
На лице Алона снова появилось испуганное выражение.
– Я не могу сказать. Не помню. Правда не помню. Я только знаю, что кто-то собирался поохотиться на меня на лугу и что они хотели… – Его голос дрогнул. Мальчик уронил поводья и спрятал лицо в ладонях.
Тирта быстро сообразила, в чем дело.
– Выбрось это из головы. Если тебе суждено это вспомнить, это случится само, в должный момент. Не ищи его сейчас, не надо.
Алон снова опустил руки. И снова на лицо его легла тень, заставляющая вспомнить, что он куда старше, чем выглядит.
– Я не стану больше искать такого внутреннего убежища, – твердо произнес он. Это прозвучало как обещание. – Но память так и не вернулась ко мне до конца. Возможно, это случится позже, как ты говоришь.
Тирта посмотрела на сокольника:
– Как ты думаешь, Герик ищет нас?
Мужчина немного склонил голову набок и не ответил ей. Птица спустилась с неба и устроилась на своем насесте. И снова Тирта услышала, как эти двое обмениваются клекочущими звуками. Потом человек отвернулся от пернатого разведчика и сообщил им обоим:
– Какой-то отряд медленно едет на юг. Их шестеро, и один из них странный. – Он немного поколебался. – Мой брат не может объяснить, в чем это выражается; у него внешность человека, но внутри телесной оболочки он не такой, как мы. Но он и не кольдер, и не мертвец из тех, что служили кольдерам. Эту породу мы в Гнезде хорошо знаем. Там что-то другое, и оно неправильное.
– Он из Эскора?
С тех самых пор, как они столкнулись в ночи с той тварью, Тирта была настороже и высматривала малейшие признаки того, что монстры, про которых говорили, что они бежали со Злом на запад, снова пробрались на эти земли. И дикость этого искореженного края, и хаос, в который погрузились его жители, равно могли привлечь сюда Зло. Все старые хроники гласили, что Тьма наслаждается и тем и другим.
А может – вдруг пришла ей в голову другая мысль, – дело в том, с чем она столкнулась на Ястребином Утесе, в присутствии, проявившем себя леденящим холодом? Могло ли и оно притягивать нечисть? Если да, ей не следует вести туда своих спутников. Сама того не осознавая, Тирта принялась лихорадочно обшаривать взглядом окрестности, как преследуемый человек ищет путь к бегству.
– Есть что-то… – Неуверенный голос Алона с трудом дошел до сознания Тирты, настолько она погрузилась в свои тревоги, а вот следующие его слова сразу заставили обратить на него внимание. – Госпожа, на вашем мече есть символ…
Должно быть, она уставилась на мальчика так внезапно и резко, что он немного смутился и запнулся, но прежде, чем Тирта успела заговорить, в разговор вклинился сокольник.
– А что с этим символом, маленький брат? Эта леди – глава Дома Ястреба, последняя из своего рода. И она носит меч своего Дома. Ты что-то знаешь о нем?
– Ты – сокольник, мастер меча, и твоя птица едет с тобой, – отозвался Алон. – Но я также видел и птицу наподобие той, что изображена на мече у леди, и это было еще до того, как мы встретились.
– Видел где? – тут же спросила Тирта. На какой-то добыче, захваченной при падении крепости и годами переходившей от одного вора к другому?
– У одного человека; он пришел перед самой Луной Ледяного Дракона, когда сильный снегопад перекрыл все горные пути. Он гостил у Парлана десять дней, поменял своего коня на другого. На левой руке он носил кольцо, не золотое и не серебряное, а из какого-то красноватого металла, и на нем было вырезано изображение, похожее на то, что у вас на рукояти меча. У него была привычка теребить это кольцо во время разговора, вертеть на пальце, и потому оно бросалось в глаза.
– Как его звали? – спросила Тирта.
– Он сказал, что его зовут Эттин и что он – пустой щит, когда-то служил Стражем Границ, а теперь подумывает вернуться в Карстен. Он… – На лице Алона вновь появилось озадаченное выражение. – Я не думаю, что он принадлежит к Древней расе – у него светлые волосы и голубые глаза.
Заслышав это имя, Тирта резко втянула воздух – и поняла, что привлекла внимание сокольника. Найденный ими покойник с ястребом на гербе – его она не знала, но это… Неужели это правда? Ведь столько лет прошло!
– Ты знаешь этого человека с кольцом лорда? – В голосе сокольника вновь явственно зазвучало подозрение.
– Был один ребенок. Давно, много лет назад. Иногда люди Древней расы вступают в брак с сулькарцами. А некоторые сулькарцы присоединялись к Стражам Границ, хотя сильнее всего они, конечно же, привязаны к морю.
– А кольцо лорда? – Он снова бросал ей вызов. Тирта выпрямилась в седле и посмотрела ему прямо в глаза.
– Это не могло быть подлинное кольцо. Настоящее было на руке лорда Ястребиного Утеса, когда он встретил смерть в собственной крепости. Его младший брат – его не было дома в момент нападения – никогда не носил такое кольцо. Возможно, в руки Эттина попала добыча, захваченная в крепости. Он мог бы забрать кольцо, но носить его – это не для полукровок. – Она вскинула голову и с нажимом произнесла: – Из истинных наследников Дома осталась лишь я – иначе мне не пришлось бы отправиться в Карстен.
Девушка, как всегда, почувствовала себя в невыгодном положении из-за того, что лицо сокольника было скрыто под шлемом, – впрочем, даже когда оно открыто, по нему трудно что-то понять. Либо он ей поверит, либо нет. Если он назовет ее лгуньей – а разве его соплеменники не считали в глубине души лгуньями всех женщин? – она сможет объявить, что их договор расторгнут, и тогда ей не придется мучиться, что она ведет их с Алоном навстречу беде. Ведь он, конечно же, заберет мальчика с собой, чтобы не пятнать его общением с таким испорченным существом.
Однако вместо этого сокольник задал ей вопрос, явно терзавший его с самого начала их путешествия:
– А что можно найти на Ястребином Утесе?
Тирта поняла, что́ он имеет в виду: что там такого притягательного, чтобы одинокая женщина решилась на подобную глупость – отправиться на поиски разрушенной и разграбленной крепости, где, возможно, за всю ее жизнь никто не бывал.
Вот он, тот момент, когда она должна была заразить их своей уверенностью, – либо она потерпит поражение еще до того, как возьмется за дело. Поверит ли сокольник, что видения вынуждают ее искать свое наследие, хотя она даже не знает его природы – лишь знает, что оно невероятно важно и что его необходимо найти?
– На Ястребином Утесе находится то, что я должна отыскать. – Тирта тщательно подбирала слова, чтобы не проговориться о видениях, которые давили на нее всю ее жизнь и вынудили отправиться в путь. – Просто обязана. Но, похоже, к этому стремятся и другие. Я не знаю, почему я должна это сделать. – Тирта чувствовала, что обязана сказать об этом, хотя, возможно, с таким слушателем это было равноценно поражению. – Это возложенный на меня гис. В Гнезде слыхали о гисах?
Ей почти показалось, что губы сокольника вновь шевельнулись, чтобы пробормотать: «Колдовство», – как случалось уже много раз. Но вместо этого он помолчал, а потом произнес:
– Нам рассказывали историю про Ортала. – Казалось, он извлекает что-то из самых глубин воспоминаний. – Да, я слыхал о гисах и о том, как заклятие могут наложить на человека, и он не освободится, пока не свершит порученное. Ортал уплыл прочь во времена Аркела, шестого главы Гнезда, потому что он оскорбил какого-то человека, наделенного Силой, и на него наложили гис. Аркел предлагал выкуп за него, но это не помогло. Трудное дело тебя ждет, госпожа.
Тирта с облегчением перевела дух: сокольник охотно принял ее объяснение.
– Тогда ты понимаешь, что я должна ехать дальше. Но я снова скажу вам – тебе, сокольник, и тебе, Алон, – вас этот гис не связывает, и вы не обязаны следовать за мной. Я не знаю, что сейчас таится в крепости Ястребиный Утес или рядом с ней, но дело, которое я должна исполнить, не будет ни легким, ни приятным.
Сокольник вскинул металлическую лапу, словно призывая ее к молчанию.
– Возможно, этот Герик – часть того, что должно помешать тебе выполнить задачу. Мы поедем с тобой.
И, не сказав больше ни слова, он вырвался немного вперед; Тирта решила, что лучше сейчас не беспокоить его новыми возражениями. Она с первой же их встречи поняла, что он очень упрям. Вполне возможно, сокольник теперь решил, что тут замешана его честь, а это скрепило бы их отношения надежнее, чем любая официально заключенная сделка.
– Этот Эттин, – девушка повернулась к Алону, который так и продолжал ехать с ней рядом, – он был молод?
– На вид – да. Он был неразговорчив, но держался учтиво и понравился Парлану. Парлан пытался объяснить чужаку, что ехать на юг в одиночку опасно, но тот всегда отвечал, что таков его долг. У него была отличная кольчуга и простой шлем вроде тех, какие носят Стражи Границ, и меч у него был хороший. Но у него не было ни дротикомета, ни лука, как у тебя. Мне кажется, он был хорошим человеком.
Тирта вспомнила худощавого светловолосого мальчика, который так быстро рос и, едва выйдя из детских лет, присоединился к небольшому отряду, патрулирующему границу. В приграничье рождается мало детей. И жизнь рано приучает этих детей исполнять роли мужчин и женщин. Они дважды встречались под крышей ее первого дома – или под крышей, защищавшей ее с рождения, – но они плохо друг друга знали, хоть и были родственниками.
Как кольцо Ястреба попало к Эттину и что погнало его в этот одинокий путь даже раньше, чем ее? Неужто его тоже вели видения? Возможно, некая Сила играла с ними, – а может, и с кем-то еще, вроде того незнакомца с гербом Ястреба на кольчуге, умершего от ран в глуши? Его Тирта никогда прежде не видела и не слыхала, чтобы в Эсткарпе жил кто-то еще из ее Дома. Дома и кланы Древней расы всегда были крепко спаяны, и их члены держались друг за друга, потому что всего остального их лишили. Если бы на Ястребином Утесе выжил кто-то еще, то за много лет, когда беженцы хлынули через горы, а потом присоединились к пограничным отрядам, они неизбежно отыскали бы друг друга, потому что бежавшие старались узнать о судьбе родственников и обменивались именами и сообщениями.
Каменистая долина постепенно пошла вверх, и сокольник жестом велел им спешиться; дальше они двинулись пешком, с лошадьми в поводу, а птица снова поднялась в небо.
Наконец, оставив Алона держать лошадей, девушка с мужчиной ползком подобрались к дальнему склону и посмотрели вниз.
И заметили группу всадников, едущую почти на пределе видимости; те явно не пытались прятаться. А на востоке Тирта увидела первый ориентир из своего транса – утес с черными полосами. Девушка указала на него:
– Вот первая веха.
– Куда они едут? – Сокольник приподнял лапу и указал на группу людей, продолжавших двигаться ходкой рысью.
Тирта задумалась, потом признала неприятную истину:
– В том же направлении, куда нужно и нам.
Она больше не сомневалась, что у нее с этим отрядом одна цель – Ястребиный Утес. Нет ли среди этих людей Эттина? Нет, если бы он был среди налетчиков, Алон его узнал бы. К тому же Тирте не верилось, чтобы Эттина, с его благородным происхождением, смогли бы заставить служить Тьме.
Сокольник продолжал изучать раскинувшуюся перед ними местность, в особенности опушку леса на востоке.
– Мы поедем за ними следом, укрываясь в лесу, – медленно произнес он, – а пернатый брат будет предостерегать нас.
Тирта подумала о зловещем лесе, которому предстояло стать вторым этапом их пути. Этот лес был просто создан для засад, о чем она и сказала, пока сокольник прислушивался. Тот взглянул на небо. Солнце уже клонилось к западу. Пора было останавливаться на ночлег, хотя, возможно, рядом со стоянкой не будет воды и они останутся голодными.
– Они не ехали бы так, если бы думали, что за ними следят. Никто не поедет в открытую в подобных местах, если не будет уверен, что его не преследуют.
– Или, – сухо заметила девушка, – они изображают из себя приманку, чтобы кого-то заманить и схватить.
– И такое возможно. Но воин Ветра сделает все, что в его силах, а на такой открытой местности он непременно увидит, если они пересекутся с кем-то или к ним кто-то присоединится. Ты права, что беспокоишься об опасностях этого леса. Там даже его острый взор нам не поможет, и придется двигаться предельно осторожно. А пока что давай осмотрим вон те деревья и укроемся под ними до утра. А может, даже переждем следующий день и двинемся в путь ночью.
Ночью Тьма была сильнее всего, и Тирта не забывала об этом, особенно теперь, когда с опережающим их отрядом ехал прислужник Зла. С другой стороны, эти люди вполне могли считать, что путешественники вроде нее со спутниками не осмелятся ехать ночью. Многое следовало обдумать. И внезапно Тирта ощутила такую усталость, такое изнеможение, словно она несколько дней брела пешком по бесконечному пути. Ей хотелось отдохнуть, хотелось освободиться от этого бремени, этого гиса, который был возложен на нее и который она должна была нести и дальше из-за крови, текущей в ее жилах с самого рождения.

11

Они медленно продвигались под прикрытием деревьев, а сокол то и дело пролетал немного вперед и следил за отрядом впереди. Чужаки продолжали ехать не скрываясь, как будто им нечего было бояться и их ждала некая определенная цель.
А еще сокол принес из своих вылазок двух небольших зайцев; в это время года они были тощими, но все-таки годились в пищу – только им пришлось есть мясо сырым, срезая полосками с костей. Тирта, давно усвоившая, что в трудном пути привередничать не приходится, с благодарностью приняла пищу, хоть ее и мутило.
Тем вечером они остановились на ночлег возле уходящей в землю скалы с черными прожилками.
На востоке высился лес, темный и пугающий; даже с такого расстояния видно было, какой он густой и грозный.
Едущий впереди отряд не пытался войти в лес; вместо этого они сменили курс и разбили лагерь на опушке. Прятать свою стоянку они даже не пытались, судя по тому, как ярко горел их костер.
Сокол в последний раз поднялся в темнеющее небо и закружил над лагерем незнакомцев. Вернувшись, птица поспешила доложить об увиденном сокольнику. Тот слушал; он и сам теперь был темным пятном – Тирте с трудом удавалось разглядеть его в темноте.
– Один из их отряда уехал, – сообщил сокольник, когда птица завершила доклад. – Воин Ветра считает, что он отправился в лес. Это таит в себе опасность. Возможно, он поехал договариваться с лесными обитателями о безопасном проезде.
Тирта с горечью подумала, что они этого сделать не могут. А может, чужак отправился, чтобы устроить засаду, которая, по мнению Тирты, вполне могла их поджидать? Девушка понурилась. Несомненно, она должна двигаться дальше. Но почему она должна тащить с собой еще и этих двоих? Ей что, мало испытаний без этого?
Молчание нарушил Алон – после того, как сокольник перевел сообщение птицы.
– Ты говорила, – обратился он к Тирте, – что через лес к твоему Ястребиному Утесу идет какая-то заброшенная дорога. Значит, когда-то по ней было безопасно ездить людям. Неужели у Древней расы не было своих стражей, и не только людей?
– Если стражи когда-то и существовали, они ничем не помогли в День изгнания, – отозвалась Тирта. Ее терзало смутное ощущение, что она столкнулась с невозможным и надежды на лучшее нет. – Ястребиный Утес тогда пал, и это случилось много лет назад. Какие бы стражи ни охраняли мой клан, они давным-давно мертвы, с ними покончено.
К ее удивлению, сокольник медленно проговорил:
– Тут ведь как… Гнездо уничтожило лишь падение самих гор, ибо у нас была охрана, превосходящая любых людей с мечами и дротиками. Но… – Его силуэт шевельнулся. Тирте показалось, будто мужчина протянул руку, и она услышала негромкий шорох. Возможно, это воин Ветра уселся на свой излюбленный насест – металлическую лапу. – Что-то из того, чем мы обладали, сохранилось. Иначе пернатый брат не пришел бы ко мне. Его родня помнила нас все эти годы. Не торопись отказаться от идеи нашего маленького брата. Возможно, еще сохранилось нечто такое, что отзовется на твою кровь, как отозвался мне воин Ветра.
Тирта горько рассмеялась:
– Там нечему помогать, и всё против меня. Я говорю «меня», потому что не допущу, чтобы ваша смерть была на моей совести, ибо я могу привести вас к тому, что хуже смерти от стали. Алон уже испытал на себе, на что способен этот Герик. Никто из нас не умеет защищаться при помощи ритуалов или обращения к Силе. Это скверный лес. А то, что поджидает за ним, – еще хуже.
Ее невидимые в темноте пальцы изобразили несколько древних знаков против злой судьбы. Некоторые из этих знаков она знала всегда, другие изучила с трудом, но в них не было Силы. Будь она такой, как Яхне, может, ей и удалось бы одолеть Тьму. Но она – не Мудрая, и уж точно не колдунья.
– Думать о поражении – все равно что призывать его. – Не будь голос Алона таким тонким, в темноте могло бы показаться, что это говорит мужчина. – Тебя бы не призвали сюда, не будь у тебя шанса на успех.
– А что, – парировала сквозь зубы Тирта, – если меня привели сюда ради каких-то целей Тьмы? Например, ради жертвоприношения? Я не могу поклясться, что это не так. В Карстене всегда имелись Силы, ненавидевшие мой народ и боявшиеся нас. В прошлом некоторые из них объединились с кольдерами. Возможно, сейчас они заключили сделку с другой Силой.
Уныние окутало ее, словно облако. Никогда еще ее вера в будущее не была столь мала. Прежде необходимость поисков поддерживала ее во множестве испытаний, и она не ощущала такого отчаяния и беспомощности, как сейчас.
Чьи-то пальцы перехватили ее движущиеся руки и крепко, отчаянно сжали.
– Мастер меча! – Голос Алона прозвучал резко, словно призыв к бою. – Твой меч! Ее пытается поглотить какая-то Тень!
Тирта попыталась избавиться от хватки мальчика. Он… они должны уйти, оставить ее, немедленно! Это стремление заполонило ее, словно волна Тьмы. Никогда прежде девушка не испытывала ничего подобного. Это было не то ледяное Зло, что нанесло удар по ней во время дальновидения. Скорее, эта волна казалась частью ее самой; ее породили собственные страхи и сомнения, все разочарования, невзгоды и опасности, с которыми ей довелось столкнуться. Волна накатила и захлестнула девушку; во рту у нее появился кислый привкус, а мысли сделались бессвязными. Ей хотелось лишь одного: освободиться от этого другого «я» и обрести покой, отныне и во веки веков, и никогда больше не бороться.
Сквозь этот ужасающий туман она ощутила боль – не эту новую и пугающую боль тела и внутренней сущности, а обычную, физическую. Тирта изо всех сил пыталась вырваться, стать собой.
– Держи ее! Меч! Возьми! – Тонкий голос доносился откуда-то издалека, но слова не имели смысла.
Ей надо освободиться, обрести покой! Тирта не могла думать. Страх и отчаяние заполнили ее, вцепились и принялись терзать, разрывая на части.
– Держи ее! В нее вторглись!
Снова тот же самый голос и бессмысленные слова. Она лишилась всего. Тьма… Во Тьму… Пустите меня во Тьму! Там покой, отдых, убежище!
Девушка не видела ничего, одну лишь устрашающую Тень, восстающую из самых глубин ее существа, – она даже не подозревала об их существовании. На нее нахлынули все трудности, через которые ей пришлось пройти, все жертвы, которые пришлось принести. А теперь она очутилась наедине со всем худшим в ней. И это столкновение оказалось таким сокрушительным, что ей осталось лишь… лишь смерть. Смерть! Если бы только ее можно было призвать! Тирта почувствовала, что у нее болит горло, как будто она громко кричала, призывая свой конец. То, во что она превратилась, было столь же чудовищно, как и любая тварь, которая могла пробраться из Эскора в эти холмы. Она сама и была этим монстром, этим Злом, она оскверняла мир, она…
Одолеваемая Тенью, девушка корчилась от боли, превышавшей любые муки тела, ибо его терзания могли завершиться со смертью. А ей не будет ни смерти, ни покоя, ни…
– Тирта! Тирта!
Голос доносился из такой дали, что она едва слышала его. Да она и не хотела слышать. В этом злом мире, что она сотворила для себя, не могло быть никого другого. Она создала этот ужас, сама того не ведая. Но все же он вырос из нее – и нельзя допустить, чтобы он поглотил кого-то еще.
Она не могла изгнать этот мрак из своего разума, но все же смутно осознавала присутствие иного тепла.
– Тирта!
А вот этот голос уже сильнее того, другого, глубже и требовательнее. Она изо всех сил пыталась увернуться от этого голоса, обогнать его.
Но кто-то держал ее. Кто-то крепко прижимал ее к себе, не давая двигаться. Девушка осознала это на пару секунд – или на единственный удар сердца – сквозь явление той твари, что породила ее внутренняя сущность.
Тирта издала сдавленный крик, умоляя отпустить ее, чтобы этот другой не оказался осквернен, не пострадал из-за нее.
– Нет! – Отрицание было столь страстным, что сумело пробиться к ней. – Нет, это не ты, ты не такая!..
Тирте казалось, что она скулит из-за стремительно тающих сил. Тень побеждала. Она пожирала все, что осталось от девушки, все, чем та, как ей верилось, была или могла быть. Но эта вера была построена на гнили в ее душе.
И снова тот же призыв:
– Тирта!
А потом окутывавший ее туман Зла пронзила искра Света, подобная утреннему солнцу в погожий весенний день, когда так легко поверить в возрождение жизни и сердце полнится радостью и благодатью. Искра делалась все больше и ярче. Девушка осознала, что во мрак ее поражения пробилась иная Сила.
И Сила эта продвигалась вперед, медленно, но неуклонно. Резкий удар пронзил самую суть того, что она являла собою сейчас. Смерть? Что ж, приветствую тебя!
И снова в ее сознании вихрем закружилось все то, что она сделала до этого часа, что она сделала из себя. Однако Свет последовал за ней, сражаясь с ее болезненным презрением к себе, с ее упадком духа. И та часть ее уверенности, что была разбита, разгромлена напрочь, снова воспрянула. Медленно – о, как медленно! – некая ее часть отозвалась этому Свету, и он стал подпитывать ее. Ее мысли больше не были сосредоточены на том, что в ее прошлом пошло не так, на мельчайших ее поступках, противоречивших добру в ней.
И Тирта снова, как когда-то, попыталась попросить о помощи, но на этот раз о помощи против себя самой; она молила поддержать ее, чтобы встать лицом к лицу с собою и принять все свои прегрешения. Тепло и Свет придавали ей сил, утешали, укрепляли ее волю.
Девушка вздохнула; давление Тени ослабело. Да, она много чего натворила, она была жесткой, холодной и замкнутой, но она больше не была одинока. Кто-то рядом тянул ее вверх и на волю…
Тирта смутно различила совсем рядом чье-то лицо и еще одно – чуть подальше. Кто-то крепко держал ее, а еще кто-то сжимал ее руки с такой силой, что они затекли. Вокруг было темно, но это была не та жуткая внутренняя Тьма, что так внезапно овладела ею, а всего лишь обычная темнота ночи. Сокольник держал ее, поддерживал, как в тот раз, когда она вышла из транса, а Алон стоял рядом с нею на коленях и сжимал ее руки в своих.
– Я…
Она попыталась заговорить, объяснить им. Но сокольник накрыл ее рот мозолистой ладонью.
Его когти, касающиеся плеча девушки, крепко сжимали оружие Силы. Исходящий от меча свет – более светлый по цвету, не синий, а золотисто-белый – освещал их лица. Сокольник был без шлема, и когда Тирта посмотрела ему в лицо, не прикрытое маской, оно перестало быть бесстрастным. Девушка не могла бы сказать, что за странное чувство она увидела на лице своего спутника, но никогда еще на нем не отражалось столько эмоций. В его глазах горело ровное пламя, и он смотрел на нее так пристально, словно она была землей – или крепостью, – которую необходимо защищать от всех чужаков.
Его птица, про которую Тирта думала, что она никогда не оставит сокольника, восседала на плече коленопреклоненного Алона. Глаза птицы яростно пылали; сокол чуть склонил голову набок и устремил на девушку твердый, немигающий взгляд хищника.
Личико Алона казалось почти что пепельным, несмотря на теплое сияние оружия. Мальчик прикусил губы; лицо его было так напряжено, словно он снова столкнулся с бандитами Герика.
– Я… – Тирта повернула голову, стряхивая с губ руку сокольника. – Я была…
– Во Тьме, – хмуро произнес мужчина. – Это нападение…
Его перебил Алон:
– Ты встретилась с тем, что может породить лишь полная Тьма.
Теперь настал ее черед возражать.
– Но не на пустом месте. – Тирте трудно было подобрать нужные слова. Собственный разум казался ей оцепеневшим, разбитым и болезненным, – возможно, так бы она ощущала свое тело, если бы чудом выжила в какой-то битве. – Это было во мне.
Алон поерзал и опустился на пятки.
– Ты даже попыталась обратить против себя собственный меч. – Он отпустил руки девушки и указал на лежащий между ними старый истертый клинок, служивший ей талисманом. – То, что завладело тобой, пыталось принудить тебя к самоубийству.
– Завладело… – повторила следом за ним Тирта.
Она слышала и читала об одержимости. Это было наихудшее и величайшее оружие кольдеров. Уж не так ли они завладевали телами людей и превращали их в своих слуг, живых мертвецов? Нет, это делалось иначе, при помощи машин в Горме – их потом уничтожили, разнесли вдребезги так, что никто из ныне живущих может и не надеяться разгадать чудовищные секреты этих агрегатов. И все же она произнесла единственное слово, некогда соответствовавшее подобному состоянию:
– Кольдеры.
Сокольник покачал головой. Странное, непонятное ей выражение исчезло с его лица, и оно снова превратилось в его обычную мрачную маску.
– Кольдеров больше нет. Это что-то другое.
Тирта заставила себя подняться. Она чувствовала, что обязана объясниться, обязана ради их же собственного блага заставить их понять то, что она узнала, пребывая в этой Тени: она несет в себе семена губительных мерзостей, и чем дольше мужчина и мальчик будут ее сопровождать, тем в большей опасности окажутся. Все истины и воспоминания, которыми Тень воспользовалась, чтобы довести ее до отчаяния, все еще были свежи в сознании Тирты. Она не допустит, чтобы на свидетельствующую против нее чашу весов легло еще и это последнее преступление.
– Оно показало мне меня – что я из себя представляла и представляю сейчас. Прошу вас – уходите. Если вы питаете ко мне хоть каплю сочувствия, вам остается лишь одно: пожелать мне всего хорошего и уехать. Сделайте мне такое одолжение. Я не хочу, чтобы вас затянуло во Тьму лишь потому, что вы считаете своим долгом сопровождать меня туда, куда я обязана добраться. Позвольте мне уехать одной. Избавьте меня от лишнего бремени.
Губы Алона дрогнули, как будто он собрался что-то сказать, но первым ей ответил сокольник.
– Ты станешь играть по его правилам? Я думаю, моя госпожа, в тебе слишком много мужества, чтобы позволить так одурачить себя. Подумай над тем, что произошло. Мы еще далеки от Ястребиного Утеса, однако же нечто, обладающее могучим колдовством, стремится разделить нас. А значит, оно боится. Ибо внезапно атакуют или вступают в битву только с тем, кого боятся. Мы не знаем, что представляет из себя этот враг. Но мне кажется, что когда мы объединяемся, как мы сделали уже дважды, то превращаемся в проблему для него – в Силу, которая страшит его. В давние времена в Карстене ровно так же поступили кольдеры. Они умело интриговали, завладели Ивианом и его окружением и настроили его против твоего народа. А причина была в том, что они не могли одолеть никого из Древней расы. И они решили, что люди Древней расы должны умереть, раз не способны подчиниться чужой воле. Стремиться разделить союзников, чтобы подорвать их силы, – очень древний стратегический ход. Если мы поедем обратно, а ты отправишься вперед одна, значит этот неведомый враг победил. Ты желаешь ему победы, госпожа? Я думаю, нет, на тебя это не похоже. Этот враг пытается нанести удар, используя твое чувство долга, насылает на тебя иллюзию, будто бы ты уже служишь Злу, чтобы принудить тебя распахнуть ему дверь.
Тирта смотрела в лицо сокольнику, вслушивалась в его слова и понимала, что он говорит предельно искренне. И та часть ее, что пробудилась благодаря усилиям этого человека и усилиям Алона, – вера в себя – окрепла. Она словно бы приходила в себя после болезни и ощутила возвращение здоровья. В словах сокольника было здравое зерно. Предположим, она добилась своего, спутники подчинились ее требованию и покинули ее. И?..
Возможно, ее уход в небытие не имел бы особого значения (хотя сама Тирта так не думала), но у нее было дело, и его необходимо было исполнить. При этой мысли в Тирту хлынул новый поток чистой энергии, и с ним – воля для изгнания последних остатков Тени.
А кроме того, вполне может оказаться, что разрыв уже не спасет сокольника и Алона. И Алон сам заговорил об этом:
– Даже если ты отошлешь нас, госпожа Тирта, нас все равно будут искать. Мы были заодно. Если они завладеют тобой, вполне возможно, как раз благодаря этому они сумеют подчинить и нас. Мы сделали выбор…
Девушка чуть качнула головой.
– Я вас заставила, – поправила она.
– Вовсе нет, – тут же возразил сокольник. – Я давно думал, что, возможно, гис наложен на всех нас, что ты подошла ко мне в Ромсгарте совсем не случайно. Тем утром я собирался уехать к побережью. Мои товарищи были мертвы, и я чувствовал себя половиной человека. Меня ничто не держало в тех холмах. И все же, вопреки собственным намерениям, я снова вернулся на рынок, потому что… – На его лице промелькнуло недоумение – впервые на памяти Тирты. – Я не знаю почему. И вот я снова больше, чем человек. Я снова воин, и со мной пернатый брат, а ведь я и не надеялся, что такое случится. Это тоже было не случайно. Воин Ветра ждал и верил, что кто-то придет.
– А я бы умер, – тихо сказал Алон. – Я думаю, этой ночью ты столкнулась с той самой смертью, какая забрала бы и меня. Но ты, мастер меча и воин Ветра – вы все вернули меня к жизни и пробудили во мне силы, которых я не осознавал, – до этого я и не жил в полную меру. Можно ли сказать, что все это – просто случайность?
Тирта облизнула пересохшие губы, посмотрела сперва на сокольника – он так и продолжал поддерживать ее, – потом на мальчика, в котором явно таилось больше, чем было доступно стороннему взгляду, и наконец – на птицу у него на плече. Стена, которую она возводила вокруг себя все эти годы, дала трещину.
– Я не знаю, что мы должны найти на Ястребином Утесе, – сказала она, – но это важно не только для меня. Я пришла к выводу, что мой клан хранил нечто очень ценное, и эту ценность необходимо отыскать. Говорят, что в Эскоре, откуда пошел наш род, пробудились и пришли в движение очень древние Силы. Не могло ли оказаться так, что мой Дом принес с собой некий весомый символ Силы, некое сокровище, и ныне оно необходимо во вспыхнувшей войне Тьмы и Света? Если бы только мой Дар был хоть чуточку сильнее… – Голос девушки наполнился давним сожалением. – Если бы я прошла обучение и мне не приходилось добывать знания, собирая осколки и обломки, которые мне не хватало ума использовать, – тогда, быть может, я могла бы не только дальновидеть, но и предвидеть. Но я – не Мудрая.
– Ты пока что не знаешь, кто ты такая, – перебил ее сокольник. – Так что не говори, что ты не то и не другое. Но вот что знаю я. – Он посмотрел ей в глаза. – Наша сделка изменена, моя госпожа. Никаких двадцати дней. То, что объединило нас, продлится до конца, хочешь ты того или нет. Так суждено.
Обращаясь с ней необычайно бережно – Тирта и не знала, что он умеет так обращаться с подопечными, – сокольник закутал ее в плащ и подложил под голову одну из мягких седельных сумок. А потом вскинул меч Силы к небу. Сияние оружия померкло и сделалось не ярче летящего в ночи светлячка. Но даже в этом свете девушка смутно различала его лицо и была уверена, что он смотрит на меч в своей руке.
– Оно само пришло ко мне, хотя мой народ никогда не доверял колдовским вещам. Однако же этот меч лег в мою ладонь так, словно был создан именно для меня. И это – еще одно подтверждение того, что я причастен к твоему поиску. И я принимаю на себя гис – нести этот меч туда, куда должно, и пускать его в ход там, где он необходим. Я не уверен, но, быть может, тот, кто звался Нирелом, умер и на его месте появился кто-то другой. И если это так, я должен понять, что это за человек. А теперь, госпожа, тебе нужно поспать, потому что ты прошла через такую битву, какая лишила бы сил любого воина. А пернатый брат, хоть и охотится днем, – отличный часовой, так что нам не нужно стоять на страже. Быть может, завтра нас ждут новые испытания, но это будет завтра, и не стоит сейчас думать о том Зле, какое может поджидать нас.
Тирта и вправду устала. Голос сокольника утратил свою обычную резкость, сделался мягче. Сейчас он казался потоком благоразумия, легко уносящим ее к отдыху, – не к тому темному покою, к которому она стремилась, не к пустоте небытия, а к отдыху, обновляющему и тело, и дух.
Алон достал из-за седла торгиана свернутое одеяло, закутался и устроился рядом с девушкой, так что достаточно было шевельнуть рукой, чтобы коснуться его. И судя по звукам, доносившимся из темноты, сокольник тоже собрался лечь. Тирта по-прежнему не понимала, что же случилось этой ночью. Но она слишком устала, чтобы искать ответ. Успеется поутру.
Когда девушка снова открыла глаза, что-то согревало ей лицо; это солнечный луч, пробравшись меж ветвей, пристроился на ее щеке. Ей потребовалось немало решимости и силы воли, чтобы сесть и выбраться из-под плаща. На мгновение Тирта впала в изумление и замешательство: ей показалось, что, несмотря на все ночные разговоры, спутники подчинились и покинули ее – ни одного не было видно. Но лежащие поблизости седла и сумки свидетельствовали, что они не ушли. Рядом с собой Тирта обнаружила широкий лист, а на нем – два длинных белых корня; их так недавно отмыли от грязи, что они еще не успели высохнуть. Рядом с листом стояла фляга с водой.
Тирта узнала корни: Алон часто их выкапывал. В сыром виде они были хрустящими и немного острыми, но вполне съедобными. Так что она поела, поняв, что умирает от голода, и напилась, а потом кое-как встала, держась за ствол дерева, под которым лежала. Зашуршали кусты; через них пробрался Алон и просиял, увидев ее.
Мальчик вышел на пятачок, на котором они разбили лагерь, и схватил ее руку обеими руками.
– Тирта, как твое самочувствие? – Он посмотрел ей в глаза и, кажется, остался доволен увиденным. – Ты спала – ах, как ты спала!
Девушка посмотрела на солнце и вдруг почувствовала себя виноватой.
– Сколько я проспала?
– Сейчас полдень. Но это не важно. На самом деле, мастер меча сказал, что это хорошо. Он думает, что нам лучше побыть здесь, пока тот отряд не углубится в лес. Воин Ветра полетел, чтобы устроиться на каком-нибудь дереве и посмотреть, что они делают и проверить, не рыскает ли там какая-нибудь стража. Мастер меча охотится – он поставил силки и поймал двух луговых курочек. Он думает, что мы можем разжечь костер, если укроем его получше.
Алон состроил гримаску:
– Мне не нравится сырой заяц. Жареная курочка лучше.
Он отпустил руку девушки и принялся проворно разбирать вязанку хвороста, которую уронил, завидев ее, – стал перебирать ветки, откладывая в сторону самые сухие, которые будут меньше всего дымить.
Когда сокольник вернулся, у него на поясе болтались две упитанные птицы. Он сообщил Тирте, что нашел небольшую лощинку и привязал пони и торгиана там, чтобы они попаслись как следует.
– Мы потеряли день, – сказала Тирта.
Сокольник умело ощипал птиц, насадил на ветки и пристроил жариться над огнем, за которым присматривал Алон.
– Время не потеряно, – заверил он девушку. – Будет лучше, если они уйдут подальше. А мы отправимся в путь вечером. Я бы не стал пересекать открытую местность днем. А попозже нас может прикрыть буря.
Он снова показался Тирте прежним – бесстрастным и сосредоточенным на своих обязанностях. И ее это вполне устраивало. Собственная видимость независимости казалась ей сейчас плащом, который она не готова была сбросить.

12

Ночь выдалась безлунная; с неба, затянутого тучами, сыпался мелкий дождь, просачиваясь в любую дырочку в одежде. По настоянию Тирты, она ехала вместе с Алоном на торгиане, пряча мальчика под своим плащом. Путники старались по возможности держаться под деревьями, укрываясь под их ветвями. В сумерках воин Ветра доложил, что отряд, за которым они следовали, ушел в лес, не оставив позади ни часового, ни соглядатая.
Трое путешественников по-прежнему не были уверены, что их не увидели и не почуяли и что путь не приведет их в засаду. Поэтому они ехали медленно, а сокольник исполнял роль разведчика. Он действовал сноровисто и привычно, и Тирта не сомневалась, что в прошлом ему часто приходилось этим заниматься.
Уже, должно быть, изрядно за полночь они наконец добрались до заросшего кустарником въезда на старую лесную дорогу. В темноте лес с его густыми тенями казался еще более подавляющим, и в последний час, если не больше, Тирта вдвое усилила бдительность, стараясь уловить, не наблюдают ли за ними, – как в тот раз, когда этот отрезок пути открылся ей в видении. Она, конечно же, не решалась забираться слишком глубоко, чтобы не разбудить Силы, которые могли еще не подозревать об их появлении. Это вполне могла быть какая-то сущность, способная заметить прозревающего.
Мальчик, укутанный одним плащом с ней, сидел спокойно и помалкивал несколько часов, пока они медленно и осторожно продвигались к цели. Но когда сокольник направил своего пони к этому почти невидимому въезду на лесную дорогу, Алон зашевелился и наполовину прошептал, наполовину выдохнул:
– Это место живое…
Казалось, будто он то ли не вполне что-то понимает, то ли не может подобрать слов, чтобы объяснить, что имеет в виду.
Тирта наклонилась так, что ее губы оказались у самого уха Алона.
– За нами следят? – прошептала она как можно тише.
– Мне… кажется, нет… пока что нет, – ответил мальчик.
Тирта принялась осматриваться по сторонам, выискивая хоть намек на присутствие той сущности, что таилась среди деревьев во время ее дальновидения. Она была уверена, что это нечто принадлежало Тьме и что сущность его была бесконечно далека от сосуществования с теми, кто считает себя человеком. Если оно настигнет их здесь, в его владениях… Девушка взяла себя в руки, не давая страху разгуляться.
Едущего впереди сокольника было почти не видно. Птица вернулась к нему на опушке и теперь восседала на своем обычном месте на луке седла. Но хотя Тирта и не могла толком рассмотреть их, ей казалось, что ее нынешний конь без труда следует за пони сокольника, а ее собственная кобыла идет за ними по пятам. Животные без всяких понуканий старались держаться как можно ближе друг к другу, насколько это было возможно на такой узкой тропе.
Справа от Тирты блеснул бледный, тусклый свет. Сердце девушки забилось быстрее, но потом она поняла, что свет исходит от камня, одного из тех, что отмечали дорогу, по которой им следовало ехать, как ей было явлено в видении. Тирте этот свет не понравился – было в нем что-то от белесой непристойности светящихся в ночи грибов, которые ей доводилось видеть, – отвратительных, зловонных наростов, обычно растущих на телах непогребенных мертвецов.
Нависающие над головами ветви деревьев хотя бы частично укрывали их от дождя, так что Тирта сбросила капюшон, чтобы лучше видеть. Прижавшийся к ней Алон пошевелился. Он крепко сжал ее руку, а потом чуть ослабил хватку. Тирта решила, что это предупреждение.
Да!
Она ожидала встречи с этой сущностью с того момента, как они въехали в темный лес, и теперь та приближалась. Однако она, возможно, пока лишь смутно ощутила их присутствие или, быть может, просто обходила дозором свои владения. Но Тирта ощутила распространяющийся вокруг смертельный холод, и по коже у нее побежали мурашки. Это существо, как и та чудовищная тварь, что бездумно пыталась добраться до них с сокольником в горах, не принадлежало к ее миру. Столкновение с ним было подобно хлесткой пощечине.
Тирта не знала, заметил ли сокольник то же, что и она. Но здесь тропа стала шире, и ее торгиан без понуканий поравнялся с пони. И Тирта решилась отпустить ненадолго Алона и коснуться руки мужчины.
Он не ответил на ее прикосновение. Но Тирта ощутила, как никогда прежде, что он понял, о чем она хотела его предупредить, и что он уже заметил приближение чуждой сущности. Они все еще могли отступить, уйти из этого места, поглощенного Тенью. Но это ничего не решило бы: гис по-прежнему требовал исполнения, а добраться к предмету ее поисков можно было лишь по этой дороге.
Лошади неспешно шли вперед. Мерцающих камней стало больше; одни выстроились вдоль тропы, словно часовые, другие поблескивали в гуще леса. Тирта напряженно сидела в седле и пыталась при помощи своего Дара отыскать в непроглядной темноте таящуюся там сущность.
Это было все равно что выслеживать мерцающий огонек, который возникал на миг, тут же исчезал и появлялся снова. Она улавливала его, скорее, сознанием, чем взглядом. Какое бы существо ни таилось здесь, оно не было ни человеком, ни животным. Тирта услышала, как Алон с силой втянул в себя воздух, и мгновение спустя до нее снова донесся его шепот:
– Думай о Свете… о хорошем…
Слова затихли, на секунду оставив Тирту в недоумении. Потом до нее дошло. Зачастую первейшим оружием Темных был страх. Возможно, втроем они действительно могли бы отгородиться от этой сущности, вызвав на поверхность сознания все, что было в их мире правильного, хорошего и чистого.
Девушка постаралась представить себе поля Эсткарпа, где она работала во время последнего сбора урожая, умело действуя серпом и собирая охапки согретых солнцем душистых колосьев. А вокруг на золотом фоне красные и желтые пятна – россыпи полевых цветов. Плечи согреты солнцем, а на губах вкус яблочных выжимок – служанка принесла их в кожаных флягах, чтобы жнецы могли напиться.
Солнце, цвет, золото созревших, готовых к жатве колосьев. На стене, к которой приближаются жнецы, сидит, скрестив ноги, свирельщик, и трели свирели заставляют подпевать ему от всей души. Тирта чувствовала тепло солнца, ощущала вкус яблочного сока, слышала песню свирели даже здесь, в темноте. Но она не смела разорвать сплетенную ею паутину, хоть ее так и подмывало это сделать.
Тропа, столь узкая в начале, теперь сделалась шире. Время от времени при ударе копыт о землю слышался гулкий звук, как будто под слоем прошлогодних листьев лежала древняя мостовая.
Наконец они выехали на поляну с неровными краями – похоже было, что разросшийся кустарник норовит снова захватить это место. Вокруг поляны было множество этих неприятных камней; с северной стороны они стояли вертикально, образуя грубую преграду. Но то, что лежало посреди дороги, заставило их остановиться на краю поляны.
На пятачке расчищенного камня крест-накрест лежали два не то жезла, не то посоха – дерево, очищенное от коры и поблескивающее белым, словно кость. Между ними лежали черепа, образуя четыре квадрата так, что у каждого две стороны состояли из черепов, и две – из жезлов. Черепа были старые, зеленоватые, словно поросшие каким-то мерзким лишайником. Всех их положили лицом вверх, провалы глазниц и зияющие рты были обращены к небу.
Да, это были черепа, но Тирта не знала существ, которым они принадлежали. Форма их в целом совпадала с человеческой, если не считать массивных костяных выступов над глазницами. Но самой странной была нижняя часть черепов: длинные свирепые зубы, все еще сохранившиеся в челюстях; когда-то эти зубы сильно торчали изо ртов наружу. И сами челюсти выдавались вперед, наводя на мысль о звериной морде.
Как у той твари в горах. Она сразу вспомнилась Тирте при взгляде на это тщательно выложенное предупреждение – если, конечно, это действительно было предупреждение.
Тирта заметила какое-то движение справа. Сокольник больше не сидел в седле недвижно. Воздух пронзила вспышка. Что-то врезалось в эти выставленные напоказ кости и деревяшки, словно факел в сухой кустарник.
Устремленный вниз металл вонзился в дерево, прямо в пересечение посохов. И там, где они соприкоснулись, вспыхнуло настоящее пламя, и побежало вдоль посохов; поляну залило светом.
Было ли это лишь колдовской иллюзией или действительно зеленоватые черепа распахнули клыкастые челюсти еще шире, когда пламя дотянулось к ним и жадно их облизало? Вправду ли она услышала вой, доносящийся откуда-то издалека, если не вообще из другого, нездешнего пространства? Неужто огонь, пылающий здесь, коснулся мира за одними из легендарных Ворот? Тирта знала лишь, что она почувствовала – услышала, ощутила или как еще это назвать – мгновение мучений, а потом исчезновение жизни или жизней, не существовавших в этом времени и месте.
Черепа вспыхнули, и Тирта услышала, как они с грохотом лопнули. Посохи к этому моменту превратились в полоски пепла на земле. Сокольник послал своего пони вперед, свесился с седла, подцепил железной лапой рукоять кинжала – это его он метнул – и извлек его из пепла, а тот развеялся от движения лошадиных копыт.
– Здорово получилось! – раздался голос Алона. Мальчик больше не шептал еле слышно, а впервые с момента въезда в лес заговорил в полный голос, словно им больше нечего было бояться.
– Откуда… – Тирта провела языком по нижней губе. – Откуда ты знал?
Это было колдовство, а сокольник всегда старался держаться от него подальше, избегал его, как она – проявлений Тьмы. Но сейчас он действовал, словно опытный колдун.
Алон вдруг вывернулся из рук девушки и спрыгнул на землю.
– Берегитесь! – зазвенел детский голос, но в нем звучала мужская настойчивость.
Тирта откинула плащ. Торгиан встал рядом с пони сокольника, и кобыла тоже прижалась к ним. Алон ухватился за жесткую гриву низкорослой лошадки и взлетел в седло. Сокол распахнул крылья и издал боевой клич.
Тирта достала из ножен свой истертый меч. Они выстроились для обороны – кони прижимались крупами друг к другу, а люди смотрели наружу, каждый на свой участок леса. Может, уничтожение этого предупреждения – или заклинания – вызвало прямую атаку?
Они вышли из-за странных камней – Тени, скользящие среди Теней. Ростом они уступали людям, но их сопровождало зловоние, присущее, насколько знала Тирта, созданиям Тьмы. Девушка видела, как горят обращенные на нее глаза. Однако похоже было, что, хоть эти существа и окружили троих путников, они не готовы были нападать в открытую. Вместо этого они принялись скользить вокруг, держась за пределами досягаемости стали.
У сокольника был дротикомет. Тирта не могла понять, почему он не пускает его в ход, почему не пристрелит хоть кого-то из этих существ. Не такие уж сложные это были цели, чтобы не попасть в кого-то, когда они скользили мимо него.
Ее меч для боя особо не годился, но девушка достала из ножен на поясе свой охотничий нож и вложила его в руку Алона. Другого запасного оружия у нее не было.
Слева от нее что-то сверкнуло. Это пылало оружие Силы – сокольник извлек его еще до появления этих ночных тварей. Насколько Тирта могла видеть, он больше ничего доставать не стал. Возможно, он стал полагаться на этот странный меч больше, чем на свое привычное оружие.
Косматые нападающие – если они действительно собрались напасть – не издавали ни звука, не считая шарканья ног при движении. Они держались прямо и имели четыре конечности, но явно не принадлежали к ее народу, да и вообще к людской расе. Одежды на них не было. В свете меча мелькали коренастые тела, густо поросшие такой жесткой шерстью или щетиной, что ее можно было принять за тонкие корни. На круглых головах не выделялось никаких заметных черт, не считая глаз – провалов с красным пламенем, – и сидели головы прямо на широких плечах. Верхние конечности были такими длинными, что когти почти касались земли, хоть существа и не наклонялись на бегу.
Круг, который они сплели, не был ровным: они придвигались поближе к Тирте и Алону и старались держаться подальше от сокольника. Возможно, он им казался более опасным противником. Тирта не могла понять, почему они не нападают. Она начала думать, что эти существа – лишь способ задержать их, а настоящая Сила владык этого леса еще себя не проявила.
Сокол снова издал клич. Косматые существа, очутившиеся в этот момент ближе других, отшатнулись. Похоже, этот звук нравился им не больше меча-ножа, разгорающегося все ярче.
Из-за камней появилось еще одно существо, такое же беззвучное и быстрое, как звероподобные твари, но не похожее на них. Он вышел вперед, и те, расступившись, пропустили его, а потом снова сомкнули круг.
Тирта внимательно рассмотрела его. Рост и пропорции тела пришельца были вполне человеческие; на нем была кольчуга, узкие брюки, сапоги и шлем. На беглый взгляд, он ничем не отличался от какого-нибудь бродяги из приграничья или, может, бандита половчее прочих, которому повезло с добычей.
Его шлем, в отличие от шлема сокольника, не скрывал лица, и шею неизвестного не прикрывала гладкая, как шелк, бармица двойного кольчужного плетения, защищающая в бою мужчин Эсткарпа.
Лицо с правильными, чеканными чертами вполне соответствовало человеку Древней расы, а вот глаза, устремленные на трех путников, трудно было назвать нормальными – они отливали красным, как и у подчиняющихся ему неуклюжих существ. Он был при мече и кинжале, но шел вперед с пустыми руками, и в полутьме его длинные пальцы казались странно бледными. На обтянутой кольчугой груди не было герба. Однако на гребне шлема было прикреплено искусно сработанное, но отвратительное на вид существо – не то змея с толстыми короткими ногами, не то искореженная ящерица. Глазами змее-ящерице служили драгоценные камни, улавливавшие свет и необычайно сильно его отражавшие.
Чужак молча рассматривал путников одного за другим. Когда этот ровный, оценивающий взгляд достиг Тирты, ей оказалось непросто сохранить присутствие духа. На нее словно накатило что-то, силясь ее опустошить, отнять все ее мысли, все, чем она была и чем ей предстояло стать, все ее деяния. Девушка воспротивилась и ощутила отголосок удивления – неизвестный словно бы не ожидал сопротивления.
Сокол закричал в третий раз. Неизвестный стоял между Тиртой и сокольником, и теперь он перенес внимание на мужчину. Что он встретит? Был ли сокольник внутренне вооружен, как она сама, или ему не хватало ее защиты? Но у сокольника было его оружие, а оно не избрало бы человека нестойкого.
Все так же безмолвно человек из леса шагнул влево и впился взглядом в Алона. Тирта развернулась в седле торгиана, чтобы проследить за происходящим. Лицо чужака осталось все таким же бесстрастным; на нем вообще не отражалось никаких чувств. В чужаке настолько не чувствовалось никаких эмоций, присущих живому, что он вполне мог быть одним из печально известных мертвецов, из которых составляли свои армии кольдеры. И тем не менее в нем ощущалась огромная сила, и существу, обитающему в оболочке человека, нельзя было верить – и, конечно, его стоило бояться.
Он бросил на мальчика лишь один долгий, испытующий взгляд, а потом снова переключился на Тирту и впервые заговорил:
– Добро пожаловать, госпожа, в тот край, что по праву принадлежит тебе.
Голос его оказался неожиданно мягким и любезным. Неизвестный словно приветствовал гостя на пороге усадьбы, держа поднос с хлебом, солью и водой для закрепления гостевых уз. Тирта обнаружила, что к ней вернулся дар речи, и порадовалась, что царящая здесь тишина нарушена.
– Я не претендую на эту землю, – сказала девушка. – Мой род ею не правил.
– Она принадлежала Ястребу, – возразил неизвестный. – Хотя последние годы были суровы к ней. И разве ты, – он коротким жестом указал на обнаженный меч в руках Тирты, – не носишь оружие Ястреба по праву крови?
То, что неизвестный знал об этом (но откуда? Вытянул из ее разума, когда она считала, что закрылась?), стало ударом для Тирты, но она была уверена, что не показала внешне, что ему удалось ее уязвить.
– Отсюда далеко до Ястребиного Утеса. Я не претендую на эту землю, хозяин леса. Если годы принесли с собой перемены – да будет так. Правь здесь сам, как пожелаешь.
К ее изумлению, незнакомец поклонился с изяществом прирожденного лорда.
– Ты милостива, госпожа, и щедра. – Но, если ей не померещилось, в его голосе проскользнула отчетливая насмешка. – Некоторые сказали бы, что отдать по доброй воле то, что не можешь удержать, – излишество. Но я думаю, это не о тебе. Ты ищешь Ястребиный Утес – но его ищут и другие. Я думаю, – красиво очерченные губы впервые за все время изогнулись, словно бы чужак улыбнулся, – забавно будет посмотреть, как ты разберешься с ними.
– Кто такие эти «они»? – вмешался в разговор сокольник.
Улыбка неизвестного сделалась чуточку шире. Он покачал головой.
– Какое доблестное содружество! – Теперь он насмехался уже не таясь, и это задело Тирту, хоть она давно уже приучила себя не требовать, чтобы ее поиск воспринимали всерьез. – Воистину доблестное! И кто знает, возможно, вы достаточно позабавите Великие Силы, чтобы они одарили вас в должный час неким преимуществом? Думаю, я отойду в сторону, раз уж ты, госпожа, была настолько великодушна, что дозволила мне править и дальше, и пускай эта игра завершится без меня. В ней, – он взглянул на Алона, и его улыбка на миг померкла, – могут быть определенные обстоятельства, не проявившие себя пока в открытую. Так что… – Он снова отвесил поклон девушке и взмахнул рукой. Косматые существа разомкнули круг, открывая дорогу Тирте, и девушка снова увидела прогалину в лесу и уходящую по ней дорогу. – Проезжайте, госпожа. И когда вы в полной мере вступите в наследство, вспомните, что согласились по собственной воле и заключили сделку…
– Нет! – оборвала его Тирта. – Мы не заключали соглашений, лесной господин. Никто из нас не давал клятву и не принимал ее. Я лишь сказала, что не желаю того, что считаешь своим ты. То, чего взыскую я, находится не здесь. Но ни ты мне не присягал, ни я тебе!
Чужак кивнул:
– Осторожно, да. Ты права, госпожа. Я признаю, что мы не связаны клятвой. Я никому не обязан службой и не стану являться к твоему трону.
– Да будет так, – с нажимом произнесла Тирта старинную формулу отрицания вассалитета.
Никаких договоров с Тьмой. Возможно, даже это соглашение с неизвестным было ошибкой. Но ведь правда: даже если весь Ястребиный Утес примет ее как владычицу, что вряд ли, она не желала править этим зловещим лесом.
– И все же. – Сокольник заставил своего пони шагнуть к незнакомцу. Он так и не убрал оружие Силы в ножны, и мужчина из леса почти непроизвольно вскинул руку, защищая глаза от сияния клинка. – Ты так и не ответил мне. С кем нам придется иметь дело? Кто они такие?
Лесной чужак пожал плечами:
– Тебе я не обязан отвечать, боец. Ты сам выбрал свой путь. Иди по нему или сойди с него – твое дело. А что ты на нем найдешь – не мое дело.
– И все же. – Детский голос Алона пробился сквозь враждебность мужчин: Тирта почти что видела ее – темнеющую, все более зловещую Тень. Ибо что-то в сокольнике откликалось чужаку: так меч взмывает навстречу другому мечу, когда прозвучал приказ: «К бою!» – Ты же уже кое-что поведал нам, так почему отказываешь в остальном?
Мальчик спокойно сидел на кобыле и смотрел на мужчину. А Тирта смотрела на них обоих. С каждым часом их совместного пути она все сильнее убеждалась, что в Алоне есть нечто превыше ее понимания, что он – не сын Древней расы, а нечто иное, и, быть может, куда более древнее и дольше связанное с Силой.
Лицо лесного жителя утратило непроницаемость. На нем проступил холодный гнев. Однако этот гнев пребывал в железной узде: он мог испепелить, но не мог вырваться.
– Еще ты тут!.. – Чужак понизил голос, и в сделавшейся невнятной речи почти послышалось шипение, как у чешуйчатых тварей. – Ты пока еще не повелеваешь Великими лордами! И не повелеваешь мной!
И с этими словами он повернулся и скрылся, словно унесся прочь от их взглядов одним лишь усилием воли. Косматые существа нырнули обратно в лесной мрак, и трое путников остались одни.
Ничего не говоря, Тирта послала торгиана следом за двумя пони, которые бок о бок зашагали по более широкой тропе, уходящей с прогалины. Она была встревожена куда сильнее, чем ей хотелось признавать, но пришлось взглянуть в лицо фактам: ее спутники – не те, кем кажутся на вид. Алона она сразу восприняла как загадку, ведь его появление в их компании было сопряжено с таким деянием Силы, равных которому она не знала. Однако сокольник, которого она втайне сбросила со счетов как сурового воителя, отягощенного, быть может, болью тела и разума, но столь закоснелого в своих воззрениях, что он не смог бы или не пожелал принять никакой иной жизни, кроме той, в которой был взращен, – действительно ли это был тот самый сокольник, который назвал свое имя и все же словно был расколот изнутри? Тот, кто стремился – отчего-то Тирта была уверена в этом – объединить два совершенно разных образа мыслей. Он владел оружием Силы и этой ночью использовал его как человек, посвященный как минимум в малые таинства. Однако же он цеплялся за роль простого воина и открыто выступил против лесного человека и потребовал ответа, как и подобало пустому щиту, исполняющему свой долг.
Конечно, она столкнулась со множеством загадок, и, возможно, двумя из них, способными в будущем породить сложности, была внутренняя суть ее спутников.
Но стоит ли ей расспрашивать их сейчас, когда нужно сперва самой честно ответить на собственные вопросы? Тирта больше не была уверена ни в себе, ни в том, что она может сделать или кем стать. Незыблемым оставалось лишь одно: она должна добраться до Ястребиного Утеса. Что же случится тогда? Сон никогда не вел ее дальше, чем та единственная комната где-то в развалинах, в которой должна быть спрятана шкатулка. У нее не было даже предположений, что же скрывает эта шкатулка и что ей потом делать с ее содержимым. И она была уверена, что лесной человек недаром насмехался над ней. Они вслепую ехали навстречу опасности, которая могла превосходить любую из таящихся в этом лесу.
Похоже было, что худшее из испытаний леса они уже прошли. Когда лесной лорд ушел, прихватив с собой свою свиту, и освободил им путь, это положило конец ее дурным предчувствиям и потребности постоянно прислушиваться, владевшими ею с того момента, как они вступили на эту заброшенную дорогу. Он отпустил их – чего ради? Чтобы посмотреть, как они столкнутся с куда худшими, на его взгляд, испытаниями, которые доставят ему извращенное удовольствие, – он сам это признал? Девушка не сомневалась: он был уверен, что в этом столкновении их ждет несомненное и окончательное поражение. Но когда она осознала это, к ней вернулось ее прежнее упрямство. И хотя Тирта понимала, что не может толком подготовиться ко встрече с тем, чего не знает, теперь она ехала выпрямившись и вскинув голову, так и продолжая держать меч в руке. Лес становился все реже, а густой кустарник свидетельствовал, что он скоро кончится, а за ним лежало утро – и Ястребиный Утес.

13

Солнце уже развернуло на востоке свои знамена, когда они выбрались из леса. Сокольник остановился перед последней завесой кустарника, отделяющей их от открытых просторов между лесом и Ястребиным Утесом. Замок – в точности как в видении Тирты – стоял посреди заброшенных полей, с которых уже много лет не собирали урожая, но сейчас, приветствуя весну, на них поднялась неровная чахлая зелень. В стенах крепости не видно было проломов, а вот подъемный мост оказался разрушен.
Сокольник спешился, и в тот же миг его крылатый разведчик взмыл в утреннее небо и ушел так высоко, что его черное тело превратилось в точку.
– Ну вот, моя госпожа, мы приехали. Это и есть твой Ястребиный Утес?
– Это – то место, что являлось мне в видениях и снах. – Тирта впервые упомянула их. Раз уж сокольник решил остаться с ней до конца, возможно, настало время быть откровенной с ним. Девушка кивком указала на мрачную крепость. У тех, кто возвел ее, должно быть, имелись веские основания полагать, что настанет время испытаний. – Там находится то, что я должна отыскать. Не знаю почему, но я обязана это сделать.
Сокольник устремил на нее испытующий взгляд сквозь прорези шлема. Но первым подал голос Алон.
– Там что-то поджидает нас. – Мальчик взглянул на крепость, и его пробрала дрожь.
Сокольник тут же переключился на него.
– Герик? – нетерпеливо спросил он, словно думал, что Алон не уступает остротой зрения его птице-разведчику и способен проникнуть взором даже сквозь покрытые копотью стены.
Алон снова вздрогнул. Тот самый ужас, который некогда загнал мальчика в укрытие, заставил уйти глубоко внутрь себя, готов был вот-вот снова коснуться его.
– Да, он, и еще тот Темный. Они ждут. И еще у них это… – Алон покачал головой и прижал ладонь ко лбу. – Не могу разглядеть… В голосе его промелькнул отголосок страха. – Не спрашивай.
– Закрой свой разум! – приказала Тирта.
Снова та же проблема, что и в ночном лесу. Любое использование Дара могло привлечь к ним нежелательное внимание. Она повернулась к сокольнику.
– Если там засада… – Она не стала продолжать. Сокольник кивнул.
– Да.
Он повел головой, осматривая открытую местность в поисках возможных укрытий. Потом указал влево, снова вскочил в седло и поехал в ту сторону, продолжая держаться под защитой леса. Тирта уже увидела его предполагаемую цель. По полям протекала питавшая их влагой река – один ее рукав был отведен в ров для защиты Ястребиного Утеса, – и неподалеку от того места, где они вышли из леса, через реку был переброшен мост, ныне разрушенный. С их стороны рядом с мостом стояло небольшое, тоже разрушенное здание. Тирте вспомнилось, что в далеком прошлом в Эсткарпе возводили святилища неведомым, давно позабытым Силам.
В обрушенных стенах небольшого здания определенно не ощущалось никакого Зла. Оно было построено не из тех мерзких серовато-белых камней, что стояли в лесу. Тирте очень хотелось прикоснуться к развалинам мыслью, но она знала, что не решится на это. Сокольник указал острием меча-кинжала на это возможное укрытие, посматривая то на развалины, то на рукоять оружия. Видимо, мужчина стал полагаться на его умение определять присутствие Зла. Однако навершие осталось непрозрачным и тусклым.
На их счастье, здесь река делала петлю на север, так что разрушенное святилище находилось не слишком далеко от их нынешнего укрытия. Река текла с востока, и Тирта задумалась, где же находится ее исток. Небо на востоке пересекала тусклая синеватая полоса гор, и над ними уже поднялось солнце. За барьером гор лежал Эскор. Река, рожденная в этих горах или даже протекавшая через них, – что она могла вынести с этой дикой, исполненной Силы земли?
Почему в те давние времена ее родня поселилась так близко к границе? Быть может, их связи с востоком были сильнее, чем у тех, кто поселился на западе и намеренно выбросил из головы всякую память об Эскоре? Девушка достаточно хорошо знала официальную историю Карстена, гласившую, что Древняя раса заселила эти земли и жила здесь в мире и покое до тех пор, пока с юга не явились захватчики, представители более молодой расы, не имевшей никаких родственных связей с ее народом, и вынудили ее предков отступить подальше, вглубь герцогства, не смешивая кровь с чужаками. И поскольку люди Древней расы всегда были немногочисленны и держались обособленно, их оставили в покое – до тех самых пор, пока Ивиан с кольдерами не довели страну до кровавого безумия и не натравили на ее родню. Возможно, Ястребиный утес был одной из первых крепостей Карстена, а его лорды поддерживали связь с Эскором, их древней родиной?
Но тут Тирта, вздрогнув, прервала размышления: Алон пустил кобылу рысью, проскочил мимо сокольника и, добравшись до края кустарника, соскользнул с седла и приземлился на четвереньки в ломкую прошлогоднюю траву. А потом он по-пластунски пополз через поле к груде камней, отмечающей край разрушенного моста. Мгновение спустя до Тирты дошло.
Если выехать на поле в открытую, их наверняка заметят с Ястребиного Утеса. Не может быть, чтобы там не выставили часовых. Воин Ветра сейчас был в небе, но как знать, не обладают ли те, кто внутри, столь же острым зрением, и не видят ли так же далеко?
Лошадей можно привязать здесь – травы им хватит. Тирта спешилась, распрягла торгиана и повесила почти опустевшие седельные сумки на плечо; сокольник, как она заметила, сделал то же самое.
Привязав лошадей – сокольник проверил, надежно ли получилось, – они поползли к Алону; мальчик уже сидел на корточках, спрятавшись за грудой камней, и смотрел на крепость. Защита была неважная – маленькая постройка давно лишилась крыши, – но они хотя бы устроились в наилучшем из имеющихся вокруг укрытий.
Тирта внимательно рассмотрела руины крепости, но не заметила ни малейшего движения. Она почти ожидала очередного нападения той хладной Силы, что обрушилась на нее в видении. Хотя, возможно, эта Сила только в видениях и нападает, а теперь на нее нападет кто-то во плоти. Она слишком мало знала и могла лишь строить предположения о том, что же ждет их впереди.
С того момента, как они присоединились к Алону, мальчик не шевелился и не смотрел по сторонам. Он застыл, словно снова погрузился в кататоническое состояние, в котором они его нашли, только в невидимость не соскользнул. Тирта осторожно приблизилась к нему и решилась обнять ребенка за худенькие плечи. Безмолвная бдительность мальчика беспокоила ее.
– Что ты видишь? – спросила она, решив нарушить эту ненормальную сосредоточенность.
– Я вижу… – Алон покачал головой. – Не вижу, госпожа, чувствую – вот здесь! – Он поднял маленькую грязную руку и ткнул большим пальцем себе в переносицу. – Тревога, гнев – кто-то очень зол! И не будь он так зол, он искал бы нас. Но сейчас он думает лишь о том, что питает его гнев. Он… – Мальчик наконец оторвал долгий, пристальный взгляд от крепости, и, немного повернув голову, посмотрел на Тирту. – Он причиняет боль кому-то другому, хочет узнать какую-то тайну, а тот, другой, ее не знает. Ай!.. – Внезапно мальчик зажал уши, словно спасаясь от ужасных звуков, неслышимых для его спутников. На застывшем лице смешались страх и боль. – То, что он делает, – Зло! Зло!
Сокольник поднял здоровую руку и нежно – Тирте и в голову не пришло бы, что человек его народа способен на такое, – коснулся тонкой мальчишеской шеи и ласково погладил, словно успокаивал испуганное животное.
Мальчик вывернулся из-под руки Тирты и бросился в объятия мужчины, спрятав лицо в потрепанном плаще, прикрывающем обтянутую кольчугой грудь сокольника.
– Маленький брат… – Тирте не верилось, что он способен говорить таким тоном. – Разорви эту связь, и поскорее! Да, это Зло, но тебя оно не коснулось.
Алон поднял голову. Глаза его были закрыты; из-под век текли слезы, прокладывая дорожки сквозь пыль и въевшуюся грязь на худых щеках.
– Коснулось, коснулось! – Он стиснул кулаки и, перестав цепляться за сокольника, заколотил его по груди. – Когда Зло бьет по Свету, больно всем!
– Верно, – согласился сокольник. – Но не следует тратить силы бездумно. Зло рядом, и нам, несомненно, рано или поздно придется столкнуться с ним. Не позволяй ему заранее тебя ослабить, маленький брат. Твоя внутренняя Сила готова к бою, но нельзя расходовать ее впустую.
Алон посмотрел на лицо, наполовину скрытое шлемом, и вытер глаза.
– Ты прав, – медленно проговорил он. И снова в его голосе проскользнули странно взрослые нотки. – Силу надлежит беречь до того времени, когда в ней будет наибольшая нужда. Я… я не буду. – Он замолчал, словно бы дав обещание себе самому. А потом отодвинулся от сокольника и посмотрел на Тирту. – Они не думают про нас. Я думаю, они уверены, что мы не сумеем пробиться через лес. И верят, что сейчас им ничего не грозит.
– Они и вправду поразительно небрежны, – заметил сокольник. – Почему не видать часовых? И если они ожидали, что лес нас остановит, почему мы так легко его преодолели?
– Возможно, благодаря тому, что ты несешь. – Тирта указала на оружие у него на поясе, снова убранное в не вполне подходящие для него ножны.
– А возможно, – голос мужчины сделался чуть резче, – благодаря тому, что ты заключила договор с этим лесным бегуном.
Тут Тирта разозлилась, как не злилась уже давно.
– Я не заключала никаких договоров. Я пришла сюда не затем, чтобы объявить о своей власти. Если он желает править этим зловещим лесом – пускай подавится им! Ты слышал – я отказалась от власти над лесом! Кроме того, судя по его словам, он особо не связан с опередившим нас отрядом. Думаю, он бы лишь порадовался, если бы мы прикончили друг друга без его вмешательства.
– Да, безопасный и надежный план для него, – сухо согласился сокольник. – Что ж, раз нас не ждут, нам пора двигаться. Через голые поля, ползком по обломкам моста и вброд через ров.
Тирте этот вариант казался полнейшим безумием. «Через голые поля, переползая через остатки моста, переходя вброд через ров». – Тирта прикинула, насколько глупо это было. Вставшая перед ними проблема казалась ей почти непреодолимым препятствием.
– Возможно, не среди бела дня, – уступил сокольник. – Надо дождаться ночи. Нам все равно нужно отдохнуть, а потом уже приступать к действиям. Алон, – обратился он к мальчику, – воин Ветра может рассказать лишь о том, что он видит. Сможешь ли ты нас предупредить, если кто-то попытается исподтишка нас отыскать?
Мальчик ответил не сразу. Он не смотрел теперь на взрослых спутников – лишь на свои грязные руки, сцепленные на коленях. Он казался таким маленьким, таким юным, что Тирте захотелось запротестовать. Возможно, у него было больше Таланта и Силы, чем у многих Мудрых, но эта Сила завела его слишком далеко, и мальчик мог снова ускользнуть в инобытие. И возможно, во второй раз им не удастся вывести его обратно.
Наконец Алон поднял голову и, так и не глядя на них, негромко ответил:
– Я не смею и дальше глядеть на них, на то, что они делают. Я не… не могу! Но если они станут искать нас при помощи какого-то чародейства, это я узнаю – точно узнаю!
– Большего мы и не просим. И мы тоже будем начеку. Ты, маленький брат, и ты, госпожа, отдыхайте первыми. Я же дождусь воина Ветра – ведь он сможет поведать об увиденном лишь мне.
Тирта поделилась плащом с мальчиком, и они улеглись вместе: ее голова – на седельных сумках, его – у нее на плече. Она изо всех сил думала о том, что ей нельзя спать, ведь даже сны могут насторожить того, кто ныне правит Ястребиным Утесом.
Девушка очнулась от сна, – точнее, она какое-то время дремала, часто просыпаясь, а вот Алон, похоже, глубоко погрузился в сон. Плечо Тирты затекло под тяжестью его головы. Тихий звук, побеспокоивший ее, раздался снова. Это сокольник и его птица, сблизив головы, обменивались клекотом. Потом птица утихла и примостилась на одном из камней, явно решив, что ее дежурство окончено. Человек же снял шлем и вытер лоб тыльной стороной руки, на ней осталась полоса каменной пыли. Похоже, сокольник почувствовал, что на него смотрят: он быстро повернулся, и их взгляды встретились.
Тирта осторожно отодвинулась от Алона. Мальчик вздохнул, перевернулся набок и свернулся клубочком. Тирта укрыла его плащом, а сама перебралась поближе к мужчине.
– Ну что?
– Не особо хорошо. Крыша вон там разворочена, так что воин Ветра смог увидеть куда больше, чем мы надеялись. Этот отряд, за которым мы ехали, – он там. Но они встретились с еще одним отрядом, который привез с собой пленника. Мальчик, – сокольник взглянул на Алона и тут же отвел глаза, – был прав. Они отвратительно обошлись с этим пленником. Возможно, думали, что именно его они искали.
Тирта прикусила нижнюю губу. Сокольнику не требовалось ничего добавлять. Она не раз видела и слышала, как разбойники обращаются с людьми, когда хотят позабавиться или вытянуть какие-то сведения для своих целей. Ферма, на которой побывал Герик, свидетельствовала, на что этот тип способен. Но в словах сокольника явно крылось что-то еще.
– Тот, кого они искали, – повторила девушка. – Ты полагаешь, они поджидали меня?
– Тебя или еще кого-то из рода Ястреба. Был еще тот погибший, и человек, которого упоминал Алон, – ну тот, с кольцом лорда. Ты еще сказала, что он полукровка. Почему вас всех влечет сюда?
А действительно, почему? Тирта задумалась. В гордыне своей она верила, что призвали лишь ее одну. Но оказалось, что могут быть и другие призванные. Если гис достаточно силен, откликнется даже полукровка. Возможно, кто-то или что-то действительно призвало всех, в ком было достаточно крови Ястреба, способной отозваться, и всеми ими двигало одно и то же повеление. Если так, то этот Герик сейчас забавляется с ее родственником, и на нее ляжет долг крови.
– Да, – тихо проговорила девушка. – Хоть я и верила, что я – последняя истинная наследница рода, все же такое возможно.
– Что тебе известно об этой груде камней? – Сокольник кивком указал на руины крепости.
– Я отчасти видела ее во снах. – Ну вот, настало время полностью открыться перед ним. – Большой зал и тайное помещение за ним. Там спрятано или было спрятано то, что я ищу. Я не знаю, что ищу. – Несколько дней назад Тирта не поверила бы, что способна на такую откровенность. – Знаю лишь, что это необходимо найти. Таков возложенный на меня гис.
– Негусто, – спокойно отозвался сокольник. – А еще что-нибудь знаешь – про двери или про то, как в них войти?
Тирте пришлось покачать головой, возмущаясь тем, что она, должно быть, глупо сейчас выглядит в глазах сокольника. Ну почему сны не дали ей больше? Собственное неведение показалось девушке настолько сокрушительным, что ее снова коснулась душевная Тьма, уже нанесшая удар в пути.
– У тебя есть та вещь, которую ты нашла у мертвеца.
Тирта вздрогнула и непроизвольно потянулась к поясной сумке. Она совсем позабыла про этот исписанный клочок кожи и теперь поспешно выхватила его, разложила на ближайшей плоской поверхности и разгладила.
Они вместе склонились над рисунком – но линии по-прежнему не имели никакого смысла. Если в нем и крылся какой-то секрет, Тирте не удавалось совместить его с разрушенной крепостью. Здесь не было ни указаний на стену или проход, ни хоть какого-то ориентира.
– Может, какой-то ритуал, – наконец проговорила Тирта. Сокольник не стал оспаривать ее предположение.
– Однако же это было важно для умершего.
– Возможно, тайна умерла вместе с ним.
Тирта свернула рисунок и убрала обратно в футляр. Нет, легкий путь им не светит. Успех их затеи зависит исключительно от их сил и ума. Девушка спрятала футляр в поясную сумку.
– Воин Ветра смотрит другими глазами, – задумчиво произнес сокольник. – Он из старого рода, куда умнее прочих из его рассеявшегося народа, иначе он не пришел бы ко мне. Но его никогда не обучали для боя, и он не сможет сообщить нам ничего такого, что указало бы на возможные слабые места в их обороне.
– Раз уж он вернулся, – сказала Тирта, – может, ты отдохнешь, а я покараулю? Не можешь же ты постоянно выполнять обязанности часового в одиночку.
Сокольник не стал спорить. Тирта отлично знала, что такие люди, как он, никогда не жалуются, но все же его тело было телом человека, и девушка догадывалась, что он нуждается во сне и даже хочет его, чтобы лучше приготовиться к тому, что ждет их впереди. Когда он улегся, сняв шлем и завернувшись в потрепанный плащ, Тирта выбрала место, откуда удобно было наблюдать за Ястребиным Утесом; ей очень хотелось использовать транс и разведать обстановку, но она слишком хорошо понимала, что подобная глупость может стать роковой.
Солнце пригревало. Тирта немного расстегнула куртку. Над рекой дул ветерок, а постоянное журчание воды могло оказаться убаюкивающим. Тирта выпрямилась и принялась составлять план. Время от времени ее внимание привлекала вода, бурлящая у опор моста. Там, куда попадали камни разрушенного пролета, скапливался принесенный течением мусор. Должно быть, не так давно, во время весенних бурь, вода поднималась выше, и разбушевавшаяся река подмывала берега, выворачивая кусты и небольшие деревья. Но и сейчас течение оставалось достаточно сильным, чтобы выдергивать подобный мусор, зацепившийся за сломанные опоры, и нести его прочь. Тирта присмотрелась к реке повнимательнее. Видимо, с течением придется считаться.
За мостом река делала поворот; вокруг выходящих на поверхность камней пенилась вода и тоже скапливался мусор. Дальше по течению кусты на берегах все еще стояли наполовину в воде. И почти на пределе ее видимости располагался канал, по которому отводили воду в крепостной ров.
Раз уж тут был такой напор воды, в этот канал явно должны были выводить стоки из крепости. Прямо на глазах у Тирты, наблюдавшей за бурной водой, течение то и дело выдергивало отдельные обломки, застрявшие среди камней, и начинало кружить их, подбрасывать или колыхать. Возможно, это им пригодится…
К тому моменту, как наступили сумерки и она разбудила сокольника, – а Алона трогать не стала, пусть спит, – у нее сложился план, сомнительный и рискованный, но разве вся их затея не была рискованной? Сокольник выслушал ее предложение и, к некоторому ее удивлению и вящей гордости, согласился.
– Войти под камнями… – Он внимательно осмотрел место действия, которое Тирта изучала всю вторую половину дня. – Да, это возможно. И похоже, это единственный способ пробраться туда незаметно. Замаскировавшись по возможности под мусор.
– Ты умеешь плавать?
Тирта знала, что, хоть ее саму и не назовешь повелительницей вод, она вполне может справиться, прячась за плывущими ветками.
– Мы служили матросами на сулькарских кораблях, – ответил сокольник. – А эти воины берут на борт лишь того, кто способен позаботиться о себе среди ветра и волн. Лошадей придется оставить здесь. Пытаться протащить их по воде… ну нет.
– Фалгон пойдет. – Неожиданно раздавшийся голос Алона заставил их вздрогнуть. Они дружно обернулись и посмотрели на мальчика.
– Фалгон? – переспросила Тирта.
– Вы зовете его торгианом. Он привязался ко мне, – просто ответил Алон. – А если пойдет он, пойдут и пони, потому что он силен и они последуют за вожаком.
Тирта не удивилась. Торгианы славились тем, что сами выбирают хозяина и служат ему до смерти.
– Это может не сработать, – предупредила она. – Мы ищем способ пробраться в крепость, возможно, через сток, через какой-нибудь тесный проход, куда лошади не смогут за нами последовать.
– Да, – согласился Алон. – Но он подождет поблизости, и пони вместе с ним. Они нам понадобятся потом, попозже.
– И ты подождешь с ними, – обрадовалась Тирта.
Ей не хотелось брать с собой Алона туда, где их может ждать ловушка. Он еще совсем дитя. Нет уж, пускай остается с лошадьми. Ей так будет намного спокойнее.
– Нет, я вам понадоблюсь. – Он произнес это так властно и убедительно, что все возражения Тирты заглохли.
И потому, когда они в сумерках спустились к каменистому участку реки, Алон, как и три лошади, шел с ними. Они примостились у кромки воды и торопливо, насколько это позволяла темнота, соорудили из обломков узкие плоты и погрузили на них бо́льшую часть вещей, в том числе и одежду. Когда они вошли в воду, такую холодную, что все невольно ахнули, сокол взлетел и направился к главной башне руин. После нескольких шагов вброд они легли грудью на плоты и, подгребая ногами, чтобы плыть прямо, доверились мощному течению.
Так они добрались до начала рва. Вход почти перекрыли обрушившиеся камни, но путники перебрались через завал. Очутившись на другой стороне, сокольник проверил глубину рва, подступавшего к самым стенам. Оказалось, что воды здесь всего по колено, она застоялась и воняет. Они поспешно оделись. Алон встал и возложил руки на голову торгиана, а потом отпустил коня, и тот принялся взбираться на ближайший берег, а следом за ним и пони. И не успела Тирта отослать Алона с ними, как лошади были уже далеко. К счастью, ночь выдалась темная, начал накрапывать дождь, а животные, почти по-человечески умные, старались двигаться как можно тише.
В высоком здании не видно было света, и они пока не видели там никаких признаков жизни. Поверили ли те, кто занимал сейчас крепость, что захваченный ими пленник – именно тот, кого они ждали? Тирте отсутствие часовых казалось подозрительным, но им не оставалось ничего иного, кроме как продолжать начатое. Они двинулись вдоль стены, разыскивая вход в крепость со стороны рва; сокольник шел первым.
Высящиеся стены подавляли, а от зловония Тирту затошнило, хоть она и ела сегодня всего раз, да и то немного. Судя по всему, они обошли заброшенное здание, и Тирта изо всех сил сдерживалась, чтобы не попробовать прощупать, что там, наверху. Она увидела, как темная тень – сокольник – остановилась, уперлась обеими руками в покрытую илом стену и запрокинула голову. Тирта тоже посмотрела вверх.
Там, прямо над ними, располагалось то, что они искали, – круглое отверстие. Алон прижался к мужчине.
– Подними меня, я посмотрю!
Сокольник подхватил мальчика за пояс и поставил себе на плечи; плечи Алона оказались выше нижнего края отверстия. Алон протянул руки. Напрягая зрение, Тирта видела, как он что-то ощупывает.

14

Алон одной рукой взялся за край отверстия, а другой что-то толкнул. Тирта услышала скрежет и встревожилась, как бы звук не разнесся дальше. Ясно было, что Алон пытается что-то вытащить из темного проема. Сокольник плотнее прижался к скользкой стене. Сверху снова послышался резкий, отрывистый звук. Алон бросил вниз какой-то темный прут, и Тирта поспешно подхватила его.
Это оказался металлический стержень, зловонный и оставляющий на руках хлопья ржавчины. Девушка позволила ему соскользнуть в ил у ее ног, где его беззвучно поглотила вода. Алон снова принялся за работу, и в скором времени вырвал второй прут и бросил вниз, и тот точно так же исчез в воде.
Вполне могло оказаться, что они пытаются пробраться в совершенно пустое здание, но сам тот факт, что они ничего не слышали и не видели никаких часовых, сильно беспокоил Тирту. Те, кто засел внутри, могли просто знать, что ничего не подозревающая добыча и так приближается к ним и нужно лишь подождать. Но что ей со спутниками еще оставалось делать?
Алон выломал третий прут, соскочил со своего насеста и еле слышно прошептал:
– Проход теперь открыт, и я там пошарил. Грязно, но пройти можно. На стене даже есть скобы, чтоб хвататься. Возможно, местный лорд когда-то соорудил это как путь побега на случай тяжелых времен.
– Вполне возможно, – побормотал сокольник.
Тирта тоже могла понять подобную логику. Если бы обвалившаяся стена не отгородила наполовину ров от реки и если бы вода поднималась до старых отметин, которые они нащупывали по пути, это отверстие сейчас находилось бы под водой, надежно спрятанное. Решительный или отчаявшийся обитатель крепости вполне мог бы им воспользоваться. Однако она смотрела на этот вход без особой благосклонности. Отверстие было узким. Хорошо, что в последнее время у них было туговато с едой и что она всегда была худой, и даже округлости почти не выступали из-под куртки и легинсов. Тирта задумалась, протиснется ли в это отверстие сокольник, но он, как и все его соплеменники, был жилистым, но не массивным.
– Я пойду первой, – решительно заявила Тирта. – Но как ты туда заберешься? – Она посмотрела на сокольника. Он может подсадить ее, как Алона, но кто подсадит его самого?
– Что-нибудь придумаю.
Мужчина произнес это так уверенно, что Тирта поняла: он не сомневается в своих силах. Он подхватил ее под мышки и поднял, прижимая к стене, и вскоре она ухватилась за край водостока. Одна рука проехалась по дырке в стене, из которой Алон выворотил прут. Девушка лихорадочно шарила внутри в поисках тех скоб, о которых говорил Алон. Потом рука глубоко погрузилась в вонючую корку грязи и зацепила какую-то петлю. Секунду спустя Тирта отыскала на противоположной стене ее двойника.
Сейчас Тирта была благодарна своей тяжелой работе на полях. То, чему она научилась на фермах Эсткарпа, сделало ее сильной. Не будь у нее за плечами тех лет тяжелой физической работы, она ни за что бы не сумела подняться по этой потайной лестнице, где она чуть не задыхалась от вони, а одежда и волосы промокли и пропитались грязью. Плащ Тирта оставила привязанным к седлу, и теперь радовалась этому, ведь его полы просто не позволили бы ей тут пройти. Как бы то ни было, она ощущала, как камень скребет по ее кожаной одежде и время от времени оставляет болезненные ссадины на теле.
К счастью, проход шел не по вертикали, а наклонно. И очутившись внутри, Тирта обнаружила, что без труда нащупывает каждую следующую скобу и ей куда легче продвигаться вперед, чем можно было подумать, хоть она и двигалась со скоростью червяка. Она задыхалась от омерзительной вони засохшей грязи, и оставалось лишь надеяться, что до выхода недалеко.
В темноте она могла двигаться лишь на ощупь. Плюс к этому вонь становилась все сильнее, хотя водостоком уже много лет не пользовались. В конце концов ее рука врезалась в какую-то преграду, и у Тирты вырвался возглас разочарования. Ухватившись одной рукой за скобу, она принялась второй скрести возникшее препятствие. Похоже, здесь сток делал резкий поворот.
Длинный склон, по которому она поднималась с таким трудом, заканчивался прямоугольным пространством. Наверху, похоже, не было ничего, кроме сплошной крыши. Но Тирта отказалась поддаваться панике. Она принялась обшаривать препятствие сперва одной рукой, потом другой. Третья попытка завершилась успехом. Девушка содрала пласт засохшей грязи и нащупала выемку, явно вырезанную под захват.
Сперва она изо всех сил потянула вниз, но безрезультатно. Неужели придется поверить, что, даже если когда-то здесь и был проход, теперь пройти невозможно? Приступ отчаяния заставил ее толкнуть преграду от себя. Раздался скрежет. Воодушевившись, Тирта поменяла руки и снова толкнула изо всех сил. Толкать из такого неудобного положения было тяжело, но она упрямо повторяла попытки. Наконец преграда подалась и сдвинулась с громким скрежетом, от которого сердце девушки забилось учащенно. На мгновение она застыла, вцепившись одной рукой в сдвинувшуюся панель, другая рука болталась в пустоте. Потом она все же сумела ухватиться за край и подтянуться, хотя казалось, что на этот рывок ушли последние силы. Голова и плечи девушки оказались в помещении с чистым воздухом; она перевалилась через край каменной скамьи и шлепнулась на пол узкого помещения, расположенного непосредственно в стене.
На нее обрушился поток прохладного ночного воздуха, и Тирта, повернувшись, оказалась лицом к трещине, через которую дул желанный ветерок. Должно быть, это был верхний этаж основных жилых помещений; когда-то здесь располагались покои семьи хозяина замка. Тирта кое-как встала и попыталась осмотреться. Спотыкаясь, она выбралась в узкий коридор, сломав по пути остатки какой-то обгоревшей деревянной вещи. В дальнем конце коридора виднелся слабый свет, пробивающийся откуда-то снизу. Завидев его, девушка тут же присела, пытаясь успокоить дыхание, как будто шум воздуха, врывающегося в ее легкие, мог выдать ее тому, кто бодрствовал сейчас при этом свете.
Судя по звукам из помещения в стене, Алон тоже добрался сюда. Мальчик подошел и схватил Тирту за плечо. Они так и застыли, прижавшись к стене и сосредоточившись на дальнем конце коридора, пока к ним не присоединился сокольник. С ним пришел свет, тусклый, но все же заметный. Навершие оружия Силы пробудилось.
И снова Тирта оставила их вдвоем и скользнула вдоль стены. По правую руку от нее открывались зияющие провалы – бывшие входы в комнаты, отмеченные обгоревшими останками дверей, – но это было не важно. Ей нужно было добраться до главного зала. Лишь оттуда она могла сделать последние шаги для решения своей задачи. И конечно же, именно там находятся их враги.
Коридор привел ее к лестнице, обвивающей центральную колонну; узкие каменные ступени круто уходили вниз. В стене этой устрашающей спирали был вырезан желобок – возможно, на замену поручням.
У подножия лестницы в нише горела лампа – каменная чаша с фитилем, продетым сквозь отверстие в съемной крышке. Горела она довольно тускло, но сам тот факт, что кто-то счел нужным освещать эту лестницу, служил предостережением, и Тирта предпочла прислушаться к нему. Остановившись возле похожего на колодец спуска, девушка заколебалась. Спускаться тут можно лишь по одному, и если внизу подкарауливает спрятавшийся часовой…
Тут она услышала шорох и оглянулась. И увидела в потустороннем свете оружия сокольника, что сопровождающая его птица снова восседает на его плече. Сокол вытянул голову и тоже посмотрел вниз.
Эта лампа беспокоила Тирту. Все то время, что они находились здесь, в крепости стояла тишина. Конечно, стены толстые, но бо́льшую часть обстановки явно уничтожил огонь, так что звуки должны разноситься далеко. По ее мнению, такая тишина могла означать лишь одно: несмотря на заверения Алона, их троицу не просто ждали, но и приготовили для них ловушку. Девушка отступила от края лестницы, но потом подумала: а вдруг именно на это они и рассчитывали – что лампа внизу заставит их искать другую дорогу?
Тут кто-то схватил ее за руку, изрядно напугав, и потянул вниз – так, что она оказалась вровень с мальчиком.
– Он… он здесь!.. – Голос Алона был полон страха.
Он вцепился в руку Тирты с неистовой силой, прижимая ее к обгоревшей стене. Если он сейчас снова выпадет из реальности… Охвативший его ужас достиг таких пределов, что пробудил панику и в Тирте. Самим своим прикосновением он подпитывал ее страх. Она перехватила мальчика и попыталась вытеснить страх из собственного разума и поддержать Алона своей силой духа.
Видимо, их тревога каким-то образом передалась сокольнику – возможно, через птицу, – потому что он встал между ними. Тусклое свечение меча озарило женщину и мальчика одновременно; навершие пульсировало светом, который одновременно и предостерегал против ширящейся Тьмы, и нес в себе утешение.
Алон непроизвольно содрогнулся, и эта дрожь передалась Тирте. Она видела его лицо – обращенное к ней неясное пятно. Потом его озарил свет. Мальчик крепко зажмурился, а рот был искривлен, словно в беззвучном крике. Однако, как только неяркое сияние самоцвета коснулось его, это выражение безумного ужаса отступило, и Тирта тоже почувствовала, как внутри у нее поднимается тепло.
Их враги, обосновавшиеся на Ястребином Утесе, обладали разнообразным оружием, и, возможно, самое сильное их оружие нельзя было ни увидеть, ни услышать. И раз уж они втроем пробрались сюда, нужно было действовать, потому что если они и дальше будут лишь прятаться, то откроют двери иной, более смертоносной атаке.
Если бы она подготовилась получше! Эти сны – теперь они казались ей скорее обманчивыми, чем полезными. Должен был существовать какой-то путь через эту разрушенную цитадель, но она могла лишь продвигаться наугад и надеяться, и, быть может, потерпеть поражение.
Нет! То коварное существо, атакующее разум и эмоции, наслало на нее один страх, а на Алона другой. А сокольник? Как оно попытается добраться до него? Тирте все сильнее казалось, что засевшей здесь со своими прислужниками твари действительно нужно добраться до них окольными путями, что физической атаки она избегает. Но почему? Из-за меча? Да, вполне возможно, что дело могло быть в оружии Силы, окружившем их своим неярким светом. Возможно, благодаря тому, что меч сам дался сокольнику в руки, тот был теперь из них троих лучше всего вооружен.
Она придвинулась ближе к мужчине, так, что их плечи соприкоснулись, и снова услышала шорох крыльев.
– Я должна добраться до главного зала, – прошептала Тирта, стараясь говорить как можно тише. – Я знаю дорогу лишь оттуда.
Сокольник ответил не сразу, но и не отстранился, хотя Тирта предполагала, что именно это он и сделает. Возможно, он сейчас пытался успокоить ее, как она сама успокаивала Алона. Но когда она подумала об этом, в ней на этот раз не вспыхнуло возмущение. Они трое вовлечены в общее дело, одно на всех, и должны полагаться друг на друга до самого конца.
И снова зашуршали перья. В тусклом свете Тирта увидела, что сокол распахнул крылья и покачивает головой, вытянув шею, – но указывает не в сторону лестницы, от которой они отошли, а в другой конец коридора. Сокольник развернулся в ту сторону; меч он перебросил в металлическую лапу, одним движением извлек дротикомет – и, как обычно, первым двинулся вперед. Он шел осторожной походкой разведчика, и Тирта изо всех сил пыталась подражать ему, увлекая Алона за собой. Отблеск могущественного самоцвета, похоже, подействовал на Алона успокаивающе: хоть мальчик и вцепился в пояс Тирты, словно в якорь, глаза он открыл и шагал рядом с ней вслед за мужчиной.
Перед ними предстала еще одна разрушенная лестница. Ее центральный столб был каменным, но некогда его обшили деревом, и оно, как и панели на окружавших лестницу стенах, сгорело. Спускаться здесь было опасно. Зато лампы внизу не было, а судя по крыше высоко над их головами, этот коридор находился на одном уровне с каким-то внушительным помещением.
Сокол взмыл в это открытое, почти невидимое для них пространство. А сокольник начал спускаться по лестнице – осторожно, по одной ступеньке; голова в шлеме медленно поворачивалась из стороны в сторону, как будто он пытался возместить слухом то, чего не мог разглядеть. Свет, исходящий от меча, не стал сильнее и вообще никак не изменился. Как ни странно, но похоже было, что когда Тирта с Алоном тоже двинулись вниз, держась в двух ступеньках от сокольника, мальчик полностью избавился от страха. Казалось, будто глаза на маленьком лице распахнуты больше обычного, словно он мог что-то разглядеть в темноте.
Так они добрались до просторного помещения у подножия разрушенной лестницы. И Тирта впервые поверила, что выбрала нужный путь. Она повернула влево, увлекая за собой Алона, который так и продолжал держаться за нее, и сокольник подчинился ее выбору. Несмотря на темноту, которую рассеивал лишь слабый свет самоцвета, девушка догадалась, что́ открылось перед ней, как будто снова очутилась во сне.
Это действительно был главный зал. Тирту охватило волнение, которого не мог коснуться страх. Она добралась сюда, и Сила, влекущая ее, окрепла и завладела ею. И, перестав таиться, девушка уверенно зашагала вперед.
Перед ними предстал помост, где некогда стояли троны. Тирта не могла их видеть: несомненно, троны поглотил огонь, либо их разрубили на куски те, кто захватил крепость. Теперь нужно повернуть сюда, за ширму…
Тирта была настолько уверена, что ширма по-прежнему там, что вытянула руку, чтобы не натолкнуться на нее. Но перед ней была лишь стена. Сокольник, словно предугадав ее просьбу, поднял меч повыше и протянул вперед. То, что она искала, находилось за этой преградой – Тирта была уверена в этом. Девушка почти что грубо отпустила руку Алона, подбежала к стене и принялась ощупывать ее грязными руками. Ее пальцы оставляли следы в пыли и пепле, но на этот раз ей не повезло. Ей не удавалось отыскать никакой опоры, которая помогла бы преодолеть преграду, как с той заслонкой в стоке.
Но оно здесь! Она знала это! Тирта попыталась обуздать нетерпение. Девушка закрыла глаза. Быть может, это самый опасный из возможных шагов, но она должна отворить ворота памяти сну, повелевать им, как в прошлом он повелевал ею. Только так она сумеет прийти к тому, что должна взять в руки.
Главный зал – фрагмент за фрагментом она извлекала его из окружающей пустоты и разрухи. Вот здесь сидел лорд, а здесь – его леди, и на столе между ними стояла шкатулка. Потом прозвучал сигнал тревоги. Чем больше фрагментов вытягивала Тирта, тем отчетливее становилась картина. Она ощущала других людей, которых не видела ясно в своих снах, ощущала захлестнувшие их чувства, страх, возбуждение, решимость, испуг, но прежде всего – вспышку мужества, подобную пылающему факелу посреди непроглядного мрака.
Леди… Сама того не осознавая, Тирта вскинула руки, словно бы бережно держа что-то невидимое на уровне сердца. За ширмой – теперь за стеной – стена, некогда обшитая резными деревянными панелями искусной работы, раскрашенными и позолоченными. Но стена не имела особого значения. Тирта не стала тянуть руки к ней. Вместо этого протянула ногу в изношенном сапоге и решительно поставила ее на мозаичный пол, покрытый странными угловатыми изображениями. И так она, повинуясь инстинкту, отыскала один из камешков мозаики, чуть выступающий над другими, и надавила на него со всей силой, какую могла сосредоточить на столь маленькой поверхности.
Она ощутила сопротивление и попыталась снова – необходимость спешить подгоняла ее. Одна попытка, две, три. Не может быть, чтобы она забралась так далеко и вход не открылся ей!
Стена пришла в движение. Раздался пронзительный скрежет несмазанного, почти заржавевшего металла по металлу, и проход появился. И оттуда хлынул свет – тусклый, голубой, но все же свет!
Тирта метнулась вперед. С открытием прохода сон развеялся. Однако вызванное видение сослужило свою службу. Это было то самое потайное помещение, и перед ней сейчас должно было предстать то, что хранилось здесь, – то, что ее род обязан был защищать, пока не освободится от неких очень древних уз.
За стеной обнаружилась маленькая комната; время наложило на нее свой отпечаток, но гнев людской ее не затронул. На стенах висели гобелены. Вместе с девушкой в комнату ворвалось дуновение воздуха, и гобелены зашевелились. С них посыпались клочки ткани, тонкие, подобные мертвым, засохшим осенним листьям. То, за чем она пришла, стояло там, где его оставили, – на узком каменном столе, выступающем из стены и вырубленном из одного с нею камня. Столешницу покрывали высеченные символы, некогда ярко раскрашенные, а теперь тусклые и пыльные. Это были слова Силы, столь древние, что никто из служивших хранящейся здесь тайне не мог понять их. Взглянув на них, Тирта осознала, что это были Имена, которые, если их произнести, могли бы уничтожить стены вокруг нее или, быть может, даже изменить ход времени, каким его знали люди.
Внутри концентрического круга этих Имен стояла шкатулка. Она была сделана из того же серебристого металла, что и меч сокольника, и это от нее исходил заполняющий комнату рассеянный свет. Тирта протянула руки и широко расставленными пальцами начертила в воздухе над ждущим сокровищем знаки, идущие из погребенных знаний, древних, как сама земля, на которой стоит Ястребиный Утес. Потом она взяла шкатулку, ощутила ее вес в своих ладонях, прижала к себе, как та леди в ее сне. И повернулась…
Раздался крик – боевой клич, сигнал тревоги. Над ее головой пролетел сокол, вынырнувший из темноты за их спинами. Одна из лап птицы превратилась теперь в обрубок, и из него тянулась струйка ядовитого дыма. И в тот же миг Алона с сокольником швырнуло внутрь, прямо на Тирту. Они не сшибли ее на пол, как произошло бы, будь здесь больше места. Вместо этого девушка отлетела назад и сильно ударилась спиной о стол. Боль была такой резкой и ужасной, что тело перестало повиноваться Тирте; девушка осела на пол, накрыв шкатулку своим телом, – она так и не выпустила ее из рук.
Потом раздался грохот и снова крик, только на этот раз кричала не птица, а Алон – точно, Алон. Переполнявшая ее боль принесла с собою темноту, и Тирта погрузилась в нее, как обессилевший пловец погружается в море, с которым не может больше сражаться.
– Тирта! Госпожа!
Влага на ее лице, что-то обжигающее на губах. Девушка попыталась рассмотреть, кто ее зовет, но все было подернуто дымкой, и эта дымка покачивалась из стороны в сторону; от этого покачивания Тирту замутило, и она поспешно закрыла глаза. Ее переполняла боль. Она попыталась пошевелиться, отползти от огня, который, как ей казалось, готов был поглотить ее, но в ее теле не было жизни. Ее руки… она должна удержать… что удержать? Она не могла вспомнить. Но если не считать жгучей боли, тело ее было словно мертвое.
– Тирта!
Снова тот же зов. Она попыталась ускользнуть от него, найти способ сбежать и от боли, и от этого настойчивого голоса. Но что-то заставило ее снова открыть глаза.
На этот раз дымка разделилась на две части, большую и поменьше. Скривившись, Тирта сощурилась, пытаясь что-то рассмотреть. Лица… да, Алон… в памяти медленно всплыло имя того, кто стоял ближе… Нирел… да, так его зовут на самом деле, Нирел. Ей показалось, что она повторила оба имени – а может, и нет, потому что она не слышала собственного голоса. Сосредоточиться на этом было так трудно – лучше бы они позволили ей погрузиться обратно в темноту и покой.
– Ого!
Сила этого призыва показалась ей такой же ужасной, как и крик раненого сокола. Он не обещал покоя – и он удержал ее здесь.
– Отродье Ястреба! – И снова слова заполнили собою сам воздух этого места – новая мука в дополнение к той, что уже терзала ее. – Отдай Темному лорду то, что ему принадлежит, и все будет хорошо.
Но это не было ни настоящим обещанием, ни сделкой. Тирта слишком хорошо это понимала, несмотря на захлестывающие ее волны боли.
– Харитом и Хароном, и кровью рода Ястреба клянусь. – Тирта не знала, откуда у нее взялись силы говорить внятно и твердо. – Лишь Предназначенному мы отдадим то, что храним. Близок час…
– Час воистину близок! – проревел голос из воздуха. – Предательство порождает предательство. Что пришло из Тьмы, к ней и вернется, как его ни связывай. Всякое чародейство приходит к концу, как конечно само время. Отдай то, что никогда не принадлежало Свету!
В глубине души Тирты что-то шевельнулось. Этот, вовне, – он не мог войти, не смел взять эту вещь иначе как с дозволения истинной крови. А она – истинная кровь. Это не должно закончиться поражением Ястреба – только смертью. А кому под силу сражаться со смертью?
Ее губы зашевелились. Тирта боролась с сухостью в горле, чтобы снова заговорить внятно.
– Я, единственная из рода Ястреба, владею этим, и если плата за владение – смерть, то да будет так.
В ответ раздался нечленораздельный яростный вопль, быстро превратившийся в эхо, как будто кричавшего унесло куда-то вдаль.
Тирта снова взглянула на двоих, стоящих рядом. Она лежала навзничь на полу, сжигаемая болью, и ей казалось, что тело ее настолько изломано, что долго она в нем не пробудет. Возможно, цель, что влекла ее сюда, будет стараться удержать ее, пусть даже в агонии. Девушка посмотрела сперва на Алона, потом на Нирела, прижимающего к груди раненого сокола. Глаза птицы потускнели, голова поникла. Сокол умирал, и Тирта мельком подумала, что ему повезло больше, чем ей.
– Прости меня. – Она сперва обратилась к сокольнику, потому что он не был связан со всем этим ужасом, пока она его не втянула, и он уже многое потерял. – Такого конца мой сон не предвещал, но в жизненных сплетениях много неожиданностей. Попрощайся со мной, как с товарищем, хоть я всего лишь презренное для вас существо, женщина.
Она не стала ждать ответа. Точнее даже, она поспешно отвела взгляд, потому что не хотела увидеть в его глазах отказ. Вместо этого она обратилась к мальчику.
– И ты меня прости, Алон, хоть я и втянула тебя в это рискованное дело невольно. Возможно, это тоже изъян в плетении судьбы. Я потерпела поражение, и из-за меня вы попали в ловушку и с вами эта храбрая птица. Если давние легенды говорят правду, быть может, когда-нибудь те, чьи жизни оказались так странно связаны, со временем узнают, чем был порожден этот гис. Я думаю, нам не выйти отсюда живыми. Тайна в моих руках не для тех, кто поджидает снаружи. И за это следует благодарить Силу, которую я никогда не могла призвать.
По мере того как боль окутывала ее, девушка говорила все медленнее и тише. Она снова посмотрела на сокольника, но увидела лишь размытое пятно вместо лица.
– Оставь то, что я взяла, в моих руках, – сказала она. – Я должна охранять это изо всех сил до самого конца.

15

Алон поверх нее протянул руки к сокольнику. Тот передал ему обмякшую птицу, и мальчик прижал ее к себе защитным жестом, как Тирта – шкатулку. Сокольник поднялся с колен, и даже через терзающую ее боль Тирта увидела, как он медленно повернулся и огляделся, сняв свой птичий шлем, чтобы лучше видеть. Меч он так и держал в лапе. Исходящий от оружия тусклый свет соперничал со светом шкатулки. Тирта закрыла глаза. Она готова была сдаться, но смерть не пришла к ней. Может, Последний путь и лежал перед ней, но что-то не давало девушке вступить на него. Алон что-то пробормотал раненой птице.
Птице?
Тирта моргнула. Теперь ее увечье породило иллюзии. На руках у Алона был не сокол. Комок черных перьев замерцал, словно одна расплывчатая картина накладывалась на другую. Алон нянчил какое-то странное существо: тело, покрытое серыми перьями, и большие распахнутые глаза в обрамлении ярко-красных перьев. Эта другая птица вскинула голову, хотя Тирта все еще видела за ней поникшую голову сокола. Ее клюв раскрылся, словно в крике вызова или гнева.
Глаза Алона были закрыты. Теперь же он открыл их, и они показались огромными на худом лице. Он изумленно воззрился на птицу у себя в руках, словно тоже осознал перемену. Сокольник, явно встревоженный тем, что скорее почуял, чем услышал, быстро развернулся и уставился на мальчика и птицу. Сдвоенные расплывчатые очертания то появлялись, то исчезали, скрывая то сокола, то серую птицу. Возможно, между ними шла борьба, и одна жизненная сила пыталась вытеснить другую, более слабую.
Алон передвинул птицу и еще ниже склонился над Тиртой. Она собрала все силы, чтобы совладать с болью и очистить разум. Она была уверена, что это очень важно. Возможно, за этим последует какое-то действие, и даже если оно не спасет ее, то приведет к концу, которого требовал гис. Охранять таинственный предмет было недостаточно, хоть его и верно хранили, вплоть до последней из рода, на которую была возложена эта задача. Было что-то еще, и хоть события и вышли из-под ее контроля, не все еще было поглощено владычеством Тьмы. Не заподозрил ли сокольник какую-то неведомую опасность? Его меч взлетел над телом Тирты с другой стороны; острие было нацелено на птицу, перетекающую из облика в облик.
Самоцвет в навершии вспыхнул, испуская волны света, окружившие птицу. Птица сделалась цельной, завершенной, не мертвой, но исполненной жизни – и совершенно неведомой Тирте. Она снова распахнула клюв, и на этот раз ее клич был слышен – такой же яростный, как и клич сокола, которого она заменила, но иной, даже более неистовый. Птица выбросила голову вперед – ее шея была длиннее, чем у сокола, – и острый клюв ударил в пальцы Алона – ударил, но не повредил кожи. Потом птица отдернула голову обратно и повернула ее под почти невозможным углом, чтобы взглянуть на мальчика.
Она больше не грозила нападением, но взмахнула крыльями, и Алон отпустил ее. Птица взлетела, опустилась и села на шкатулку, по-прежнему зажатую в оцепенелых руках Тирты. Там она снова вытянула шею, и глаза в красных кольцах уставились в глаза девушки.
Птица заговорила – это не был крик или клекот, нет, – вполне отчетливое слово. Тирта слыхала о птицах, которых обучали подражать человеческой речи. Но это не было подражанием. Если сокол общался при помощи клекота и его понимал лишь один человек, эта птица, возникшая из его смерти, произнесла отчетливо, внятно для всех:
– Нинутра…
В неустойчивом сознании Тирты, где сражались боль и стремление держаться, промелькнуло смутное воспоминание. Откуда оно пришло – из Лормта или из какой-то легенды, услышанной во время скитаний? Нет, это было что-то иное, возможно, память крови, идущая из рода тех, кто носил герб Ястреба и верил не в мужчину или женщину, а в нечто большее.
Боль превратилась в окутавший ее неистовый огонь, и Тирта осознала, что это не просто боль тела, а знак Силы, чуждой всему, что девушка могла себе представить. Говорят, некогда существовали Великие Древние, ушедшие от человеческого в себе и впоследствии почти не соприкасавшиеся с родом людским. Этот огонь – и внутри него чеканное прекрасное лицо – был неимоверно далек. И все же на этом лице были живые глаза; они осмотрели их троицу и взвесили, прежде чем выносить суждение. В старых хрониках упоминались адепты, которые не принадлежали ни Свету, ни Тьме, отказались от свар и борьбы за власть и стремились лишь к новым, все более странным знаниям. Тирта не чувствовала Тьмы в этом существе, но не ощущала и прилива Силы, которые мог бы даровать ей Свет. И все же это лицо отпечаталось в ее разуме, и Тирта была уверена, что унесет его с собой даже в грядущую смерть. Этого существа не достигнет никакая ее мольба.
Или…
Гис! Уж не это ли существо наложило на нее заклятие? Не было ли в древности каких-то отношений между этим существом великой Силы и людьми рода Ястреба? Если были, то она, несомненно, могла бы потребовать помощи, если не для себя, то хотя бы для своих спутников. Тирта из последних сил попыталась сформулировать этот призыв, последнее требование вознаградить верного слугу.
Представшее перед ней лицо не изменилось, на нем читались лишь разум и расчет. Тирте стало еще больнее – онемение в руках отступало, но все прочее тело было лишь средством для мучений, глухим ко всему остальному.
Пальцы девушки зашарили по шкатулке, силясь отыскать замок. Но отыскать лишь на ощупь не получалось, а перед глазами все плыло. Приподнять голову и поближе взглянуть на вещь, зажатую в руках, она не могла. И передать ее в другие руки было нельзя. Птица все еще сидела на шкатулке, раскинув крылья, словно чтобы спрятать ее. Тирта вдруг поняла, что не ощущает прикосновения перьев. Иллюзия? Однако на руках у Алона больше не было умирающего сокола – он исчез.
– Нинутра!
Птица вытянула шею и голову в струнку, указывая распахнутым клювом на темную крышу над ними. Она кого-то призывала – точно призывала! Но кто, не зная секрета двери, мог добраться к ним сюда – кроме того, что рыскало снаружи?
Во всех четырех углах потолка потайной комнаты полыхнуло алое пламя. Воздух между его огненными языками двигался, словно втягивая в себя всю пыль, скапливавшуюся здесь годами, и она вращалась, обретая материальность. Вихрь повис над Тиртой и принял форму меча. Это было туманно-серое оружие с простой рукоятью и длинным клинком – предмет, возникший из теней не человеческого мира.
Острие меча было нацелено в шкатулку и птицу. Тирта поняла: то, что находилось под охраной, должно было остаться тайной. Однако оно сделалось средоточием призванной Силы. Они трое были лишь крохотной частью чужого плана, и им оставалось лишь смотреть и ждать. Возможно, в конце концов их просто выбросят за ненадобностью. С существом Силы не заключишь сделку и его не проймешь мольбами.
Что-то проступило на призрачном мече. Как на клинке меча сокольника были начертаны неведомые символы, так что-то подобное возникло и здесь. И отчасти Тирта их узнала. Некоторые из них были написаны на свитке мертвеца! Это поразило девушку.
Алон сидел, скрестив ноги; руки, в которых не было больше птицы, бессильно опустились на колени. Его глаза словно бы светились, но не отраженным пламенем, пляшущим над их головами, а, скорее, отсветом меча сокольника; взгляд мальчика был прикован к призрачному мечу, и то, что читалось сейчас на его лице, не мог ни знать, ни чувствовать ни один ребенок. Он собирал все то, чему еще не обучился полной мерой, ради собственного сражения.
Сокольник походил сейчас на защитника, который ожидает последнего рокового удара, стремящегося уничтожить все, что он должен оборонять. Острие его оружия Силы смотрело вверх, словно бы изготовившись отражать удар призрачного меча.
– Нирел… – Тирта вложила в это слово все остававшиеся у нее силы. – Возьми свиток. Он связан со всем этим, хоть я и не знаю как.
Сокольник не шелохнулся, а вот Алон открыл ее поясную сумку – словно знал, что́ там лежит, и понимал его ценность, – достал металлический футляр и сунул его в одну из пустых петель для дротиков на перевязи мужчины.
Прекрасное чеканное лицо исчезло из ее сознания, будто бы по щелчку пальцев, но Тирта была уверена: то, что стоит за ним, еще не отстало от них. Взамен она ощутила, что по камню, на котором она лежала, пробежала дрожь, усиливая ее мучения. И снова она смогла собраться с силами, на этот раз – чтобы выкрикнуть:
– Прочь от стен!
Она не знала, куда может ударить приближающаяся Сила, но их всех могло засыпать. Тогда вещь, которую она сжимала в руках, снова будет в безопасности.
Сокольник метнулся вперед. Взмахом железной лапы он швырнул мальчика на пол, к Тирте, и девушка скорчилась от боли, когда Алон врезался в нее. А потом мужчина рухнул на колени рядом с ними и накрыл их своим телом, едва не раздавив при этом птицу.
И снова по полу пробежала дрожь. Пламя яростно вспыхнуло, но в нем не было жара. Призрачный меч качнулся, но, кажется, это увидела лишь лежащая навзничь Тирта. Он больше не висел острием вниз; вместо этого он встал горизонтально, и сделался длиннее и шире, накрывая их всех своей тенью.
Истрепанные гобелены на стенах взметнулись, словно под порывом бури. Троих людей, скорчившихся на полу, осыпало обрывками тонкой, как паутина, ткани.
А потом раздался грохот. Истлевшая ткань распалась, и в открывшейся стене стал виден ширящийся проем; камни шатались и падали по обе его стороны. За проемом, в темноте, оказалась вторая стена. Она тоже пошла трещинами, зашаталась и принялась рассыпаться. Внутрь хлынул свет дня – дня угрюмых туч и ослепительных вспышек молний, хлещущих по небу, словно хлысты. Гром грохотал, словно боевые барабаны, подгоняющие армию.
Тирта увидела это отверстие. Они могут идти, ее спутники, путь открыт. Сила, что привела ее сюда, все же ответила на ее мольбу. Девушка попыталась оторвать руку от шкатулки, толкнуть сокольника, чтобы он увидел этот проход к свободе и воспользовался им, он и Алон. Но она не могла уже отделить свою плоть от ларца. Потом что-то шевельнулось; птица пронеслась мимо ее лица, зацепив девушку, но Тирта не почувствовала прикосновения перьев. Птица выскользнула из-под висящего меча, развернулась в воздухе и унеслась, словно с силой брошенное копье, в самое сердце бури, и ее серое тело слилось с полумраком и исчезло из виду.
– Уходите… – Тирта попыталась говорить громче, чтоб ее расслышали сквозь буйство бури. Потом снова раздался грохот, и еще один кусок внешней стены исчез. И появился странный запах, но в нем не было ничего от мерзкого зловония Тьмы. Тирта была уверена, что молния ударила где-то очень близко – может, даже в само это здание.
Сокольник приподнялся. Пламя, плясавшее у них над головами, погасло; очертания призрачного меча исчезли. Похоже, эта иная Сила отозвала свои проявления. Да, путь к свободе был открыт, но Тирта не могла им воспользоваться.
Девушка достаточно разбиралась в целительстве, чтобы понимать – у нее сломана спина, и даже если спутники смогут забрать ее отсюда – а в это она не верила, – это лишь отсрочит ее конец, а их подвергнет большей опасности. Уж лучше бы она оказалась под завалом рухнувших стен, прихватив с собой то, что она рождена была хранить.
Сокольник уже вскочил и обрывал остатки гобелена. Временами ему попадались куски подлиннее, а те, что он вытащил из-под обломков, даже казались попрочнее. Потом он разложил их на полу, и Алон кинулся помогать.
У них получилось четыре-пять слоев длиной с рост Тирты. Девушка понимала, чего они хотят, и знала, что у них ничего не получится. Но еще она понимала, что они не собираются уходить, бросив ее. Быть может, попытка переместить ее принесет быструю смерть; сейчас Тирта желала этого сильнее всего на свете.
Наконец они справились с задачей, и Нирел встал над ней. Тирта прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Она собрала последние силы, чтобы не кричать от боли. Сокольник опустился на колени, и Тирта почувствовала, как он медленно просовывает руки ей под плечи. И на нее накатила такая волна боли, что все предыдущие страдания показались ничтожными по сравнению с нею.
– Моя… сумка… – проговорила она одними губами, и, должно быть, Алон снова услышал ее первым, потому что она увидела быстрое движение его рук. – Мешочек… с… – Ей пришлось сглотнуть, прежде чем вытолкнуть из себя последние слова. – Со знаком дракона… высыпи все… мне… в рот.
Это была последняя милость, на которую она могла надеяться. Это зелье было таким сильным, что его требовалось использовать очень осторожно. Проглотить все содержимое мешочка – все равно что призвать смерть. Пускай она придет поскорее и освободит спутников от нее.
Алон открыл пакетик, поднес к ее губам и вытряхнул сушеные листья ей в рот; они легли на язык пригоршней пыли. Тирта поперхнулась, попыталась проглотить их, подавилась, но изо всех сил старалась протолкнуть зелье в желудок. Ну да, его же используют как отвар. Тирта даже не знала, сколько времени потребуется траве, чтобы подействовать, если проглотить ее вот так, в сухом виде, но надеялась, что зелье все же сработает.
Боль не отступала, но Тирта продолжала, несмотря на терзания, заталкивать в себя листья и судорожно пытаться проглотить их. А потом мир затянуло алой пеленой – изломанное тело не выдержало, и девушка наконец-то погрузилась в благословенное ничто.
А потом она ощутила вместо тела ту свою сущность, которая прежде отваживалась проявлять себя лишь в снах и прозрениях. Избавление от боли принесло такое облегчение, что некоторое время она и думать не могла ни о чем другом. А потом пришло то, что, как давно предполагал род людской, могло лежать в конце Долгого пути – истинная свобода.
Но только она не была совсем свободна. Девушка смутно различила сквозь облегчение рывок каких-то уз. Она тут же воспротивилась. Разве гис может действовать за порогом смерти? Как могло оказаться, что она все еще в ловушке? Тирта ощутила страх, а затем и ярость, и ярость эта была подобна пламени, охватившему ее внутреннюю сущность. Нет! Она не станет отвечать никому и ничему!
Ничему, и даже этому зову.
Зову? И действительно, издалека доносился зов, требовательный и настойчивый.
А потом Тирта осознала, что она не свободна, она все еще пребывает в собственном теле. И это тело было недвижным, мертвым, а она была безнадежно заточена в нем. Боли больше не было – одно лишь безразличие. Она смотрела в небо, с которого хлестал ливень, но ее мертвое тело даже не ощущало ударов струй. Дождь заливал глаза, и потому все вокруг виделось словно сквозь туман.
Но все же она видела и слышала.
– Возьми это, глупец! Это то, что мы искали!
– Возьми и умри, да, господин? Ты же видел, что случилось с Рудиком.
– Она мертва. Ты сам колол ее мечом, чтобы проверить.
– Я тоже видел Рудика. И не желаю такого конца, господин. Тебе нужно – ты и бери эту вещь.
– Глупец! Разве не говорил я много раз – каждому своя Сила? Это не мое плетение, и, если я прикоснусь к нему, оно будет уничтожено и станет бесполезно для нас. У Таланта свои законы, и их невозможно нарушить.
– Может, зря мы застрелили того птицелюба. Он мог еще пригодиться.
– Это вряд ли. Ты же видел его оружие. Хорошо, что твой дротик попал первым, потому что меч был связан с ним и потому действовал тот же закон.
– Тогда используй мальчишку. У него оружия нет, и он…
Раздался гневный смех.
– Почему мне служат одни дураки? За что мне такие мучения? Этот мальчишка – добыча не хуже той шкатулки для побрякушек, к которой ты так боишься притронуться. Великий будет счастлив видеть его! Нет уж, бери ларец, живо! Я сдержался, потому что знаю – вы, разорители разрушенной земли, не одарены разумом и храбростью. Но мне что, принуждать тебя?
– Мой господин, не забывай: ты все еще один среди нас, несмотря на все твои рассказы о могучих Силах, которые примчатся на твой зов. А Рудик мертв, и никто из нас не желает умереть такой смертью. Есть ведь и другой…
На краткий миг воцарилось молчание.
– А может, ты не так глуп, как кажешься, Герик. Да, он все еще жив, даже после твоего любезного внимания и пылкого спора. Думаю, он еще достаточно способен шевелить руками, чтобы выполнить наш приказ. Может, он и не истинный Ястреб, но все же в нем достаточно нужной крови – если только она вся не вытекла, пока мы тут с тобой спорим. Так что, быть может, он способен исполнить требуемое. Тащи его сюда и попробуем! Мне не нравится эта буря. Здесь пахнет Силой, и она – не друг Великому.
Тирта лежала в своей мертвой оболочке и пыталась хоть что-то понять. Птичий человек – Нирел – мертв? Похоже, что да. На миг ее пронзила странная боль, но исходила эта боль не от мертвой плоти и раздробленных костей, а скорее от иной ее части. А мальчика – то есть Алона – этот «лорд» захватил в плен, чтобы преподнести какому-то более сильному творцу Зла. Но, похоже, шкатулка все еще принадлежит ей, или, по крайней мере, ее мертвое тело все еще хранит ее, и кто-то, попытавшийся забрать ларец, уже поплатился за это жизнью. Да, верно – опеку можно передать лишь по праву и лишь по доброй воле. Она это знала, – возможно, всегда знала в глубине души.
Так что же – здесь есть человек одной с ней крови? Чтобы забрать у нее хранимое даже в смерти, если таковое вообще возможно… А у нее нет Силы – она больше не может ее призвать. И снова в ней стал нарастать огонь ярости – гнева, заполняющего ее мир. Она не может отречься! Она – Ястреб, и она хранит Это!..
Дождь по-прежнему слепил ей глаза, а она не могла ни закрыть их, ни моргнуть. Но она могла слышать, и сейчас она слышала чьи-то голоса, стоны и всхлипы боли, крики побежденного и сломленного человека. Она увидела, как к ней приближаются три силуэта, полускрытые ливнем, – двое волокли третьего. Эти двое, скорее, несли, чем вели беспомощного человека. Они швырнули его на землю рядом с Тиртой, и он пропал из ее поля зрения. Потом один из тюремщиков наклонился, схватил несчастного за волосы и снова поднял так, что Тирта его увидела, хоть и нечетко.
Представшее перед ней лицо побои превратили в маску ужаса, но заключенная в смерти часть Тирты ощутила лишь некое смутное чувство, как будто все это было столь же далеко от нее, как и беспомощность ее тела. Второй охранник схватил обмякшего, беспомощного человека и потянул вниз его обожженную, искалеченную руку, по которой текла вода. Пальцы на руке иссохли от огня. Все они, кроме двух, торчали под неестественными углами, но его руку продолжали тянуть к Тирте, и она поняла, что ее тащат к шкатулке, которая, должно быть, так и лежит у нее на груди, возможно, крепко зажатая в ее мертвых руках.
Охранник отпустил руку несчастного. Последовавший за этим крик мог исторгнуть лишь человек, страдающий от страшнейшей муки, какую только могла измыслить Тьма. Тирта увидела, как тело пленника выгнулось, едва не поднявшись на ноги в этой последней ужасающей пытке, а потом рухнуло и исчезло с ее глаз. И стало тихо, если не считать шума ливня и отдаленных раскатов грома.
– Вот видишь, господин, даже у твоего полукровки не получилось.
В ответ раздался звук, похожий скорее на яростное шипение, чем на слово. Потом тот, к которому обращались, видимо, обуздал вспыхнувший гнев.
– Ладно. Значит, загадка пока не отгадана. Заберем труп с собой, раз никто из нас не может с ней совладать. Закинь ее на грузового пони и уходим. А то кое-кто может явиться даже на сам запах Силы, а мы на спорной территории.
– Ты едешь в Эскор, господин?
– А куда еще? Собирай своих людей, Герик, и давай займемся нашим делом. А насчет щенка – я за ним присмотрю. Ее нам, по крайней мере, не придется стеречь.
– Господин, я клялся служить тебе лишь по эту сторону границы. Мы не поедем на восток.
И снова рычание.
– Только попробуй не поехать, Герик, и ты узнаешь, что твоя клятва значит куда больше, чем ты думал, давая ее. Вы поедете туда, куда я скажу и когда я пожелаю.
И снова на какое-то время стало тихо. Тирта обнаружила, что хоть она и лишена теперь физических чувств, но все равно отчетливо осознает все, что творится вокруг нее. Этот Герик не испугался, нет. Он немного побаивался того, кого называл лордом, но его острый и хитрый ум, жестокий и безжалостный, всячески изворачивался, чтобы найти путь к свободе. И возможно, наихудшим и наиболее откровенным вариантом, который приходил в голову бандиту, было убийство.
Однако пока что он готов был притворяться, будто всецело подчиняется чужой воле. Тирта услышала стук копыт по камню. Несколько мгновений спустя ее подняли; она внутренне напряглась, ожидая нового приступа боли, – нет, должно быть, она была права. Ее тело умерло, и теперь не важно, насколько грубо обращаются с ее обмякшей плотью и сломанными костями. Она ничего не ощущала, кроме того, что действительно лежит на спине у пони и что ее к этой спине привязали.
Алон не издавал ни звука. Тирта подумала: уж не бежал ли он снова в то укрытие, которое обнаружил во время нападения на ферму? Но он точно не сделался невидимым, ведь бандиты говорили о нем как о добыче, которую предстоит везти.
Отряд поехал под дождем куда-то на восток, оставив, должно быть, позади покойника. Тирта понятия не имела, что случилось со злосчастным Рудиком, но в чем она не сомневалась, так это в том, что путь сокольника завершился, как и путь того истерзанного подобия человека, которого они привели, чтобы попытаться ограбить ее.
Тирта не ощущала связавших ее веревок, и в конце концов ей удалось снова сбежать из скорлупы своей внутренней сущности и погрузиться обратно во мрак. И все же она не была свободна. Даже в смерти эта шкатулка была с ней, и Тирта начала думать, что отныне будет пребывать в виде духа, пока существует шкатулка, либо пока эта вещь не вернется к тому, кому принадлежит по праву.
Но что за женскую фигуру она видела в своем сознании – ту, которую птица называла Нинутрой? Если птица улетела из крепости за помощью, помощь не пришла. Тирта подумала: что же произошло, когда Нирел и Алон вытащили ее из разрушенной потайной комнаты? Но все это было теперь каким-то далеким и не имело для нее особого значения. Ей приходилось лишь ждать и надеяться, что ожидание не станет слишком долгим, до последней встречи, на которой раз и навсегда выяснится, может ли клятва крови выстоять против смерти, и помогут ли эти узы совладать с Тьмой.
Тирта снова подумала о той женщине – не для того, чтобы просить, это было уже не в ее власти. Если эта Нинутра была главной действующей Силой, которая привела гис в движение, то конец всему положит ее Сила, там и тогда, когда она пожелает. А потом, конечно же, придет свобода; но, возможно, хотя у нее нет больше тела, способного сражаться, впереди еще ждет последняя битва.

16

Возможно, время и смерть не договорились о месте встречи; а может, дело было в том, что она, даже умерев, все еще была привязана к тому миру, который знала. Тирта дрейфовала между местом, где она не знала ничего и пребывала в покое, и смутным осознанием того, что происходит вокруг. А вокруг были ливень и буря, ветер, хлещущий по земле, неистовые молнии, но все буйство непогоды не заставило отряд отступить. Даже в наихудшие моменты люди просто ехали вперед, словно в погожий день.
Соприкасаясь с внешним миром, Тирта смутно улавливала блуждающие обрывки не принадлежащих ей мыслей. Она не пыталась собрать их или обдумать, но знала, что те, что едут рядом с ней, не едины. Там были страх, гнев, мрачное раздражение – но страх преобладал. Это чувство набирало силу и устремлялось в одном направлении – к вожаку, чьи приказы отправили их в путь.
Во время одного из своих слабых соприкосновений с миром она оказалась захвачена и ошеломлена, но не смутной эманацией кого-то из тех, кто захватил ее в плен, а куда более энергичной и требовательной Силой.
– Тирта! – Ей словно крикнули в самое ухо в попытке разбудить, и сознание ее сделалось куда острее, чем за все время, прошедшее с момента схватки за шкатулку, что лежала сейчас у нее на груди. – Тирта!
Этот отыскавший ее зов придал ей сил, заставил очнуться и укрепил.
– Ты жива… – Это было скорее требование, чем вопрос. – Ты жива!
Что за глупость! И все же та ее частица, что способна была откликнуться на зов, не могла сказать, что это неправда. И Тирта задумалась: а может, то, что она не освобождена от гиса и обязана хранить доверенное, поддерживает тлеющий в ней огонек жизни?
Тот, кто ищет ее, – не Великий, разрушивший их тюрьму. И не командующий отрядом Темный лорд. Сокольник мертв. Алон?
И тут же, как будто она спросила об этом вслух, последовал ответ, безмолвный, но безошибочный. Мальчик жив, и он не отступил в свое внутреннее убежище настолько далеко, откуда не мог бы добраться до нее.
– Куда?..
Оказалось, что задать даже начало вопроса невероятно утомительно. Оставьте мертвую или почти мертвую в покое, она не желала, чтобы ее связывала чья-то воля.
– На восток. – Похоже, ей не требовалось формулировать законченную мысль, чтобы Алон уловил смысл, не вполне внятный даже ей самой. – Здесь Темный – он уверен, что я в его власти. Но я дважды видел ту птицу!
Птицу, улетевшую в бурю? При чем тут птица? Пускай себе летит! Тирта попыталась вернуться в блаженное ничто.
– Посланец. Они идут!
Ей было все равно. Мимолетной Силы, которую принесло это прикосновение, не хватало, чтобы удержать ее. Она снова погрузилась в темноту.
Но там не было по-настоящему темно. И дождь больше не хлестал ее по лицу. Где-то не слишком далеко должен был гореть огонь, потому что она видела рыжеватое свечение, но не могла повернуть голову, чтобы отыскать его источник. Ее немигающий взгляд упирался в грубый камень. Должно быть, они укрылись в пещере.
Это могла быть одна из множества подобных стоянок, насколько позволяло судить ее слабое соприкосновение с миром живых. Тирта лежала, глядя вверх, на этот камень. Быть может, умирающим или мертвым снится жизнь, и это как раз такой сон. Ее радовало, что боль ушла и что, похоже, между нею и реальным миром, как и нереальным, встала какая-то преграда.
– Тирта! – И снова ее зовут обратно, медленно и раздосадованно подумала она. – Ты очнулась, я знаю! – В призыве чувствовался гнев. Алон словно колотил в дверь, которая отказывалась отвориться перед ним. – Птица – она там. В ночи! Я дважды слышал ее голос! Они идут! Этот Темный – он знает об этом, он попытается меня использовать!
Но в Тирте не сохранилось ничего, способного ответить. Что бы ни двигало Алоном, для нее это не имело никакого значения. Между нею и огнем возникла какая-то тень, и над девушкой нависла высокая фигура. Тень подалась вперед, и глаза Тирты, шевельнувшись, увидели голову в шлеме и лицо, отчасти скрытое темнотой. Рядом с первой возникла вторая тень – кого-то подтащили к ней, как того несчастного пленника, которого пытались заставить забрать у нее шкатулку, только этот силуэт был меньше и тоньше.
– Господин, да он свихнулся от страха. Ты только глянь на его лицо.
– Да, глянь на него, Герик! У этого бродяжки, на которого вы хотели поохотиться забавы ради, в одном мизинце больше Силы, чем ты способен призвать, размахивая этим своим мечом! Свихнулся? Как бы не так! Он прячется – прячется! Но есть парочка фокусов, чтобы выковырять его из укрытия, как выковыривают из панциря краба, сваренного на пару!
Грубые, тяжелые руки легли на плечи маленькой тени и швырнули ее на колени рядом с ней.
– Я думал, он ценен для тебя, господин, и никто из нас его и пальцем не тронул. Но раз ты хочешь рискнуть им…
– Бывают моменты, Герик, когда приходится играть по-крупному. Я не думаю, что этим мальчишкой будут рисковать. Он – другое наследие. Среди ему подобных друг на друга не охотятся. Это может уменьшить его ценность. Однако ради нашей цели можно и рискнуть. Эта падаль нас задерживает, а время сейчас играет против нас. За этой добычей охотимся не мы одни, и уж поверь мне, Герик, среди охотников есть те, с кем тебе не захочется встречаться. – От тени донесся смех, низкий и полный презрения. – Ну же!
Тирта не знала, что он сделал с пленным мальчиком. Алон не издал ни звука, и она больше не ощущала его прикосновения. Должно быть, он отступил в свое убежище.
– Что-то он не торопится отвечать, господин! – через некоторое время произнес Герик. – Можно испробовать парочку способов…
– Тихо! – Это прозвучало достаточно резко, чтобы заставить умолкнуть даже Герика с его скрытым сопротивлением.
Двое рядом с ней застыли, словно связанные. Тирта почувствовала где-то глубоко внутри прикосновение к своей почти погребенной сущности, всплеск Силы, способный, возможно, уничтожить того, кто воспримет его в полной мере, по своей воле или по принуждению. Маленькая тень – бандит так и держал ее за плечи – чуть заметно шевельнулась. Безвольно свисавшие руки потянулись к Тирте. Сила накатывала все сильнее – ее подпитывало ликование.
Потом раздался неистовый крик, исступленный и странный; так мог бы кричать человек, кидающийся в бой, когда его захлестнула жажда крови и смерти. За плечом стоявшего мужчины появилась еще одна тень. Тирта отчетливо видела ее. Это была птица, возникшая из тела сокола!
Стоявший рядом с ней мужчина отступил на шаг. Одна его рука соскользнула с плеча Алона, и мальчик обмяк и осел на землю, словно бы полностью обессилев. Теперь он лежал поперек Тирты, такой же неподвижный, как и она сама; его мокрые от дождя волосы скользнули по ее лицу. Но Тирта не думала, что он мертв, – или ни жив ни мертв, как она сама.
Птица села на плечо Алона и, вытянув длинную шею, уставилась ей в глаза. Нет, не птица! Это снова была та голова, то лицо, которое она, терзаемая болью, видела на Ястребином Утесе!
Птица смотрела ей в глаза всего мгновение – или это лицо смотрело на нее. Потом она развернулась к человеку-тени и снова выкрикнула имя:
– Нинутра!
Человек крикнул в ответ, – а может, позвал на помощь, просил поддержать его в борьбе, которая, как он боялся, сделалась неравной?
– Ранэ!
Он словно спровоцировал птицу. Та злобно зашипела и прыгнула с тела Алона на мужчину, который попытался вздернуть мальчика на ноги. Тирта не видела, как птица нанесла удар, но услышала крик боли, а следом – ругань. Мужчина больше не стоял между нею и огнем, и она слышала другие крики, на разные голоса. Похоже, птица билась с несколькими противниками.
Алон так и остался лежать, где лежал. Тирта не ощущала его тяжести; его голос доносился до нее едва различимым шепотом, который то и дело заглушали крики и шум со стороны.
– Они дерутся. Птица пролила кровь. Но лорд кого-то призвал, и к нам придут другие. И кто-то еще идет следом. Час вот-вот пробьет. Держись, Тирта, держись, ничего еще не решено.
Она догадалась, что Алон старается говорить вслух, потому что тот, кого призвал лорд, или он сам, напрягая силы для призыва, могут почувствовать соприкосновение их разумов. Но она не могла ответить. Да и не хотела. Это больше не ее битва. Скорее, это ловушка, в которой ее удерживают и из которой она хочет освободиться.
Шум стих, а потом между светом очага и ее телом снова встала какая-то тень.
– А что теперь делать с мальчишкой, господин?
– Проследи, чтобы он был надежно связан, и положи куда-нибудь в безопасное место, – последовал мрачный ответ. – Сейчас не до новых попыток.
Алона подняли с ее тела и куда-то унесли, мальчик безвольно свисал с рук охранника. И Тирте снова дозволено было погрузиться в благословенное ничто.
Потом ее пробудила боль – воспоминание о боли, потому что та, казалось, уже не была ее частью. Однако же она влекла эту боль, словно досадное бремя, которое приказано было нести. Неохотно расставшись с ничто, она посмотрела на мир. Над ней было небо, тусклое и серое, но дождь прекратился. Ее голова покачивалась из стороны в сторону, и временами она мельком видела всадников – в основном одного: он ехал рядом и вел в поводу пони, к которому ее привязали. Видимо, ее привязали к лошади таким странным образом – лицом вверх – из-за шкатулки, которую Тирта по-прежнему прижимала к груди; иначе ее никак и не повезешь.
Но девушка осознала не только то, что творилось вокруг, но и то, что происходило у нее внутри. В ней оживала не только боль, но и ее мысли. На этот раз она откликнулась не на зов Алона – скорее, на что-то иное, исходящее от…
Тепло! От шкатулки исходило тепло! Неужели она живая? Нет, не может быть. Это просто металл. Разве что в нем дремлет нечто такое, о чем она, Тирта, и не догадывается – некая разумная Сила… От Великих можно ожидать чего угодно, а Тирта не сомневалась, что предмет в ее руках когда-то принадлежал им. Эта вещь, лежащая у нее над сердцем, вещь, к которой прикипели ее руки, обладала сознанием. Голову Тирты снова подбросило, и девушка получила возможность взглянуть на собственное тело.
Да! Она держала шкатулку так же крепко, как в тот момент, когда впервые взяла ее в руки на Ястребином Утесе. Веревка, которой ее привязали к пони, обвивала еще и ее руки, как будто люди, перевозившие Тирту, не были уверены, что она действительно мертва, и думали, что она может очнуться и выбросить сокровище – возможно, куда-то туда, откуда они уже не смогут его извлечь.
Мертва? Ее сознание, ставшее чуть менее медлительным, впервые усомнилось в этом. Лекарство, которое дал ей Алон по ее настоянию, должно было принести целительный сон, но она проглотила огромную дозу. Возможно, зелье парализовало ее тело, избавило ее от боли – но позволило выжить. Мысль о том, что она может остаться в этом оцепеневшем состоянии навсегда, стремительная и мучительная, как удар меча, была хуже любой физической боли.
Небо понемногу начало светлеть. Теперь, когда ее голову подбрасывало, Тирта видела голубое пятно. Поскольку она смотрела в сторону хвоста лошади, назад, она заметила мужчину, который, видимо, ехал замыкающим; ему явно было не по себе, и он то и дело оглядывался назад. Дороги не было. Отряд ехал по вересковой пустоши, по которой были разбросаны не то холмы, не то насыпи. Зеленые весенние травы уже поднялись высоко. Тирта увидела кружащего в небе ястреба; стайка птиц поменьше резко повернула, образовав веер на фоне ширящегося голубого пятна.
Чем яснее Тирта мыслила, пробиваясь сквозь слои теней, окутывавшие ее, как мотылька в коконе, тем внимательнее она наблюдала за мужчиной в арьегарде. Дважды он останавливался и некоторое время стоял, глядя назад. Но местность здесь была настолько открытая, что видно было все до самого горизонта. А она, хоть и не способна была контролировать свои глаза и могла смотреть лишь туда, куда позволял аллюр пони, не видела позади никакого движения.
В ней снова пробудился интерес, и ей захотелось мысленно осмотреться. Алон? Нет, попытаться прикоснуться к мальчику Тирта не посмела. Она не знала, насколько он пленен, – не только физически, но и талантом Темного лорда. Этот лорд наверняка очень настороженно относится к любым проявлениям Силы и потому засечет любую ее попытку связаться с товарищем по плену. А с ее слабым Даром он сможет прочитать ее без труда, словно свиток в Лормте.
И все же – их что, преследуют? Тирта вспомнила шепот Алона о том, что кто-то идет следом. Разгромленная ферма, где после Герика остались лишь кровь и развалины, – может, по следу бандитов идет отряд какого-то лорда, решившего отомстить? Тирта в это не верила. Ястребиный Утес расположен слишком далеко от гор. Преследовать бандитов так яростно и целеустремленно стали бы только те, чей дом они разрушили, оставив после себя лишь смерть, как на ферме, где жил Алон.
Оставались Алон и та Мудрая, Яхне, которая привела его на ферму. Почему Яхне столь явственно пыталась защитить ребенка, который не приходился ей родней и даже не был ее соплеменником? Быть может, она предвидела будущее, в котором Алона можно будет превратить в инструмент или собственное оружие? Сила всегда была опасна для тех, кто хоть немного мог обращаться к ней, опасна сама по себе. Тот, кто мало что мог свершить, начинал жаждать большего. И если это внутреннее стремление становилось действительно сильным, оно искажало человека. И искажение это шло из Тьмы.
Да, Тирта верила, что тот, кто ценит Силу и жаждет ее превыше всего, мог бы последовать за ними, думая лишь о том, чтобы вернуть утраченное. Невзирая на то что шансы на успех ничтожны. Яхне называли Мудрой, своего рода целительницей, а из этого следовало, что ее Дар невелик. Однако это не означало, что она не скрывалась под маской. Она вполне могла прийти из Эскора по каким-то своим делам и притвориться менее значительной фигурой, чем она считалась бы среди тех, с кем выросла. Алон был ее подопечным либо ее имуществом.
Тирта не понимала, насколько прояснилось ее сознание, пока слабая боль не начала усиливаться. Ее тело, казавшееся мертвым, начало оживать. Девушка внутренне сжалась, понимая, какие мучения ее ждут при таком-то передвижении, если действие травы ослабеет. В конечном итоге она может столкнуться с болью, подобной той, какую испытал тот несчастный с Ястребиного Утеса, превратившийся в жалкое подобие человека, прежде чем последнее деяние, к которому принудил его тюремщик, наконец-то освободило беднягу навеки. Тирта знала некоторые способы справиться с болью и использовала их во время своих скитаний, чтобы бороться с обыденными трудностями, поджидающими любого путника, но они не могли совладать с теми испытаниями, что поджидали ее теперь. И никто ей не поможет – разве что она сумеет спровоцировать командира этого отряда, чтобы он прикончил ее, как они прикончили сокольника. Возможно, так и будет, если она сумеет его убедить, что после подобного удара милосердия шкатулка достанется ему.
Но только вот вещь у нее в руках нельзя было так просто взять и отдать чужаку. В глубине души Тирта это знала. Жива она или мертва, но она остается хранительницей, пока ее не освободят от этого обязательства. И спровоцированный удар мечом не решит проблемы.
Замыкающий снова натянул поводья, останавливая коня, и посмотрел назад. Это был свирепого вида парень в ржавой, плохо починенной кольчуге и великоватом для него глухом шлеме. Похоже, ему было неудобно, потому что он то и дело поправлял шлем, натягивая его пониже. Остальные из их отряда, которых Тирта не видела, медленно ехали вперед, унося и ее все дальше и дальше от замыкающего, а тот так и стоял на месте, и лошадь его опустила голову, словно бы утомившись от слишком долгого пути.
Отряд двигался тихо. Никто не разговаривал, и лишь лошадиное фырканье изредка нарушало тишину. Совокупное беспокойство и страх бандитов давили на Тирту. Ей уже отчетливее вспомнилось, как Герик возражал, не желая пересекать границу. От легендарного Эскора Карстен отделяли холмы, а не суровый горный край, ограждавший Эсткарп с востока. Но бандитов явно напрягала необходимость пересечь эту спорную территорию. Уроженцам низин с их ненавистью и страхом перед тем, что сокольник называл колдовством, не хотелось идти дальше.
Сокольник. Его застрелили. Тирте смутно вспомнилось, как она услышала об этом. Должно быть, он с помощью Алона вынес ее из рухнувшего здания – лишь затем, чтобы встретить смерть. А что сталось с его мечом Силы? Меч пришел к нему, а старинные легенды об оружии, выбирающем себе хозяина, говорили, что никому другому оно служить не будет. На пару мгновений память Тирты ожила, и она вспомнила, как сокольник накрыл их с Алоном собственным телом, когда обрушились стены. Пустой щит служил нанимателю до самой смерти – таков их кодекс. И все же Тирта думала, что под конец сокольник жил не только по кодексу, что, хоть она и была женщиной, он мог в тот момент позабыть про ее пол и воспринимать ее как павшего в бою товарища по оружию. Девушка вспомнила его темное лицо с впалыми щеками и странный желтоватый огонь, всегда таившийся в глубине его глаз и вспыхивавший от гнева или от каких-то потаенных, непонятных ей мыслей. Он обрел покой, и большего она и не могла бы ему пожелать.
Его сокол, так странно преобразившийся, когда смерть настигла его, – что с ним случилось на самом деле? И кто такой – или что такое – Нинутра?
Одно лишь воспоминание об этом имени заставило ее мысли свернуть в новое русло. На этот раз Тирта не видела женского лица – скорее ощутила тепло во всем теле, внутри, конечно, а не в одурманенной и омертвевшей плоти. А тем временем…
Воздух закружился, извернулся. А воздух может кружиться и изворачиваться? Несмотря на то что ее голову постоянно подбрасывало и это мешало смотреть, Тирта засекла какое-то движение над собой, в воздухе. Там сгустился туман – откуда мог взяться один-единственный клочок тумана в такой погожий день? Маленькое облачко могло зависнуть точно над ними и вместе с ними передвигаться. Но неужели его видит только она? Люди, ехавшие вокруг, ничего об этом не говорили.
Туман? Нет, тень! Но тени не возникают просто так в воздухе средь бела дня! Тень закружилась, удлинилась, сделалась плотнее. Тот самый меч, что висел над ними тремя на Ястребином Утесе, сделался видимым и становился все длиннее и шире. Отряд ехал под его сенью, и меч нес угрозу.
Но не для нее. В этом Тирта была уверена. Меч был проявлением той самой Силы, что уже помогла им в крепости. Он, как и серая птица, был предостережением и вызовом. Тирта почти ожидала, что сейчас раздастся крик той птицы, а может, из воздуха снова прозвучит имя.
Она действительно услышала громкий крик, – должно быть, кричал человек, ведший пони, к которому она была привязана. Он резко натянул поводья и заставил пони остановиться. Голова Тирты немного наклонилась набок, и она видела руку мужчины, протянутую вверх, – он указывал на то, что висело над ними. Послышались и другие восклицания. А потом раздался голос того, кого она еще не видела – Темного лорда, командовавшего Гериком вопреки воле бандита.
– Это всего лишь видение. Вы что, боитесь теней?
– Тени теням рознь, – снова заговорил Герик, почти не скрывая дерзости. – Если это видение, господин, то чье оно? И выглядит оно странно. Что-то мне кажется, что оно не поладит с твоим братом по Чаше. Ты говорил, что в Эскоре нам обрадуются и похвалят нас, если мы привезем туда этот труп с ее адской шкатулкой и этого юнца, которого ты тащишь с собой, хотя похоже, что он тоже вот-вот помрет. Что ж, вот мы в Эскоре – ну, так ты нам сказал. Где же твои друзья? Что-то мне кажется, что первыми нас отыскали те, кому ты не нравишься. Я говорю, – голос бандита зазвучал громче, словно он приближался к пони, на котором лежала Тирта, – что мы выполнили свою часть сделки, господин. А всякие разборки с Силами… Ну нет, пускай с колдовством разбираются те, кто смыслит в нем больше нашего. В герцогстве есть чем поживиться, так на кой нам навлекать на себя неприятности?
Тот единственный человек, которого видела Тирта, явно был согласен с предводителем. Он тут же выпустил повод и заставил своего коня отойти от пони. Секунду спустя к нему присоединился другой бандит, очень похожий и на этого, и на того, кого она видела позади.
Висящий над ними меч уплотнился настолько, что казался – во всяком случае, Тирте – совершенно материальным, но настолько огромным, что воспользоваться им смог бы лишь человек ростом с небольшой холм.
Темный лорд расхохотался:
– Поздно, Герик! Я тебе уже говорил – хоть ты, возможно, мне и не поверил: те, кто идет на службу к моему господину, – а именно это ты сделал, когда пообещал помочь мне кое в каких делах, – своей волей не освобождаются! Не раньше, чем он использует их полностью! Попробуй уйти – если сумеешь!
Те двое мужчин, которых Тирта видела, похоже, побледнели под грязью и загаром. Они дружно развернули и пришпорили своих лошадей, и те поскакали назад по тропе. Но они успели преодолеть лишь расстояние в пару корпусов, а потом закричали, словно бы обезумев от ужаса, – и люди, и животные. Перед ними в траве, припав к земле, сидело существо – Тирта никогда не видала подобных, хотя тварь, с которой она столкнулась в горах, уже была достаточно странной и злобной. Но эта была даже хуже, потому что в ней не было вообще ничего от нормального животного – скорее, что-то от насекомого, как будто безобидный паучок, что по утрам плетет паутину в луговых травах, внезапно вырос до размера пони. Тварь была покрыта жесткой ярко-алой шерстью, превращающейся на суставах огромных конечностей в настоящую копну. Через голову протянулся ряд безжалостных черных глаз, а под ними щелкали мандибулы, и из этих угрожающих челюстей сочилась густая зеленая слизь.
Всадники боролись со своими лошадьми, но те развернулись и стрелой промчались мимо Тирты, унося хозяев с собой, прочь от твари, а та припала к земле и внимательно смотрела на отряд.
Раздался боевой вопль без слов. Должно быть, это сам Герик, не желавший поддаваться на запугивания своего нанимателя, ринулся вперед. В руке у него было тяжелое копье, и он обращался с ним с легкостью человека, выходившего с победой из множества боев. Он, похоже, полностью контролировал свою лошадь – та дико ржала, и глаза у нее были безумные, но она несла всадника прямо на тварь, засевшую рядом с тропой, и Герик уже нацелил копье.

17

Но паукоподобная тварь не стала ждать удара, а вместо этого прыгнула, добровольно нанизавшись косматым телом на копье, чтобы дотянуться до врага. Лошадь Герика то ли встала на дыбы, то ли увернулась. Безумный страх придал пони ловкость, неожиданную для такого крепко сбитого животного. Тварь потеряла равновесие и упала, увлекая человека за собой, – но тот успел всадить копье в брюхо чудовищу.
Быть может, подействовал его пример, показавший, что с монстром можно сражаться, а может, дело было в личности главаря, но те, кто сперва обратился в бегство, вернулись, готовые драться. Они снова появились в поле зрения Тирты и ринулись к сцепившимся на земле лошади, твари и человеку. Их мечи взлетали и опускались, рубя колышущуюся тушу в рыжей шерсти.
Упавший пони закричал, как может кричать лишь животное, охваченное болью и ужасом. А криков его всадника было не слыхать. Возможно, Герик, ошеломленный падением, стал легкой добычей для чудовища. Но и сама тварь находилась в отчаянном положении. Она дважды пыталась собраться для нового прыжка. Ядовитая зеленая жидкость теперь текла из ее пасти ручьем. Тварь лишилась двух ног – их отрубили впавшие в неистовство разбойники.
Меткий удар – и меч вонзился в один из умных, злобных глаз. Боец, которому повезло с ударом, попытался нанести еще один. Но взметнулась струя омерзительной зеленой слизи – и человек с воплем отлетел, выронив меч и схватившись обеими руками за лицо. Он принялся бегать кругами, воя, словно смертельно раненное животное.
Тварь частично ослепла, лишилась двух конечностей, а в брюхе у нее засело копье. Но все же она сумела подняться с умолкнувшего, но еще подергивавшегося пони и повернуться ко второму нападающему. Передняя лапа, вооруженная зловещего вида когтем длиной с предплечье Тирты, метнулась к воину; тот отскочил, остановился и принялся рубить чудовище. Его меч столкнулся с когтем и отскочил. Похоже, тут тварь была менее уязвима. И снова из ее пасти вылетела ядовитая струя.
Человек отпрыгнул. Ему повезло больше, чем его товарищу. Тварь дернулась за ним следом. А в том месте, где тварь сидела над своей первой добычей, показалась голова, потом рука и верхняя часть тела. Герик поднялся на колени. Он сжал рукоять меча двумя руками и ударил в круглое туловище, повернувшееся боком к нему. Когти твари оказались достаточно крепки, чтобы отбивать сталь, а вот тело было защищено похуже. Мужчина собрал все оставшиеся силы и вогнал меч во врага по самую рукоять. Из раны ударил фонтан черной жидкости, окатив и Герика; тот упал и снова исчез из виду.
Однако чудовище не стало разворачиваться, чтобы покончить с ним. Оно по-прежнему изо всех сил пыталось добраться до человека, атаковавшего его спереди. Тот поспешно отступал. В конце концов он не выдержал, развернулся и кинулся бежать, а тварь все еще пыталась прыгнуть ему вслед.
Наконец она все же упала: уцелевших конечностей не хватало, чтобы поддерживать массивное тело. Но тварь не была побеждена – она продолжала плеваться зеленым ядом. Там, где она упала, от земли начали подниматься струйки не то дыма, не то пара, а воздух наполнился омерзительным запахом.
Тут кто-то подхватил повод пони, к которому была привязана Тирта, рванул, и животное пошло рысью. Бандиты кинулись прочь от места схватки, даже не пытаясь помочь человеку, ползавшему по земле: его изуродованное лицо превратилось в маску ужаса, а крик сменился клокотанием. Герика так и не было видно. Второй мужчина, сражавшийся с тварью, с воплями бежал за отрядом. Однако пони и тот, кто его вел, уходили все дальше от выжившего.
Из-за тряской рыси Тирта больше толком не видела места схватки, как и не знала, много ли человек осталось в отряде. Точно уцелел командовавший отрядом Темный лорд – возможно, он и вел ее пони – и с ним Алон. А кто еще? Число их похитителей так резко сократилось, что у них могла бы появиться возможность сбежать, если бы не ее мертвое тело. Но, может, у Алона все-таки будет шанс. Девушке очень хотелось связаться с ним.
Боль усилилась. Быть может, теперь она захватит ее и будет держать в плену. Но сейчас ее разум прояснился. Тирту словно что-то побуждало думать, чтобы лучше осознать, что́ находится вокруг и наверху. Наверху!
Девушка попыталась хоть на долю секунды удержать подпрыгивавшую голову, чтобы посмотреть наверх. Да, меч там. Возможно, это он поддерживал пони и помогал животному спасаться бегством от чудовища. Кто защитил их от нападения – клинок или безрассудно храбрая атака Герика?
Тирта изо всех сил старалась не упускать из виду серую полосу. Да, она была права. На клинке нависшего над ними оружия виднелись символы. И многие из них были написаны на свитке, который держал при себе покойник. Тирта вспомнила, как Алон сунул этот свиток в пустую петлю для дротика на перевязи сокольника. Если эти стервятники не ограбили убитого, свиток так и остался там. Но даже будь он сейчас у нее в руках, Тирта все равно не знала, как им воспользоваться.
Равнина сменилась холмистой местностью. Тирта краем глаза видела холмы, ступеньками поднимающиеся все выше с обеих сторон. Дороги здесь не было, но Тирта полагала, что они едут по тропе, хорошо известной нынешнему командиру отряда.
Поскольку она не смела попытаться связаться с Алоном и должна была как можно дольше сохранять власть над собственным телом – а боль становилась все сильнее и сильнее с каждым шагом разогнавшегося пони, – Тирта сосредоточилась на призрачном мече, который так и продолжал висеть над ними.
Девушка была уверена, что это – не проявление Тьмы и что меч неведомым ей образом реагирует на шкатулку в ее руках. Быть может, этот меч – оружие той женщины, что пришла взглянуть на них там, в потайной комнате?
Нинутра. Тирта не проговорила это имя ни вслух, ни одними губами, но она медленно, буква за буквой, формировала его в сознании, сосредоточенно, как человек, плетущий сложное заклинание. Существовали слова, связанные с исцелением. Многие из них она знала и использовала. Сами по себе эти слова не обладали Силой. Важна была интонация и то, что множество поколений использовало одну и ту же фразу, создавая канал, по которому приходило исцеление, – так каменщик строит коридор, выбирая самые лучшие, самые прочные камни.
Имена – это Сила. Есть Великие имена, которые никто не осмелится произнести без абсолютной уверенности в своей безопасности. Если это одно из таких Имен… А что она теряет? Жизнь теперь мало что значит. Если то, что она несет – безо всякой своей воли и желания, – связано с одним из этих зловещих Имен, то у нее есть крохотное право попытаться воззвать к нему.
Тирта закрыла глаза. Ее сердце забилось быстрее, и девушка это почувствовала. К ней понемногу возвращался контроль за телом. Она могла поднимать и опускать веки, чувствовать биение своего сердца!
Она снова зажмурилась, решительно обратила взор вовнутрь и во второй раз попыталась превратить это Имя в нечто зримое.
Сперва возникло пламя, подобное тому, что вспыхнуло в углах потайной комнаты. Оно запылало яростным предостережением. Предостережение! А какое до него дело человеку обреченному, как она сама?
Нинутра!
Ее воля пробудилась. Если где-то обитает Сила, которую можно призвать, – так пусть же она приходит! Быть может, она, Тирта, – игрушка, инструмент Сил, которые превыше ее понимания. Но она – еще и Ястреб, и в прошлом существовал некий договор. У Тирты возникло странное ощущение – как будто часть ее души стремительно, подобно вспышке света, перескочила через пропасть лет – и тут же вернулась обратно.
Но в пламени не возникло то бесстрастное женское лицо. Пламя погасло, оставив вместо себя мысленный образ, нечеткий, но все же различимый. Это было лицо человека, схожего с самой Тиртой, – женщина, молодая, принадлежащая к Древней расе. Однако в ней ощущалась великая Сила, хотя она могла и быть лишь голосом, каналом для иной, еще более могущественной Силы.
Нинутра!
За женщиной виднелись очертания призрачного меча. Тирта увидела, как из тумана, окружающего это лицо, появилась рука. Пальцы сомкнулись на рукояти, разворачивая меч острием наружу, словно готовясь к бою. И еще две фигуры возникли, приблизились и встали по обе стороны от женщины. Но их Тирта почти не могла рассмотреть – они были подобны колоннам из дыма и тумана.
Так она узнала – действительно есть те, кто способен заявить права на этот призрачный меч. Возможно, они по-своему благосклонны к ней. И все же то, что ожидало впереди, было важнее судьбы одной женщины Древней расы, до конца державшей клятву, данную ее родом. Потому что конец, когда он настанет, затронет не только одну Тирту, но и более важные вещи.
Троица в тумане исчезла, но меч остался. Его присутствие по-прежнему заполняло собою разум Тирты. Символы на его клинке яростно пылали. Девушка извлекала из него то, что было ей дозволено, – Силу, позволяющую выдержать боль тела, ее мертвого тела, неспособного более служить ей. Ее будут поддерживать, потому что она еще нужна, и надо принять эту поддержку.
Так она пребывала в своем видении и держалась за него изо всех сил, стараясь выстроить из него преграду для собственной боли. Тирта так никогда и не узнала, сколько продлилось это ее бдение.
Меч начал истаивать; символы исчезали, погружаясь в истончающийся клинок. Тирта в последний раз взглянула на опустевшую темноту, а потом открыла глаза и посмотрела на окружающий мир.
Видимо, она и вправду очень глубоко уходила в себя, потому что оказалось, что она больше не привязана к спине пони. Теперь она лежала на плоской неподвижной твердой поверхности – так сообщило ей наполовину ожившее тело. Здесь было светло – тонкие светящиеся столбы уходили в небо, словно пламя гигантских свечей. И от этого света тянуло холодом и ощущением Зла. Это место, как бы оно ни было освещено, принадлежало Тьме.
За столбами света было ночное небо. Тирта видела далекие звезды, но ее отделяла от их мерцания какая-то колышущаяся завеса, как если бы это место вынуждено было защищаться даже от чистого звездного света. Девушка решительно собрала все силы, которые, как она надеялась, еще оставались в ней, и попыталась повернуть голову.
Ответом стала боль, но это не имело значения; она – хозяйка своего тела и его боли. Она стряхнула боль, как стряхнула бы какое-то злое насекомое, случайно заползшее на нее. А потом Тирта обнаружила, что может чуть-чуть повернуть голову и отчасти увидеть, что находится слева от нее, и этого хватило, чтобы понять: она тут не одна.
Свет исходил от столбов – похоже, ледяных, столетиями стывших в холоде. В их глубине таились какие-то тени. Между Тиртой и убийственным холодом ближайшего столба обнаружился Алон.
Он сидел, вытянув ноги; лодыжки его были обмотаны веревкой, а руки заломлены за спину и связаны. Мальчик сидел, подняв голову, и смотрел перед собой незрячим взглядом человека, получившего такой удар от судьбы, что ему теперь все стало безразлично.
– Алон!
Он не посмотрел на нее, не вышел из транса. Может, он отступил в никуда? Нет, отчего-то она была уверена, что это не так.
– Алон! – Чтобы снова произнести это одно-единственное слово, потребовалось такое усилие, что Тирта едва не надорвалась.
По лицу мальчика промелькнула тень чувства. Но он по-прежнему настолько был погружен в свои страдания, что его невозможно было дозваться. Тирта некоторое время смотрела на него, не в состоянии снова собрать столько сил, сколько потребовали те две попытки достучаться до него.
– Он ушел… он оставил нас… с Тьмой… – проговорил он, едва шевеля губами. Но Тирта тут же воспрянула духом. Алон лишь изображал потрясение и отчаяние, сам же был начеку. – Это Место Тьмы. Он уверен, что мы надежно заперты здесь, – продолжал Алон. – Не зови. Тот, кто властвует здесь, узнает.
Не зови? Так, значит, Алон каким-то образом уловил ее предыдущие усилия? Нет, об этом здесь и думать нельзя! «Осторожность!» – мгновенно промелькнуло в голове Тирты. Некая Сила превратила это место в тюрьму. Тирта не знала, на что эта Сила способна, но тот, кто привел их сюда, явно верил в надежность охраны.
Алон так и смотрел в никуда, но теперь Тирта заметила, что его руки, жестоко скрученные за спиной, шевелятся. Мальчик не пытался дотянуться до узлов – его связали так, что это было физически невозможно. Но он, к ее изумлению, гладил веревку, словно животное. Присмотревшись повнимательнее к его действиям, девушка поняла, что это не веревка, а длинная полоса плетеной кожи.
Тирта не понимала, что пытается сделать мальчик, но он явно действовал целенаправленно, поэтому она не стала пытаться снова привлечь его внимание, а просто наблюдала, как он похлопывает, поглаживает и ласкает свои путы, изображая при этом, будто он полностью запуган.
Внезапно осознав, что само ее внимание к мальчику может заинтересовать властвующую здесь мрачную Силу, Тирта попыталась выбросить это из головы и собралась уже перейти ко второй линии защиты – зажмуриться и приложить все усилия, чтобы не пошевелить головой снова. Но тут скручивавшие Алона путы шевельнулись.
Сперва Тирта решила, что это иллюзия, обман, созданный, чтобы помучить, внушить ложную надежду. Но если это действительно была иллюзия, она была поразительно достоверной. Кожаные петли, которые Алон гладил кончиками пальцев, двигались сами собою. Они походили на скользкие создания, родичей змей, свитых в неудобное для них переплетение, и теперь распускающиеся по собственному желанию.
Тирта увидела, как узлы распускаются, позволяя шнурам скользить, – исключительно по их собственной воле. Они обвились вокруг тела мальчика и соскользнули. Руки Алона, покрытые глубокими рубцами, упали вперед. Тирта прекрасно представляла, какие мучения принесло с собой это внезапное освобождение. Однако рука мальчика, лежащая поперек бедра, дернулась, он подался вперед и коснулся пальцами веревок на лодыжках.
И снова он начал поглаживать и ласкать их, Тирта внимательно наблюдала за его лицом. Оно по-прежнему напоминало лишенную выражения маску. Всякий, кто взглянул бы на него, сказал бы, что этого ребенка жестоким обращением и страхом принудили к полному повиновению. Губы Алона не шевелились – он не произносил ни заклинаний, ни слов Силы.
И он снова добился своего: вторая петля ослабела, выскользнула из туго затянутых узлов, и мальчик оказался свободен. Но пока что он не стал ничего предпринимать, а просто так и сидел. Потом Тирта увидела, как его грудь приподнялась в глубоком вдохе и как он принялся упрямо и решительно растирать запястья, все в глубоких следах от веревок. Может, на мальчика наложили еще какие-то узы, помимо тех, от которых он сейчас освободился? Или Алон уже мог выйти с территории, огражденной светящимися столбами? Тирта не знала. Ей оставалось лишь смотреть и ждать.
Однако похоже было, что каким бы Талантом ни воспользовался мальчик, чтобы освободиться, тот себя еще не исчерпал. Алон так и сидел, растирая руки и глядя перед собой. Но только теперь в его глазах не было ни обреченности, ни смирения. К Тирте понемногу возвращалась способность чувствовать. Девушка осознала, что находится в месте, полностью враждебном и ей, и всем таким, как она, что место это источает холод, который она смутно ощущала, пока ее тело медленно пробуждалось. Однако же здесь было что-то еще…
Алон впервые поменял позу – подтянул ноги и сел на корточки. Он не стал придвигаться к Тирте, и казалось, будто он так и смотрит в никуда. Но все же в нем ощущалась едва заметная перемена, готовность к действию, как у человека, ждущего сигнала.
Тирте отчаянно хотелось повернуть голову и посмотреть, на что же устремлен взгляд мальчика. Но она не могла. Алон перестал растирать запястья, покрытые ссадинами. Он взял веревки, которые каким-то образом заставил служить себе, и растянул их во всю длину. Со своего места Тирте не видно было, что он делает, ей оставалось лишь строить догадки.
И снова его руки пришли в движение, – похоже, Алон стал водить пальцами по веревкам. Теперь движения его сделались резче и быстрее. Тирта наблюдала за ним по мере возможности и в то же время все сильнее ощущала, что за пугающими колоннами-свечами стоит на страже еще одна сущность. Миазмы Зла окружали это место, подобно стене. Если какой-то возможный спаситель пробрался сюда, девушка этого не знала и не смела пытаться узнать.
Алон медленно поднял руку и шевельнул пальцами, словно бы подманивая кого-то. Какая-то темная фигура приподнялась и откликнулась на его призыв. Змея? Нет, существо было слишком тонким, да и утолщения на месте головы не было – лишь подергивающийся кончик. Веревка! То ли она обрела псевдожизнь, то ли Алон сотворил иллюзию.
Мальчик развел руки в стороны; веревка, поднявшаяся на уровень его головы, осталась стоять, чуть покачиваясь. Алон свел руки, ладонь к ладони, и снова раскинул в стороны. Кончик веревки качнулся прочь от него, метнулся к колоннам и исчез из поля зрения Тирты. Руки Алона продолжали двигаться, но теперь не так размашисто, как вначале, а скупо, вверх-вниз, открытыми ладонями книзу. Он словно бы ухватил невидимую веревку, тянувшуюся по земле. Мальчик поднялся на колени и выпрямился; он настолько сосредоточился на своих действиях, что Тирта ощутила ауру его напряженных усилий.
Все силы Алона были сосредоточены на этом деле. Тирте вспомнилось, как однажды она попросила их с Нирелом поделиться с ней своей энергией для дальновидения. Может, она тоже сумеет поддержать Алона подобным образом? Но внутренние барьеры, возведенные ее волей, пытались подавить боль. Если она переключит волю на другое и попытается добавить сил мальчику, барьеры могут рухнуть.
Тирта на мгновение прикрыла глаза, осознавая, к чему могут привести подобные действия с ее стороны. Алон изрядно рисковал, вкладывая в нынешние действия всю свою Силу. Она могла лишь верить, что он сражается с их врагом. Что же касается самого Алона… Ей пришлось признать, что мальчик понимает в этих делах куда больше, чем она могла предположить.
Тирта сделала выбор. Волю можно было устремлять к какой-то цели, и это она и сделала – поскорее, чтобы не успеть устрашиться того, как отзовется на ней самой подобная брешь во внутренней защите. Она не стала открывать глаза, а вместо этого отчетливо представила себе Алона, представила их соприкосновение – не ради общения, которое мог бы засечь здешний охранник, а просто представила, как ее рука сжимает худое плечо мальчика и по этой руке течет ее Сила.
Боль обожгла ее, охватила со всех сторон. Но девушка изо всех сил старалась удержать в сознании этот образ. Быть может, боль – тоже источник Силы? – промелькнула мысль, и Тирта ухватилась за нее, удержала и попыталась добавить к тому, что должна была отдать, еще Силы, не мучений, а той Силы, которая их порождала.
Она погрузилась в такую боль, что прежде даже не подумала бы, что ее вообще можно выдержать. Она даже не была уверена, что ее попытки увенчались хоть каким-то успехом. Дошла ли предложенная ею Сила до Алона? Может ли она добавить ему энергии, поддержать его в странных попытках повелевать путами, сковывавшими его?

Боль наполнила девушку, и казалось, будто ее плоть разбухает, не в силах выдержать такого чудовищного напора. В голове вспыхнуло пламя. Алон исчез, исчезло все…
– Тирта! – И снова: – Тирта!
Это имя прозвенело в великой пустоте. И что-то в ней отозвалось вопреки ее воле; она сопротивлялась, но все же не могла противостоять притяжению этого голоса.
– Тирта!
Три – число Силы, так гласило древнее знание. Трижды призванный не сможет остаться в стороне. И ее – все, что от нее осталось, – повлекло на зов.
Нахлынула жгучая боль – и исчезла. Кто-то отрезал ее от Тирты, как срезают лохмотья с тела. Девушку оградили от того, что ее тело могло бы попытаться использовать в качестве наказания. Кроме того, ее пробуждение, начавшееся в этом Месте Тьмы, продолжилось. Тирта осознала, что она дышит, хоть и неглубоко, что ее уши слышат, а глаза видят – она их открыла.
Высокие столбы мертвецких свечей исчезли, как и запах Тьмы, и ее Сила. Да, свет здесь был, но он исходил от рассветного неба. Над Тиртой веял легкий ветерок и нес аромат цветов. Но еще важнее оказалось лицо той, что стояла рядом с ней на коленях. Она простерла изящные, немного загорелые руки с длинными пальцами над грудью Тирты, и Тирта знала, что именно они не позволяют боли сокрушить ее.
Это была та самая женщина, которую она узрела в видении, – та, что держала призрачный меч. Не Великая, взиравшая на них однажды отстраненно, безо всякой жалости, а скорее Голос, жрица. Человеческая сущность все еще сохранялась в ней и отражалась на ее лице и в голосе.

– Приветствую тебя, кровь Ястреба, сохранившая верность. Час завершения твоего служения близок. Мы подошли к концу, – а возможно, и к началу, если так решит Сила.
– Кто?.. – с трудом проговорила Тирта.
– Я Крита, – с готовностью ответила женщина. Похоже было, что это и вправду ее истинное имя. – Я служу Той, которую ты знаешь, пускай и смутно, владычице меча Тени, леди Нинутре.
И стоило девушке произнести это имя, как ей откликнулось эхо. Над ее склоненной головой возникла птица, родившаяся из умирающего сокола, или другая, но подобная ей до последнего пера. Птица открыла клюв, собираясь крикнуть. Крита отвела взгляд от Тирты и посмотрела на что-то вдали.
– Да, действительно пора, – сказала она. – Наш сбор начинается.

18

Хоть ее и оградили от боли, сил, чтобы двигаться, у Тирты не было. Она видела лишь то, что попадало в ее ограниченное поле зрения. Крита так и стояла на коленях рядом с ней, но остальные двое подошли и встали по сторонам от жрицы; оба выглядели по-своему эффектно. Один был высоким, широкоплечим и массивным, как и подобает воину с боевым топором. Оружием – воин держал его перед собой обеими руками – ему служила секира с двумя лезвиями. Шлем венчал искусно сделанный дракон, и из-под этого дракона его хозяин сочувственно взирал на Тирту. Однако время от времени он быстро осматривался, словно там, где они находились, требовалось постоянно быть начеку.
Его товарищ был моложе и стройнее, с более светлой кожей; в руках у него был меч распространенного в пограничье типа. Возможно, он не был чистокровным потомком Древней расы, но определенно родился человеком. И именно он заговорил:
– Приближается всадник.
Крита повела рукой:
– Да. Но дело не только в нем. Идет Ранэ.
Владелец секиры шевельнул оружием, словно проверяя баланс. Лицо его закаменело, а верхняя губа приподнялась, словно у готовой зарычать дикой кошки.
– Мы слишком близко к их источнику, – сказал он. – Лучше бы…
Крита перебила его, указав на Тирту:
– Ее нельзя перемещать. Наше поле битвы тут, подходящим оно кажется или нет. И она тоже еще не сыграла свою роль до конца. – Крита встала, легко и изящно. Тирта увидела, что все трое посмотрели куда-то вдаль.
Девушка предельно осторожно воспользовалась своими скудными возможностями, чтобы повернуть голову. Она была чуть приподнята, как будто под нее что-то подложили. В результате оказалось, что она может видеть немного дальше и даже посмотреть на предмет, лежащий у нее на груди, – ее пальцы так прикипели к нему, словно стали его частью. Ларец по-прежнему был при ней.
Тирта оторвала взгляд от ларца и посмотрела, на что же глядят остальные. И увидела Алона. Он не стоял, как эти трое, в ожидании того, кто приближался, – он кинулся вперед. Тирта услышала пронзительное ржание торгиана – вырвавшийся из лошадиного горла победный клич.
Вокруг было множество камней. Тирта все еще ощущала исходящий из-за них холод. Хоть они и вырвались из тюрьмы Тьмы – возможно, при помощи какого-то хитроумного использования Силы, – однако пришельцы унесли ее недалеко. Судя по количеству обломков вокруг, она находилась посреди развалин то ли храма, то ли крепости, то ли деревни. Алон стрелой пролетел между двумя все еще стоящими вертикально столбами из изъеденного временем камня. Несколько мгновений спустя он вернулся, запустив пальцы в гриву лошади; за седло держался какой-то человек. Он сидел, наклонившись, темноволосая голова была непокрыта, а лицо наполовину скрыто под бурой коркой запекшейся крови. Но никакая маска не могла бы помешать Тирте узнать его.
Сердце в тюрьме ее тела забилось так, словно пыталось разорвать узы плоти и костей. Да, она была наполовину мертва, даже на три четверти. Но сейчас она видела, как к ним подъезжает еще один восставший из мертвых.
Всадник не управлял конем – торгиан следовал за Алоном. Глаза мужчины были открыты, но Тирта не была уверена, действительно ли он видит, что находится перед ним. Торгиан остановился и опустил голову, и Алон принялся гладить жесткую челку и что-то бормотать коню. Вот теперь всадник пошевелился и с трудом выпрямился. Взгляд его сделался осмысленным, пробился через оцепенение. Видно было, что он увидел Тирту и узнал ее. Потом мужчина перевел взгляд на стоящую рядом с ней троицу. Тирта заметила, как металлическая лапа потянулась к поясу. При нем не было теперь ни меча, ни дротикомета, но светящееся навершие оружия Силы по-прежнему оставалось под рукой.
Мужчина спешился и, наверное, рухнул бы, не ухватись он за гриву торгиана. Крита сделала пару шагов ему навстречу.
– Долгожданный, наконец-то пришедший… – Она словно повторила часть какого-то ритуала. – Брат крылатых, тот, кого Язык Басира избрал и кому остался верным, – мы приветствуем тебя, пусть даже это не принесет тебе покоя, но, быть может, принесет проклятие, и тебе, и нам.
Сокольник уставился на нее. Он отпустил жесткую, буйную гриву коня и неуверенно поднес руку к голове.
– Ты, ходящая в ночи. – Он говорил хрипло, словно бы вопреки собственной воле. – Ты пришла, чтобы вернуть меня из смерти.
– Из смерти? – повторила Крита, когда молчание затянулось. – Нет, сокольник, ты не был мертв. Да, они бросили тебя умирать, но пока служишь Великим, умереть не так-то легко.
– Я служу госпоже. – Он поджал губы. Когда он говорил, с подбородка его падали чешуйки засохшей крови. В свете разгорающегося дня Тирта увидела, что спутанные волосы над левым ухом были в пыли и крови. – Вот этой госпоже. – Металлическая лапа указала на лежащую Тирту. – Что вы с ней сделали? Что, ваша Великая претендует еще и на нее?
– Да, – тут же ответила Крита. – И на тебя тоже – из-за того, что ты носишь при себе.
Настал ее черед указывать, но указала она не на меч, чье сияние было заметно даже при свете дня, но на петлю для дротиков на перевязи мужчины. Сокольник, проследив за ее жестом, посмотрел вниз. Потом он медленно поднял руку и взялся за то, что вынес с Ястребиного Утеса, – за футляр с нечитаемым свитком.
– Но как… – Вид у него был ошеломленный, как будто это было последнее, что он ожидал найти.
– Благодаря уму твоей леди, – быстро сказала Крита.
Она пересекла разделяющее их расстояние и протянула руку. Сокольник повозился с петлей, высвобождая наследство мертвеца, потом отдал футляр девушке.
Присоединившийся к ней мужчина помоложе оглянулся через плечо туда, где, по мнению Тирты, находилась тюрьма, из которой ее вытащили.
– Там какое-то шевеление, – отрывисто произнес он.
Воин с секирой рассмеялся и слегка взмахнул своим увесистым оружием.
– А когда его не было, Йонан? Пускай себе шевелятся. Рано или поздно мы договоримся, так или иначе. И я готов поставить на кон вес этой штуковины, – он снова опустил и приподнял оружие, – что результат не очень-то понравится Тьме. Или совсем не понравится.
– Это приближается Ранэ. – Крита вернулась к ним с футляром в руках.
– Ты хочешь сказать, госпожа Призрачного меча, что я чересчур оптимистичен? Неужто лучше было бы предсказывать плохой конец? Такое предвидение подорвет мужество еще до начала схватки. И кстати, раз это предреченная встреча, где же твоя Великая?
Крита нахмурилась.
– Ты дерзок, Урук. Если тебе принадлежит Великое оружие, одно из Четырех, это еще не значит, что тебе открыты все двери.
Продолжая улыбаться, мужчина небрежно отсалютовал ей.
– Леди Крита, я как живущий дважды много повидал, много слышал, много сделал. И как-то отвык трепетать. Я был богом для фасов, этих обитателей подземелий под владычеством Тьмы, и дважды возглавлял армию. Нас ждет битва, вот я и спрашиваю тебя начистоту – чего нам ждать от союзников?
Но ответила ему не жрица, а Алон. Мальчик шагнул вперед, торгиан – за ним следом, а вместе с конем – и Нирел, опиравшийся на шею скакуна.
– Можешь рассчитывать на нас.
Урук повернулся к мальчику и улыбнулся еще шире.
– Хорошо сказано, малыш. Я видел, как ты вырвался из тюрьмы Ранэ и вывел эту леди, и верю, что ты надежный товарищ в битве. А человек, владеющий одним из Четырех оружий, – он перевел взгляд на сокольника… Тот вскинул голову и выпрямился. – Все равно что щит в руке или стена за спиной. Добро пожаловать, избранник Языка Басира. И, госпожа, – он посмотрел на Тирту, – вы из Древней расы, и ясно, что эта встреча была задумана в неведомые нам времена. Я не знаю, что у тебя за оружие. Сможешь ли ты сейчас биться им?
Тирта посмотрела на шкатулку, которую сжимала в руках.
– Я не знаю, – впервые заговорила она, – оружие это или награда. Знаю лишь, что мне суждено хранить эту вещь и меня не избавили от этого гиса. Но думаю, что если ты надеялся на меня как на бойца, тебе придется придумать новый план. Это тело мертво, и меня держит в нем лишь неведомая мне Сила.
Она услышала, как кто-то резко втянул воздух, и увидела, как лапа сокольника дернулась вперед – и упала. Посмотреть выше, на его лицо, Тирта не могла.
– Ранэ!
Парень почти не обращал внимания на остальных. Он полностью сосредоточился на чем-то вдалеке, невидимом для Тирты.
Раздался треск, и в воздухе разлилось ощущение собирающейся Силы. Но принадлежала она не им, а тому, кто – или что? – приближался. Урук посмотрел в ту же сторону, что и его товарищ, и снова обратился к Крите. Улыбка исчезла с его лица, а в голосе появилась напряженность.
– Я спросил – так что насчет твоей Великой?
– Она поступит так, как пожелает, – отрезала девушка. Тирте подумалось, что она рассержена, то ли самим вопросом, то ли настойчивым требованием ответа.
Урук пожал плечами:
– Ну да, Великая привыкла скрывать свои планы от слуг. Ну ладно. Раз надо полагаться на нашу Силу, давайте приготовимся. – Он обвел присутствующих взглядом. – Этого Ранэ я лично не знаю. А рассказы всегда преувеличивают. Он – Темный, обладающий собственной Силой. И похоже, скоро мы ее испытаем.
В руке сокольника возник короткий меч, который Крита с Уруком звали по имени. Сокольник отошел от лошади и встал рядом с Тиртой, как и подобает наемнику, защищающему хозяйку. Тирта оглядела поджарую фигуру. Потрепанный плащ исчез, как и помятый шлем, длинный меч и дротикомет. И теперь сокольник сбросил бесполезную перевязь. Его рука казалась синей – свет навершия пронизывал плоть.
Тирта снова ощутила тепло. Ее руки, такие мертвые и бесполезные – неужели они оживают? Ларец в ее руках вспыхнул. С другой стороны от нее встал Алон. Вторая троица, похоже, объединилась в одно целое, но и они образовали единство. Мальчик взмахнул рукой, словно бы что-то подзывая. С земли поднялась, по змеиному раскачиваясь взад-вперед, одна из кожаных веревок – раньше Тирта ее не замечала. Конец веревки устремился к руке Алона. Мальчик обмотал изрядный кусок вокруг раненого, окровавленного запястья, чтоб держалась надежнее, а потом приподнял незакрепленную часть и взмахнул ею.
Секира Урука и так была на виду. Йонан достал из ножен свой меч и, взявшись за рукоять обеими руками, коснулся острием земли. Но Крита словно бы не замечала всех этих приготовлений к схватке. Девушка извлекла из футляра исписанный символами пергамент, бросила футляр наземь, а пергамент принялась внимательно изучать. Губы ее шевелились, словно Крита произносила какие-то звуки, но вид у нее был озадаченный. Потом она стремительно подошла к Тирте и положила свиток на крышку ларца. А потом жрица вернулась к своим товарищам и вытянула пустую руку.
Вокруг нее взвихрился туман и уплотнился. И в руке Криты возник Призрачный меч – только вот Тирта готова была поклясться, что теперь клинок полностью материален, что это такая же прочная сталь, какую она множество раз видела в ножнах у воинов. Вдоль клинка вспыхнули руны; они то тускнели, то снова делались ярче, словно прорывались сюда из иного времени и пространства.
Мысли Тирты вновь вернулись к Великой, которая то ли присоединится к ним, то ли нет. Похоже, на ее активную помощь рассчитывать не приходилось. Они, конечно же, выбрались из запертой комнаты Ястребиного Утеса с ее помощью – но в результате сразу же попали в руки врагов. Или все это было частью некоего плана? Возможно, сами по себе они не представляли никакой ценности для этой Силы – ценна была лишь их служба. Возможно, их с Алоном нарочно передали в руки врагов, чтобы они могли очутиться здесь к этому моменту. Тирта была уверена, что ей нечего рассчитывать на заботу о ней самой – она была лишь средством для контроля вещи, зажатой в ее застывших руках.
Контроля? Почему ей на ум пришло именно это слово? Она никак не контролировала ни шкатулку, ни ее содержимое. Ей полагалось лишь хранить это. Однако же в ее видениях лорд и леди Ястребиного Утеса знали…
Тирта посмотрела на ларец. Тепло. Тепло усиливалось. Древний свиток свисал с крышки ларца и касался обеих ее рук, потому что Крита положила его туда развернутым. Тирта изо всех сил пыталась ухватить какую-то мысль, витающую на краю сознания и казавшуюся очень важной. Ястребы были хранителями. А она – Ястреб!
Но Великой здесь не было, разве что некая ее часть, обитающая в Крите, ныне вооруженной призрачным мечом, – но не в Тирте. То, что может быть сделано, что должно быть сделано, сделает лишь она, Тирта. И она начала действовать, невзирая на изломанное неподвижное тело. Если человек хоть чуть-чуть использует Силу, это укрепляет его Дар. Невозможно быть хранителем Силы и не измениться! Но Тирте остались лишь ее мысли.
Она представила себе ларец таким, каким он был в ее видении, – открытым, стоящим на высоком столе на равном расстоянии от лорда и леди. Что кладут посередине? Что нужно хранить? Открытый ларец. Быть может, она делает роковую ошибку, упускает что-то очень важное – но она будет участником битвы, а не неодушевленной добычей, за которую сражаются!
Их двое – лорд и леди. Быть может, чтобы завершить закономерность, нужны двое – мужчина и женщина? Природа держится на равновесии. Может, и колдовство тоже? Колдовство – так сокольник называл ее собственные робкие попытки воздействовать на неведомое. Однако теперь ему принадлежит оружие, которое этот владелец секиры из Эскора назвал оружием с именем, одним из Четырех.
Двое, чтобы воззвать. Алон?
Тирта не поднимала взгляда на стоящего рядом с нею мальчика. Она пыталась закрыться от собственного разума, от себя самой, от внешнего мира. Если они идут в битву, она ничем не может им помочь и даже, быть может, помешает. А значит, остается лишь испробовать этот способ.
Это было все равно что идти в темноте по незнакомым коридорам и переходам и не знать, куда нужно свернуть. Двое и открытый ларец…
– Нирел… – Имена, настоящие имена важны. Сокольник открыл свое имя Алону, но и она присутствовала при этом. А значит, хотел он того или нет, оно принадлежало и ей, даже если он и не подарил его напрямую. – Нирел. Нирел.
Трижды повторенный призыв исполнен Силы.
Тирта не смотрела и на него. Нужно ли произнести имя вслух, чтобы он услышал?
– Дай мне правую руку. – Теперь она говорила решительно, вкладывая в мысленные слова всю свою Силу.
Металлическая лапа – не человек. Ей нужно соприкосновение плоти, как это было на Ястребином Утесе с теми, от кого она произошла.
Услышал ли он? Ответит ли? Тирта сосредоточилась изо всех сил. Эти темные коридоры… да! Она выбрала открытый путь, хоть и не знала, куда он может привести, и в этом таилась опасность. Но какой опасности страшиться той, кто и так уже практически мертва? Опасность грозит и ему, но они все сейчас в опасности, и кто скажет, какая из них хуже?
Тирта продолжала смотреть на ларец. Однако она заметила движение справа от себя. Ее тело накрыла тень. Лапа, зажатый в ней меч – но к ее груди и к ларцу протянулась живая рука, загорелая, в дорожной пыли, синяках и ссадинах.
Ларец. Уже за пределами крепости те, кто пытался отнять его у нее, погибали. Да, забрать ларец против ее воли, вопреки ее попечению – нельзя. Но сейчас она сама это предложила и верила, что имеет на это право. Если она ошиблась, Нирел умрет страшной смертью. Но если он и боялся, рука его не дрожала.
Его ладонь накрыла ее стиснутые руки. Тирта не почувствовала ее тепла, то ли из-за собственной мертвенности, то ли из-за огня, разгорающегося в ларце.
– Подними! – повелительно прозвенел ее голос. – Повелитель Ястреба, помоги мне поднять ее!
Она увидела, как рука мужчины сжала ее руки. Он смахнул прочь исписанный свиток, и тот взлетел, словно подхваченный ветром. Но ее бессильная рука, которую он сжимал так крепко, пришла в движение. Да!
И в этот самый миг раздался такой оглушительный грохот, что они чудом не оглохли. И тут же оттуда, где лежала Тирта, хлынула волна Тьмы. И в этой Тьме что-то двигалось. Она слышала крики, видела вспышки пламени, исходящие, быть может, от лезвий секиры, от мечей и даже от хлещущих ударов веревки.
Нет, у них с Нирелом другая задача. Если он поддастся сейчас воинскому порыву и кинется в битву с неведомым врагом, пришедшим из той тюрьмы, они пропали! Нельзя этого допустить!
Синий свет меча в лапе сокольника так и парил над нею, сливаясь с сиянием ларца. А его рука по-прежнему касалась ее рук! Он медленно поднимал крышку, как она и просила. Но Тирта не видела, что там лежит, – ларец был расположен так, что крышка откидывалась в ее сторону.
Вот крышка встала вертикально, а идущий из ларца свет сделался ярким и ровным. Сокольник продолжал крепко держать ее руки.
И Тирта воскликнула вслух:
– Нинутра, час пробил! Договор Ястреба исполнен!
Из темноты возникло нечто и встало у ног ее лежащего навзничь тела – не та женщина с выразительным лицом и не ее жрица. Что-то другое. Но и не…
Действительно ли он выглядит как человек? Или лишь надевает эту внешность, как одежду, когда имеет дело с людьми? У него не было ни оружия, ни доспехов – лишь брюки из чего-то вроде змеиной кожи, облегающие нижние конечности и доходящие до талии. Кожа эта была черной, но края чешуек поблескивали алым от недавно пролитой крови. Смуглая кожа торса была гладкой, а лицо – устрашающе красивым. Голову венчал плотно облегающий головной убор из той же черно-алой чешуйчатой кожи, окруженный по краю широкой полосой алых самоцветов. Он медленно поднял руки, и Тирта увидела между растопыренными пальцами перепонки.
Он протянул к ней открытые ладони, словно ждал, что на них что-то положат. Ему не нужно было озвучивать свое требование: он желал получить то, что они с Нирелом открыли.
– Час пробил.
Его губы не шелохнулись, но слова прозвенели в тишине – ибо хотя черное облако все еще кружило вокруг них, сквозь него не проникали больше ни вспышки оружия, ни звуки боя.
– Я… Ястреб. – Тирту словно придавило неимоверной тяжестью так, что ей пришлось перевести дыхание между словами.
– Ты умрешь, – ответил он с тем же безразличием, какое она чувствовала в Нинутре. – Твоя смерть может быть быстрой и легкой. А может и наоборот.
– Я… Ястреб. Лорд и леди… они хранят…
– Лорд? – в его голосе проскользнула насмешка. – Я не вижу тут лорда – лишь не внушающего доверия нищего воина без хозяина.
– Я избираю его по праву…
На миг Ранэ замешкался с ответом. Тирта знала, что он смотрит на Нирела. И она знала, что он станет делать, что уже делает, – как если бы это было начертано в воздухе между ними. Он воззвал к извечным верованиям, ко всем предрассудкам соплеменников Нирела, напомнил об их отвращении к женщинам, хранящимся в сознании и памяти мужчины, что стоял рядом с нею, – так он силился положить конец их союзу. Она не могла участвовать в этой битве – Нирел должен был биться один. И возможно, уже проиграл.
Но он так и держал ее руки, и ровный свет зажатого в лапе меча освещал их.
Что Ранэ пробудил в Ниреле? Тирта не знала, а еще – как она обнаружила – не могла дотянуться до него, поддержать в этой схватке. Может ли клятва меча, столь чтимая его народом, помочь защититься против такого нападения?
– Глупец! Тогда умри!
Ранэ повернул ладони книзу. Он больше не ждал дара. Его пальцы скрючились. По ее телу потекла боль, раскаленная докрасна, пожирающая ее дюйм за дюймом. Тирта изо всех сил сдерживала крик и не знала, долго ли еще продержится. Стоит Нирелу выпустить то, что они держат вместе, – и этот, иной, он победит!
Пергамент с нацарапанными на нем символами, который так и парил в воздухе над ларцом, хоть и не было никакого ветра, способного удержать его, вдруг начал извиваться. Даже сквозь пелену боли Тирта разглядела, как он стал меняться. Свиток приобрел форму птицы – но не серой, служившей посланником Нинутры. Эта птица была темнее, оперение ее было черно, как окружающая их туча.
У нее… у нее не хватало лапы. Голова птицы поникла, а крылья вздымались с таким усилием, что она едва держалась в воздухе. Но она летела прямиком на Ранэ. И последним, отчаянным рывком устремилась к лицу Темного, словно пытаясь выклевать ему глаза, – Тирта слыхала, что когда-то так делали обученные боевые соколы.
Темный вскинул руку и отшвырнул птицу. И в этот миг лапа, находившаяся так близко от тела Тирты, пришла в движение. Меч Силы, найденный в месте смерти, пронесся по воздуху над ларцом – и, казалось, зачерпнул света еще и из него – и ударил в темную грудь угрожающего им существа.
Взметнулось красно-черное пламя – если бывает пламя двух этих цветов сразу. Эта вспышка, этот поток энергии ослепил Тирту. Она почувствовала, как что-то сжимает ее руку, возвращавшуюся к жизни – и к боли. Рука Нирела прижалась к ее рукам, истерзанным и изорванным, и давила на крышку ларца, закрывая его. Тирта изогнулась в последнем приступе боли и наконец закричала, словно разрывая само горло.
Убаюкивающее довольство, ощущение правильности мира. Какого мира? Где? Она умерла. Может ли умершая чувствовать биение сердца, вдыхать ароматный ветер полной грудью? Боли не было, лишь только…
Тирта медленно открыла глаза. Над нею сияло солнце – солнце начала лета. Девушка чувствовала себя более живой и сильной, чем за все ее полные тягот годы, как будто она и вправду прежде была мертва и лишь сейчас пробудилась к жизни. Ее тело было цело. Тирта инстинктивно, не задумываясь, воспользовалась своим чутьем целителя, чтобы убедиться в этом. На самом деле она словно бы стояла над телом, вне его, и заглядывала в него. Ни сломанных костей, ни каких-либо травм. Она исцелена!
Она лежала в странном месте – яме, заполненной красной грязью, и от этой грязи пахло, словно от некоторых знакомых ей трав. Послышалось постукивание. Тирта посмотрела на себя. Грязь, покрывающая ее тело, засохла и превратилась в корку. Какая-то птица уселась на холмик над ее поднятыми ногами и клевала корку, а та осыпалась под ударами клюва. Какая-то? Это был сокол, черный, сильный и стоящий на двух ногах!
Рядом кто-то пошевелился. Тирта быстро повернула голову. Нирел стоял на коленях, как в тот момент, когда они объединились, чтобы открыть ларец. На темных волосах не было засохшей крови, и ран было не видать. Он тоже снимал с нее корку, снимал двумя руками! Грозная лапа исчезла, и все десять пальцев сноровисто трудились.
Тирта ахнула, и он улыбнулся – ей и в голову бы не пришло, что на его мрачном, так хорошо знакомом ей лице, может играть такая улыбка. А потом он поднял возвращенную руку, раздвинул пальцы, сжал их, снова раздвинул.
– Это… – То ли при виде этого чуда, то ли от изумления собственному исцелению Тирта лишилась дара речи.
– Это колдовство, – отозвался он так весело и легко, что Тирта задумалась – вдруг это кто-то другой в теле Нирела? Потом она взглянула в его соколиные глаза и поняла, что такого быть не может. – Колдовство Эскора. Мы провели здесь много времени, моя госпожа, но это пошло нам на пользу.
– Ларец! – спохватилась она.
– Ястреб более не связан гисом, – сообщил ей Нирел, сдирая новообретенными пальцами длинный пласт сухой глины. – Та, что наложила некогда эти чары, теперь сняла их. В давние времена, когда на эти места пала Тень, она отослала ларец в безопасное место с людьми из твоего клана, поклявшимися его хранить. А теперь ларец вернулся, чтобы стать оружием в надежных руках.
– Нинутра?
Нирел кивнул, снял еще кусок глины, потом взял Тирту за руку и привлек ее к себе. Тирта посмотрела на сомкнутые руки, потом на него.
– Я все еще женщина. – Она позабыла про Великих и все их дела.
– Как и я – мужчина.
– И сокольник?
Она не могла пока принять произошедшие с ним перемены. В ее сознании возникло смутное видение: лорд и леди Ястреба, связанные узами, которых она никогда не знала и не думала, что узнает, но которые, быть может, возникнут снова.
Нирел повернул голову и заклекотал. Сокол взлетел с раскрошенной глины, крикнул в ответ и сел ему на плечо.
– В этом вот, – он поднял свободную руку и погладил ласкающуюся птицу по пернатой голове, – я держусь старины. Но теперь я – Ястреб. Не ты ли сама нарекла меня так, моя госпожа?
Померещилось ей или действительно в его голосе промелькнуло беспокойство? Неужто он действительно искал у нее подтверждения?
– Ястреб, – твердо ответила она и позволила Нирелу поставить ее на ноги.
Здесь очистили и исцелили не только их тела. Возможно, впереди у них много тягот, которые нашлет Тень, много боли. Возможно, им потребуется много сил. Но никто из них больше не будет одинок.
– А Алон? – Лишь теперь Тирта вспомнила о третьем их товарище.
– Он тоже ищет судьбу – ту, что действительно принадлежит ему.
Тирта кивнула. Да, так и должно было случиться. В определенном смысле Алон тоже освободился.
– Ястреб, – негромко повторила она. – И пусть они отныне берегутся всех ястребов, господин мой Нирел.
Его рука легла ей на плечи, и Тирта почувствовала, что так оно и должно быть. Сокол взлетел и стал набирать высоту, а они зашагали прочь от прошлого, которое теперь можно было забыть, если пожелаешь.

Кошачьи врата

1

В долгих вечерних сумерках маленькие кусты обзавелись густыми тенями. Келси дрожала, хоть ей и было достаточно тепло в стеганом пальто и плотных брюках; казалось, будто ее ботинки с каждым шагом чуть сильнее погружаются в торфянистую почву на подступах к увенчанным туманом холмам. Пейзаж представлялся ей нереальным и угрожающим, но девушка не собиралась поворачивать обратно. Она лишь стиснула зубы и покрепче сжала ручку небольшой корзины. Быть может, сегодня она добьется успеха; она не желала сдаваться и верить во всякие россказни.
Сейчас здешние края не казались ей ни красивыми, ни величественными, несмотря на всю массу туристических брошюр, из которых она почерпнула первые свои представления об этом отдаленном уголке Северо-Шотландского нагорья. Вместо этого ее одолевало ощущение, будто она идет по пустынному краю, где затаилась какая-то незримая опасность. Здесь нетрудно было поверить в существование Черных собак и Безумных адских коней и вообще всяческих потусторонних существ. Видит бог, таких историй предостаточно, и Келси не прочь была бы послушать их у камина. Только вот сейчас она не в хорошо освещенной безопасной комнате.
Девушка опасливо прислушивалась к ночным звукам. Послышался лай лисицы, в ответ где-то на ферме завыла собака. Чтобы заглушить чувство одиночества, лишь обострившееся от этих звуков, Келси принялась напевать себе под нос. Она всегда напевала подобные мелодии без слов, когда приходилось иметь дело с ранеными или напуганными животными. Ранеными… Девушку снова захлестнул жгучий гнев, как и два дня назад, когда она впервые увидела ту чудовищную ловушку – и два торчавших из нее кошачьих пальца: животное отгрызло их, чтобы вырваться на свободу.
Кошке теперь конец, сказали они. Ее наверняка прикончат до следующего сезона ягнения. Этот Нил Макадамс очень уж в себе уверен!
Вот только Келси видела этого хищника. Это была самка, готовая вот-вот разродиться. Вчера, когда было посветлее, Келси удалось проследить ее до этого глухого уголка на склоне холма. Куропатки тут были упитанные, и она спугнула целую стаю, что тоже шло вразрез со странными обычаями этих мест.
Келси вспомнила кое-какие не понравившиеся ей разговоры у камина и упрямо сжала губы. Прошлогодний отстрел оленей с рогами по пять отростков – они это называют выбраковкой! Почему бы не называть вещи своими именами – убийство невинных? Или разновидность охоты, когда птиц выпускают и тут же стреляют по ним, – они это называют спортом!
По крайней мере, она вовремя поняла, что ей эти места не подходят. Она выставит дом на продажу и…
Впереди от кустов отделилась высокая тень и решительно зашагала в том же направлении, что и Келси. А вон та длинная часть тени – ружье, сомнений быть не может. Этот человек собрался охотиться на…
Келси помчалась вперед. Это все еще ее земля, и ей решать, кого сюда пускать! И она имеет право не доверять тому, кто забрался сюда тайком!
Она увидела впереди стоячие камни – так их называли, хотя их, всех, кроме трех, повалили еще в давние времена по требованию церкви – как урок тем, кто цепляется за старину, и предостережение тем, кто питает склонность к запретному. Три устоявших камня образовывали грубую арку: массивный, грубо обтесанный камень был водружен на два других. К ним-то и шел непрошеный гость.
Келси почти нагнала его.
Ну конечно же, это был Нил! Так она и знала! Ловушка не помогла, так он собрался отыскать раненое животное и пристрелить. Ну уж нет, не на ее земле!
Из-за камней донесся вой. Боль в нем мешалась с дикой ненавистью и решимостью сохранить свободу. Мужчина поднял ружье, и Келси кинулась на него, но споткнулась, и лишь сумела ударить его по руке, и он промазал.
– Ты что творишь?!
Нил был в бешенстве, но внимание Келси было приковано не к нему – к приземистой фигуре, сжавшейся в самом центре арки. Дикая кошка – возможно, рана не давала ей бежать – смотрела на них с ненавистью и готова была сражаться до конца.
– Прекрати! – Келси выпрямилась, тяжело дыша. – Отстань от несчастного животного! Ты уже достаточно ее помучил!
– Сама прекрати, девчонка! – гневно прорычал в ответ Нил. – Эта твоя тварь – вредитель! Она по весне перережет нам ягнят…
Он снова вскинул ружье, и в этот самый миг вышедшая из-за облаков луна осветила арку и припавшую к земле кошку. Но теперь Келси уже тверже стояла на ногах. Она бросила корзинку и вцепилась в ружье обеими руками. Нил оттолкнул ее, и ее нога поскользнулась на притаившемся под дерном камне. Кулак мужчины врезался ей в скулу, и Келси с криком возмущения и гнева пролетела через арку, в которую секундой раньше проскочила раненая кошка. Она рухнула на то место, где прежде стояли упавшие камни, и ударилась головой.
Поначалу Келси ощутила тепло. Не открывая глаз, она немного подвинулась, чтобы стало тепло всему лицу. Но даже от такого незначительного движения голову пронзила боль, и девушка вскрикнула. Рядом с ее плечом что-то шевельнулось, и по щеке скользнуло что-то шершавое. Келси наконец открыла глаза и тут же зажмурилась – на нее обрушился яркий солнечный свет.
Ей смутно помнилось, как она упала, а потом наступила темнота. Но сейчас явно был белый день, а не ночь в предгорьях Шотландии! Она что, ушиблась и так и пролежала все это время? А Нил? Девушка приподнялась на локте и осмотрелась по сторонам.
Это… как она сюда попала? Камни, давным давно погрузившиеся в землю, когда она падала среди них, теперь стояли навытяжку, словно часовые. От ближайшего из них тянуло теплом. Внутри круг порос травой, но не той короткой и жесткой, какая ей запомнилась, но еще более низенькой и перемежающейся пятнами какой-то растительности наподобие мха. Над травой поднимались кремово-белые цветы, чашевидные, как тюльпаны, только вот она никогда не видела подобных тюльпанов. Среди цветов порхали насекомые с яркими крылышками.
– Рррроууу…
Келси снова повернула голову, и резкое движение опять заставило ее вскрикнуть от боли. Дикая кошка сидела неподалеку, вылизывая покалеченную лапу, и время от времени поглядывала на девушку, словно бы понимая, что та может ей помочь.
Корзинка валялась примерно в футе от Келси, девушка дотянулась до нее и ухватилась за ручку. От каждого движения голова снова взрывалась тошнотворной болью. Келси осторожно ощупала волосы и кожу; они были в чем-то липком, и, когда она взглянула на пальцы, оказалось, что они испачканы кровью. Толком обследовать рану она не могла, но ей показалось, что это скорее ссадина и ушиб, а не что-то серьезное, как она опасалась.
Покопавшись в корзинке, Келси достала мазь с антибиотиком и ватные тампоны, которые прихватила с собой в свой поход милосердия. Она поделилась лекарством с кошкой – та предостерегающе ворчала, пока Келси обрабатывала ей лапу и мазала той же мазью, какой намазала себе левый висок.
Ей по-прежнему трудно было шевелиться. Любая попытка повернуть голову влекла за собой не только вспышку боли, но и приступ тошноты. Поэтому, покончив с первой помощью, Келси прислонилась спиной к одному из стоячих камней, необъяснимым образом поднявшихся с земли, и уже повнимательнее осмотрелась по сторонам. Кошка снова устроилась в некотором отдалении и принялась вылизывать больную лапу, но явно не собиралась уходить.
Теперь у Келси появилось время понаблюдать и подумать еще о чем-то, кроме своего нынешнего состояния, и она, щурясь от яркого солнца, стала изучать представшую перед ней картину. Пальто она уже сняла из-за странного тепла, а теперь захотелось снять и плотный свитер с высоким воротником.
Это точно не походило даже на самый теплый летний день, какой ей доводилось видеть в Бен-Блэре. И такие цветы, колышущиеся под дразнящими прикосновениями ветерка, там не росли. И эти камни – как так получилось, что они снова стоят вертикально?
Конечно, все это может быть галлюцинацией, а на самом деле она так и лежит в вечерних сумерках с головой, разбитой о камень, так неудачно подвернувшийся ей при падении. И все же окружающее казалось таким реальным!
Дикая кошка перестала вылизываться и издала низкий горловой звук. Прихрамывая, она подошла к брошенному пальто Келси и принялась скрести его так старательно, словно выискивала в мягкой ткани что-то свое.
Оказание медицинской помощи утомило девушку, и она не пыталась бороться с усталостью, которая навалилась на нее. Она закрыла глаза, а потом дважды резко открыла, словно в попытке засечь изменения в пейзаже. Но тот оставался неизменным: стоящие синеватые камни, пятнышки цветов, странная жара. Келси захотелось пить.
Если она и вправду сейчас на склоне Бен-Блэра, неподалеку от камней должен быть родник. Одна лишь мысль о воде, бьющей из-под земли, заставила девушку облизнуть внезапно пересохшие губы. Вода…
Келси не стала пытаться встать. Даже передвижение на четвереньках вызывало у нее приступы тошноты. Но все же она заставила себя преодолеть примерно четверть круга, выбраться за камни и поползти примерно туда, где должен был находиться родник.
Но его там не было. Во всяком случае, там, где она искала. Девушка снова растянулась на земле, среди диких цветов; их аромат был так силен, что ей стало совсем плохо.
Вода… с каждой секундой Келси все сильнее хотелось пить. Теперь ей показалось, что она слышит журчание воды. Может, она ошиблась с направлением. Келси кое-как поднялась на четвереньки и направилась на юг, в голове у нее туманилось. И действительно, через считаные секунды она увидела воду – внизу; она очутилась у крутого спуска к прудику; из прудика вытекал ручеек, петляющий среди поросших мхом камней.
Хоть она и упала по пути и больно ударилась, но все же добралась до края прудика и зачерпнула воды – такой холодной, словно она только что вырвалась из-подо льда. Однако же от холода в голове немного прояснилось, и Келси, напившись, плеснула водой в лицо, стараясь не попасть на ушибленное место. И впервые с того момента, как очнулась, она почувствовала, что снова стала собою.
На склоне Бен-Блэра не было такого прудика, как не было и стоячих камней – там они валялись на земле. Так где же она? По-прежнему погружена в галлюцинации, порожденные ушибом головы? Ей нельзя паниковать, а подобные мысли и вопросы без ответа как раз и порождают панику. Сейчас она, похоже, вполне в себе, даже если весь прочий мир изменился.
Келси достала из-под свитера рубашку, намочила ее в холодной воде и, постаравшись отжать получше, повязала ее на голову. Лишь теперь она осознала, что с другой стороны прудика слышится щебетание: там рос куст, клонящийся под тяжестью темно-красных ягод, и птицы пировали на нем, перепархивая с места на место и не обращая ни малейшего внимания на девушку.
Это были не куропатки. Келси вообще никогда не видела подобных птиц. Одна их разновидность была с золотистой грудкой и приглушенно-розовыми крыльями, а другая – с ярким сине-зеленым оперением того цвета, какой раньше она видела только на шее павлинов.
Ягоды. Еда.
Как прежде в ней проснулась жажда, так теперь вспыхнул голод. Келси обошла прудик. Птицы отлетели чуть дальше, но не умчались прочь, как она ожидала. Девушка дотянулась до свисающей ветки и сорвала целую пригоршню ягод. Они были сладкие, но с терпким привкусом. Попробовав ягоды, Келси тут же принялась запихивать в рот все, до каких ей удавалось добраться, даже с веток, на которых все еще продолжали кормиться непуганые птицы.
Две-три птицы с металлическим отливом синего оперения пересели чуть подальше и принялись наблюдать за девушкой, но не похоже было, чтобы они боялись нападения, – скорее, они изучали ее, словно некую загадку, которую требовалось решить. Наконец одна из них вспорхнула и ушла в высоту, сверкая крыльями.
Кошка… Келси посмотрела на птиц – некоторые из них продолжали бесстрашно клевать ягоды на расстоянии вытянутой руки от нее. Уж не ранена ли кошка сильнее, чем она думала? Девушка двинулась обратно к этому необъяснимому кругу каменных колонн. Вверх по склону она шла осторожно, уже на своих двоих, хоть ее и пошатывало. Добравшись до вершины, она осмотрелась, заметила желтовато-черное пятно – свое брошенное пальто – и побрела к нему, сосредоточившись на одежде, а не на окружающем пейзаже.
Когда ее тень коснулась края пальто, раздалось попискивание и сразу вслед за ним рычание. А потом Келси увидела котят – двух слепых зверьков, которых кошка только-только закончила вылизывать. Девушка предусмотрительно не стала подходить слишком близко, и кошка перестала рычать, но Келси сомневалась, что та позволит тронуть свое семейство. Она тихо заговорила, используя те же слова, что и во время работы медсестрой в ветеринарной клинике доктора Атлесса:
– Хорошая девочка, умничка… – Келси присела на корточки, прислонилась спиной к одному из камней и осмотрела маленькую семью. – У тебя красивые котятки… Хорошая девочка…
И тут она вздрогнула от резкого звука – но его издавала не кошка и не ее семейство. Вопль походил на вой терзаемой собаки, но Келси слишком хорошо знала собак и понимала: кричит кто-то другой. Крик повторился. Кошка предупреждающе прижала уши, ее глаза превратились в щелочки. Келси поежилась, невзирая на припекающее солнце. Она оглядела холмы, окружающие круг камней. Крик раздался в третий раз, и теперь он явно был ближе и резче, – казалось, какой-то охотник встал на след. Девушка огляделась в поисках оружия – хоть чего-то, чем можно было бы защищаться. Наконец она потянула пальто, на котором устроилась кошка, и вытащила ремень. Ничего другого ей не оставалось: ни палки, ни подходящего камня не было.
После четвертого вопля показалось существо, издающее эти звуки, – вначале Келси разглядела лишь черное пятно, вынырнувшее из-за кустарника. А потом оно приблизилось, и Келси чуть не закричала сама. Собака?
Нет, она не видала таких собак и не слыхала ни о чем подобном! Существо было худым, как скелет, – из-под блестящей кожи явственно выпирали ребра. Тварь распахнула пасть – череп словно разошелся на две трети – и вывалила ярко-красный язык, с которого капала слюна и белесая пена. Длинные ноги походили на кости, обтянутые кожей; тварь двинулась вперед, бесшумно и уверенно, как будто она уже наметила добычу и не собиралась ее упускать.
Келси приподнялась, опершись плечом о каменный столб; она обмотала один конец ремня вокруг запястья, чтобы не выронить его. Услышав рычание, она бросила взгляд на кошку. Та наполовину накрыла котят собою и угрожающе вздыбила шерсть. Хоть и видно было, что она старается не опираться на раненую лапу, кошка явно изготовилась к бою.
Мерзкая тварь не бросилась вперед, как ожидала Келси. Вместо этого она остановилась в нескольких футах от каменного круга, запрокинула узкую голову и снова издала леденящий вой, словно созывая собратьев на охоту. Хотя они с кошкой так слабы, что способны оказать лишь символическое сопротивление, – подумала Келси; сердце ее бешено колотилось.
На последний вопль ответили, это был не такой же вой, а, скорее, клич, но Келси не разобрала слов. А потом – Келси судорожно втянула воздух – из тех же кустов, где скрывалась собакоподобная тварь, выехал всадник.
Его лошадь, или что оно там было на самом деле, также походила на ходячий скелет. Глаза представляли собою провалы в черепе, заполненные вращающимся зеленовато-желтым пламенем. А всадник был укутан в плащ так плотно, что и не скажешь, что за существо под ним скрывается на самом деле. Однако было ясно, что Келси чем-то заинтересовала его. Рука в перчатке вскинула жезл и направила на девушку с той же спокойной уверенностью, с какой Макадамс целился в кошку.
Келси даже не успела спрятаться за камень от метнувшегося к ней пламени. Но оно до нее не добралось. К полнейшему изумлению Келси, пламя словно ударилось в непроницаемую стену прямо перед камнями, рассыпалось красными искрами и исчезло; осталась лишь уходящая в ясное небо струйка жирного дыма.
Тварь взвыла и побежала, но не прямо на девушку, а вокруг камней, словно в поисках прохода, который позволил бы добраться до вожделенной добычи. Всадник же на пару секунд застыл. Потом он натянул поводья, развернул коня влево и вслед за собакой закружил вокруг недоступной для них крепости.
Ухватившись за камень, Келси следила за этими двумя. Она свободно вышла из круга и вернулась обратно, а вот для этих существ, похоже, проход был закрыт.
Охватившее ее изумление быстро сменилось паникой и страхом. Где она очутилась? Если рассуждать логически, она наверняка сейчас лежит где-то в больнице и страдает галлюцинациями из-за удара по голове. Но здесь все было таким реальным!..
Собака то и дело раздраженно взлаивала, словно не могла понять, что же не пускает их внутрь круга.
Однако всадник продолжал держаться на прежнем расстоянии. Его лошадь время от времени принималась нервно рыть копытом землю, но хозяин не давал ей воли. Жезл он небрежно держал острием к земле. Похоже, Келси с кошкой оказались в осаде, и их удерживают здесь в ожидании подхода чего-то еще более опасного. Но когда по ним нанесли следующий удар, первой на опасность отреагировала не Келси, а рычащая дикая кошка.
Участок покрытой мхом земли внутри круга камней вдруг вздыбился и рассыпался на отдельные комья, как будто под землей что-то взорвалось. Из-под сыплющейся земли вынырнуло нечто тошнотворного желтовато-серого цвета, напоминающее птичий клюв, и сидевшая неподалеку от Келси дикая кошка ринулась в бой.
Она перелетела через фонтан земли, очутившись позади клюва, и, невзирая на рану, вцепилась передними лапами в существо, пытающееся выбраться из норы.
Кошка трепала противника, более всего похожего на выбравшегося на сушу лобстера, словно яростный мохнатый вихрь. Потом она с хрустом прокусила голову твари прямо над клювом, и хотя многоногое существо продолжало дергаться, стало ясно, что оно проиграло бой. Кошка придавила его и принялась отрывать когтистые конечности и грызть брюхо твари; наконец она прогрызла хитиновый панцирь и стала с урчанием пожирать добычу, словно умирала с голода. Появление врага из-под земли так впечатлило Келси, что девушка обошла весь круг, присматриваясь ко всем подозрительным выпуклостям.
Она увидела одну такую на противоположной от пирующей кошки стороне круга и застыла рядом с ремнем наготове. Сквозь купу цветов пробился узкий кончик то ли клюва, то ли носа, и Келси хлестнула по нему ремнем. Благодаря скорее удаче, чем ее ловкости, она накинула петлю пряжки в точности на клюв и яростно, изо всех сил дернула.
Тварь вылетела из земли, словно рыба, заглотившая крючок, плюхнулась на спину и принялась молотить по воздуху конечностями с острыми когтями. Но при этом из земли высвободился и длинный членистый хвост – на конце его явно располагалось жало. Хвост зловеще подергивался, а существо, вывернувшись из пряжки, подскочило, перевернулось в воздухе и приземлилось на ноги. Поколебавшись лишь мгновение, оно прыгнуло и взвилось над цветами фута на три, не меньше, метя в Келси.
Девушка взмахнула ремнем, ей удалось снова попасть по твари и отразить атаку. Но, отступая, она налетела на одну из синеватых каменных колонн, и ее пронзило резкое покалывание, как будто ее ударило электрическим током, хоть и не сильно.
Келси ухватилась левой рукой за камень; он почему-то оказался не холодным, как она ожидала, а теплым и делался все теплее. Она уцепилась за небольшой выступ, и тот, отломившись, остался у нее в руке.
У нее был один-единственный шанс. Келси сама не знала, откуда у нее появилась эта идея, но она с силой воткнула камень в пряжку, продолжая при этом внимательно следить за многоногой земляной тварью.
Эти несколько драгоценных секунд ей дала кошка. Покончив с трупом первого врага, она стала подкрадываться ко второму. А потом Келси прицелилась и ударила.
Когда она замахивалась, тварь прыгнула снова, и утяжеленная пряжка встретила ее в воздухе. Вспыхнул ослепительный свет, и в воздух поднялся клуб дыма, столь омерзительно пахнущего, что девушку стошнило. Тварь рухнула на землю, почерневшая и обугленная, словно побывавшая в жгучем пламени. Успех так воодушевил Келси, что она повернулась и стала шарить руками по столбу, пытаясь запастись еще одним полезным камнем. Но похоже, она благодаря удаче или случайности уже отломила единственный непрочно державшийся обломок.
Кошка с рычанием отшатнулась от обугленного скрюченного тела твари и прыгнула к пальто Келси, где и устроилась, но сперва широким взмахом лапы подгребла поближе к себе двух пищащих котят.
Ни собака, ни всадник за время странной битвы не сдвинулись с места, и теперь никак не демонстрировали разочарования от ее исхода – если, конечно, подземные жители вообще были их союзниками. Похоже было, будто они предпочитают ждать, либо пока их добычу каким-то образом вытряхнут из круга, как орех из расколотой скорлупы, либо более эффективного подкрепления.
Келси подумалось, что время играет против них с кошкой. Произойдет еще какое-нибудь нападение – или она очнется от этого сна, настолько реального, что страх чуть не парализовал ее, стоило лишь задуматься над происходящим.
Девушка продолжала рассеянно водить рукой по каменному столбу, глядя то на всадника, то на собаку и ожидая, что же будет дальше.
Тут с неба послышалась звонкая трель. Собака вскочила, зарычала и принялась подпрыгивать. Келси увидела, что над тварью вьется одна из тех синих птиц, что наблюдали за ней, когда она объедала ягоды с куста.
Слева от нее раздались скрежещущие звуки, на взгляд Келси, ничуть не похожие на речь. Всадник развернул скелетоподобного коня, вскинул жезл и попытался прицелиться в стремительных птиц, но вспышки пламени не поспевали за их пируэтами и виражами.

2

Кошка вскинула голову и уставилась на юг, на склон другого холма. Всадник – капюшон был опущен так низко, что Келси совсем не видела его лица, – развернулся в седле и посмотрел в ту же сторону. Птицы разразились пронзительными криками и принялись летать вокруг стоячих камней. Всадник резко натянул поводья, и лошадь рванулась вперед, словно намеревалась обрушиться на Келси. Но атака не удалась. Вместо этого лошадь встала на дыбы и несколько секунд всаднику пришлось сражаться с нею, чтобы подчинить скакуна своей воле. Собака припала к земле и едва ли не ползком двинулась туда, откуда пришла. Но как Келси ни вглядывалась, она не сумела рассмотреть ничего, кроме кружащих над ними птиц.
Всадник перестал бороться с лошадью – если, конечно, это существо можно было так назвать. Он позволил ей повернуть в ту сторону, откуда они явились. Хоть он вроде бы ее и не подгонял, псевдолошадь пошла сперва рысью, а потом перешла на галоп и исчезла в распадке между двумя холмами, собака бежала рядом с нею.
Келси ждала. Птицы перестали кружить и полетели на восток. Они с кошкой остались одни в кругу камней, который действительно оказался убежищем.
Девушка опустилась на землю и уселась, скрестив ноги, рядом со своим пальто. Котята сосали молоко; кошка уже достаточно успокоилась, чтобы позволить им перекусить.
Впервые с того момента, как она пришла в себя, у Келси появилась возможность спокойно подумать, осмотреться по сторонам и оценить все странности. Она боролась с Нилом Макадамсом в долгих летних сумерках Шотландского нагорья. Но сейчас она определенно находится в каком-то совершенно другом месте. Она разгладила кончиками пальцев влажную рубашку, которой перевязала рану на голове. Все было таким реальным…
Келси медленно поднялась на ноги и побрела по кругу вдоль камней, выискивая снаружи хоть какие-то зацепки, которые уверили бы ее, что она по-прежнему находится в знакомом ей – ну хоть сколько-то – мире. Она даже не была горянкой; хоть Келси и носила шотландскую фамилию и получила наследство от двоюродной бабушки Эллен, она никогда прежде не бывала в этих краях. Она родилась в городе Эварт, в штате Индиана, собиралась начать работать в ветеринарной клинике и мечтала понемногу накопить денег и получить диплом ветеринарного врача. Тот мир людей и животных она понимала. Этот – нет. Девушка взмахнула ремнем, утяжеленным камнем, и попыталась размышлять логично. Она боролась с Нилом, чтобы не дать ему застрелить раненую дикую кошку, – а потом очнулась здесь…
Келси хотелось бежать, протестующе кричать, очнуться от этого кошмара. Но он никак не заканчивался и был поразительно реален. Келси не помнила, чтобы она когда-либо прежде пила или ела во сне, но ее руки по-прежнему были в пятнах от ягод, и она чувствовала их сладость, когда проводила языком по губам. Девушка посмотрела на кошку, кормившую своих котят. Кошка была вполне правдоподобной. Но эта собака, всадник и все, что произошло с того момента, как она очутилась в осаде, – все это походило на порождение чьей-то фантазии.
И далекие, подернутые туманом горы выглядели незнакомо. Кроме того, кто поднял упавшие камни, кто воссоздал эту крепость, превратив ее в то, чем она, очевидно, когда-то была, – в круг защиты?
Кошка встала, стряхнула цеплявшихся за нее отпрысков, подошла к Келси и уставилась на нее в упор – девушка никогда еще не видела такого взгляда у животного. Казалось, будто глаза кошки светятся разумом, равным ее собственному – или, по крайней мере, достаточно близким к человеческому, – и что животным движет стремление к общению.
Келси присела и протянула руку к кошке.
– Где ж мы очутились, старушка? – спросила она и пожалела об этом, потому что слова прозвучали так странно, будто камни подхватили их и принялись передавать от одного к другому – а потом они вернулись обратно хриплым шепотом.
Кошка лизнула большой палец девушки. И Келси на миг возликовала. Вот как? Говорите, дикую кошку приручить нельзя? Не это ли ей заявили не далее как вчера вечером? Вчера вечером… Келси покачала головой и тут же пожалела об этом – голову снова пронзило болью. Она вдруг осознала, что очень устала. Наверное, стоит просто прилечь тут на мох и отдохнуть немного. А еще лучше – если получится заснуть. Может, тогда она проснется у себя, в своем месте и времени.
Но отдохнуть не получилось. Кошка внезапно взвыла, и Келси, заткнув уши, подумала, уж не ощутило ли животное то же самое, что и она, – боль, но не ту, что преследовала ее с момента пробуждения тут, а какую-то иную. Это походило на крик о помощи, такой сильный и настойчивый, что девушка вскочила на ноги и спотыкаясь вышла из круга через Ворота.
Через Ворота – но не обратно в Шотландию. Местность осталась прежней. Шарканье Келси перешло в бег – девушку словно что-то тянуло. Она осознавала, что пушистый комок меха следует за ней, как будто ее тоже подгонял требовательный крик – Келси поняла теперь, что он звенит прямо у нее в голове, минуя уши, но не знала, как такое может быть.
Кошка с девушкой обогнули груду поросших мхом камней – быть может, какие-то древние руины, с которыми время обошлось суровее, чем с оставшимися позади стоячими камнями. Келси заскользила по склону к озерцу с ремнем наготове. Перед ней предстала картина свершившейся трагедии: три лежащих ничком окровавленных тела. А из спин у них торчали оперенные древки стрел. Стрел!
Но Келси быстро стало не до изумления – она увидела четвертого члена маленького отряда. Женщина полулежала, прислонившись к камню; изорванная серая одежда и само тело были в крови. Перед ней припала к земле то ли та самая черная собака, что недавно угрожала им, то ли ее брат-близнец. Морда собаки была в пене и крови, но хоть тварь и изготовилась к прыжку, но почему-то не прыгала. Женщина протянула вперед дрожащую руку; из нее свисала цепочка с чем-то блестящим на конце. Но, невзирая на все ее усилия, ясно было, что долго она не продержится.
Позабыв на время о собственном ужасе перед этой тварью, Келси кинулась на врага, занося ремень. Утяжеленная камнем пряжка врезалась в костлявый бок собаки. Та отскочила от женщины и испустила жуткий вопль. Келси ударила еще раз. На этот раз камень попал по передней лапе. Тварь взвыла снова и кинулась наутек. Но далеко она не убежала – стала метаться взад-вперед, словно ожидая подкрепления.
Келси отступила обратно к женщине.
«Сестра…»
Это слово прозвенело прямо у Келси в сознании, и девушка решилась на мгновение отвести взгляд от собаки и посмотреть на истекающую кровью женщину, единственную выжившую из погибшего отряда. Та уронила руку, но глаза ее все еще были открыты, и она смотрела на Келси с такой мольбой, что девушка опустилась на колено рядом с ней. Дикая кошка тоже подошла поближе и наклонила голову, едва не ткнувшись мордой в руку женщины. К изумлению Келси, на белом, искаженном болью лице появилось подобие улыбки.
«И ты, сестра… покрытая… мехом…»
Слова звучали в сознании Келси. Девушка бросила взгляд на рычащую собаку, но та продолжала держаться в отдалении.
«Я… Последние… Ворота…»
Эти слова возникали в сознании Келси. Не выпуская своего оружия, она попыталась прикоснуться к лежащему перед нею окровавленному телу. Кровь продолжала течь. С этим нужно что-то сделать! Женщина чуть заметно качнула головой, словно отвечая на безмолвное обращение Келси.
«Последние… Ворота…»
Келси пришлось смириться с тем, что слова, звучащие в ее уме, действительно исходят из этого едва живого тела.
«Самоцвет…»
Казалось, будто женщина вкладывает в эти слова последние силы.
«Не дай им забрать его!» – И она неимоверным усилием подняла руку.
Кошка быстро сунула голову в петлю болтающейся цепочки. Женщина тут же выпустила ее, и блестящий камень повис на шее полосатого зверька.
«Нужно найти помощь…»
Келси отчаянно огляделась, как будто она могла одним лишь усилием воли обеспечить отсутствующий здесь медицинский уход.
Женщина продолжала улыбаться.
«Сестра… я… Ройлейн… – Казалось, в этих словах скрывается какое-то особое значение. Потом худощавое тело содрогнулось, и улыбка исчезла. – Ворота…»
Раненая посмотрела куда-то за Келси; девушка быстро обернулась, но ничего не увидела. Потом женщина вздохнула, и ее голова упала на плечо. Келси редко доводилось видеть смерть себе подобных – на самом деле, это случилось лишь раз, да и то уже давно, – но она сразу поняла, что незнакомка, говорившая без слов, умерла.
Келси взяла ремень в зубы и уложила поровнее хрупкое тело, невольно ежась от ощущения крови на руках. Потом она взглянула на остальных покойников. Перед двумя из них носилась собака, но третье тело лежало поближе, и в руке убитого, протянутой в сторону Келси, до сих пор был зажат меч. Не сводя глаз с собаки, Келси быстро подошла к мертвецу и высвободила оружие из вялых пальцев; оно оказалось настолько тяжелее знакомых ей фехтовальных рапир, что девушка чуть не уронила его. Но как бы неуклюжа она ни была, сама тяжесть клинка придавала ей мужества: это оружие было куда лучше ее ремня с камнем.
Откуда-то издалека послышался хриплый крик. Собака тут же взбодрилась, запрокинула голову и снова завыла. Едва заслышав этот жуткий вой, кошка прыжками понеслась обратно, под защиту камней. Келси приостановилась у тела женщины и заколебалась. Но она сейчас ничего не могла для нее сделать, а подкрепление, которое ожидала собака, явно приближалось. Так что она последовала примеру кошки, только отступала, пятясь, чтобы злобная тварь не набросилась на нее, – время от времени Келси предупреждающе взмахивала ремнем, а другой рукой вскидывала меч.
Но собака не сделала ни малейших попыток напасть на нее. Она так и носилась взад-вперед и выла, терзая слух девушки. В конце концов Келси не выдержала и побежала.
Умершая женщина пыталась сказать что-то про Ворота. Неужели она со своими спутниками шла к единственным известным Келси Воротам – ко входу в круг камней? Быть может, они стремились укрыться там. Но Келси откуда-то знала, что под Последними Воротами понимались не ожидающие ее грубо обработанные стоячие камни. Нет, за Последними Воротами лежало нечто, недоступное пониманию живых.
Келси заметила, что камень, который висел на шее кошки, сверкал, словно рассыпая искры настоящего огня. Кошка уже улеглась на пальто, к своему семейству. Келси помчалась быстрее, чтобы присоединиться к ней. Она рухнула на траву, выронив меч, и, тяжело дыша, оглянулась. Пока что ни тощей собаки, ни всадника на лошади-скелете было не видно.
Но теперь Келси была твердо убеждена в одном: этот край полон опасностей. Она снова взяла тяжелый меч в руки и осмотрела его. Клинок сужался от рукояти к острию, но не с изяществом рапиры. Простая рукоять была туго обмотана проволокой, чтобы рука не скользила. И никаких украшений. Девушка медленно поднялась на ноги и попыталась изобразить удар и парировать его, но решила, что это оружие не рассчитано на колющие удары, скорее на рубящие, а о таком виде боя она вообще ничего не знала. Боя? Что она вообще об этом знает?
И снова она медленно повернулась, словно вращаясь вокруг своей оси, и осмотрела местность за кругом камней. Быть может, погибший отряд, что лежит сейчас ниже по склону, пытался добраться сюда, но их перебили? Но… куда – сюда? Что с ней произошло? Почему-то она больше не могла убеждать себя, что все это галлюцинации. Последние Ворота. Не значит ли уточнение: «Последние», что существуют и другие Ворота и они были известны умирающей женщине? Келси сейчас стояла лицом к Воротам: две необтесанные каменные плиты, изрядно выше нее самой, стояли вертикально, а третья лежала на них. Ну да, это Ворота. А камни на склоне Бен-Блэра тоже были Воротами?
Келси содрогнулась. В шотландских горах хватало историй о людях, которые ушли, по их счету времени, на ночь, не больше, а вернулись через много лет.
Россказни…
Девушка встала и подошла к Воротам. За ними не было ничего – лишь покрытые мхом скалы, густая поросль белых цветов и стоячие камни, стена между нею и тем мертвецом. А если хорошенько постараться, может, она сумеет пройти сквозь ?
Келси закрыла глаза и попыталась как можно четче представить нагромождение камней, которое видела перед тем, как очутиться здесь. Тогда стояли долгие летние сумерки, и луна почти не рассеивала их. Один камень лежал так… Она это помнила, потому что кошка перепрыгнула через него, когда она схватилась за ружье Нила. И там было… Ухватившись за изрядно потускневшую мысленную картину, Келси сделала еще два шага. И открыла глаза.
Да, она вышла за Ворота – но так и осталась в этом неведомом краю. Позади предупреждающе взвыла кошка, и Келси увидела змееподобный силуэт тощей собаки. Девушка кинулась обратно, в единственное ее убежище в этом месте опасностей и смерти.
Кошка зарычала. Ей как-то удалось сбросить цепочку с камнем с шеи. Теперь она снова стояла, заслоняя котят, опираясь лапой на пылающий камень. Келси настороженно высматривала всадника, ведь в первый раз он сопровождал собаку.
Но вместо этого она увидела человека, который, пошатываясь, полз на четвереньках в их сторону. Первым порывом Келси было кинуться на помощь. Но она ожидала, что собака набросится на человека, когда он доползет до нее, а та даже с места не сдвинулась. И это заставило девушку остаться на месте.
Внезапно ползущий издал вопль:
– А-а-а-а!..
За ним последовал другой. Если в этом крике и были слова, Келси их не знала. Повинуясь неясному порыву, Келси присела и потянулась за цепочкой, но кошка зарычала уже на нее и ударила раненой лапой, словно пытаясь содрать кожу с ее пальцев.
– А-а-а-а!.. – Ошибки быть не могло. Раненый человек, ползший к кругу, запрокинул голову и закричал.
Собака шла за ним и словно бы подгоняла человека к убежищу, куда он так стремился. Возможно, таким образом тварь собиралась проскочить за преграду, остановившую ее собрата и укрытого плащом всадника. Если так, Келси не собиралась просто стоять и смотреть, что у нее получится.
Она быстро подошла к воротам, смутно прикидывая, как будет обороняться. Воткнув меч в поросшую мхом землю так, чтобы он был под рукой, она встала, помахивая уже испытанным и более эффективным для нее оружием – утяжеленным ремнем.
Теперь ползущий мужчина словно пытался что-то лихорадочно сказать, но Келси не понимала его слов. Человек присел, тяжело опираясь на руку, а вторую умоляюще протянул к ней. Келси отметила про себя, что собака его не трогала. Тварь хотела, чтобы он вошел в круг, а всего, что было ей на руку, следовало избегать.
Теперь человек пополз, хватаясь за дерн и мучительно подтягиваясь. За плечами у него покачивалось древко стрелы. Однако собака по-прежнему воздерживалась от нападения и даже отступила на пару шагов.
Раздался пронзительный крик, и Келси пригнулась, когда над ней пронеслась тень; подняв голову, она увидела большую черную птицу с размахом крыльев почти что в ее рост. Девушка подумала, что птица намерена атаковать ее, и попыталась увернуться. Но та ушла вверх так же стремительно, как перед этим спикировала. Келси успела заметить, что несоразмерно большие глаза птицы представляли собою, как и у лошади-скелета, провалы, заполненные бурлящим зеленовато-желтым пламенем.
И снова птица спикировала, метя в нее. Келси бешено взмахнула ремнем и схватилась за меч, но птица держалась ровно на таком расстоянии, чтобы до нее нельзя было дотянуться. Девушка услышала вой кошки, накрывшей собою беспомощных котят, – этот вопль перекрыл скулеж ползущего мужчины.
Келси так и не узнала, удалось бы птице в конце концов добиться своего и выгнать ее из круга камней, потому что воздух прорезала вспышка синего света, а следом резкий звук, словно от удара кнута.
Келси – теперь она прижималась спиной к камню, который поддерживал ворота с одной стороны, – взглянула вниз, на склон, по которому она спускалась к воде.
Там появилось двое всадников. Но не такие, как черный, пытавшийся добраться до нее. Они ехали не на лошадях, а на животных с лоснящейся рыжевато-бежевой шерстью, с рогом во лбу. А всадники… Келси моргнула. И еще раз моргнула. Собственные глаза явно пытались ее одурачить.
Когда неизвестные только показались, у них определенно были темные волосы и смуглая кожа, но теперь, когда они выехали на солнце, их волосы засверкали золотом, а кожа посветлела, и ярко-зеленая одежда подчеркивала ее белизну. Всадники ехали без поводьев, явно позволяя своим поразительным лошадям самим выбирать дорогу. Но оба они держали в руках нечто вроде кнутовища, и Келси увидела, как женщина вскинула руку и хлестнула по кружащей в небе твари огненной плетью, не такой заметной, как настоящая.
Птица хрипло вскрикнула и взлетела выше огненной плети, а собака тем временем издала очередной хриплый вой. А вот ползший человек теперь неподвижно лежал навзничь. Всадники проехали вдоль круга камней. Женщина нагнулась и посмотрела на раненого, но не спешилась и не кинулась на помощь.
Ее спутник развернулся к собаке, и той повезло куда меньше, чем птице: всадник тоже взмахнул кнутом, и огненный кончик ударил тварь в бок; над местом удара поднялась струйка маслянистого дыма. А мгновение спустя что-то грохнуло, и собака исчезла, оставив лишь маслянистое черное пятно на камнях, среди которых она пыталась спрятаться.
Скакун женщины остановился перед воротами, и она что-то громко произнесла; Келси не поняла ее слов, но женщина явно обращалась к ней. Девушка беспомощно повела свободной рукой; во второй она так и сжимала ремень, ставший оружием.
– Я вас не понимаю, – ответила она.
Новые гости не несли в себе миазмов Зла, витавших над теми тварями и черным всадником. Келси почти что верила, что они не причинят ей вреда. Но они явно принадлежали этому миру, столь не похожему на ее собственный, – так можно ли им доверять?
Женщина некоторое время рассматривала ее, второй всадник присоединился к спутнице. Когда его скакун остановился рядом с ней, эти двое снова необъяснимо изменились. Волосы их сделались рыжими, а крючковатый нос женщины осыпа́ли веснушки – словно вместо двух всадников Келси встретилась со множеством людей, но все они были заключены в одном. Женщина больше не пыталась говорить. Вместо этого она уставилась прямо в глаза Келси; сосредоточенный взгляд делал ее лицо внимательным и пытливым.
«Кто…»
Слово прозвучало еле слышно, и если за ним что-то и последовало, сознание Келси ничего этого не восприняло. Но ясно было, что ей задали вопрос.
– Я Келси Макблэр, – медленно проговорила она.
Девушка была уверена, что всадница не сможет ее понять. Потом она напряглась и попыталась испробовать другой вариант – вызвала в памяти картины прошлого: лежащие на земле камни, свою потасовку с Макадамсом и как она очнулась здесь. Позади раздалось мяуканье, и Келси поняла, что дикая кошка тоже отвечает как может.
«…Ворота!»
Келси была уверена, что пропустила все прочие слова, которые вполне могли оказаться важны для нее. Она кивнула, рискнув предположить, что речь шла об арке, в которой она сейчас стояла. Всадница положила рукоять своего хлыста поперек спины лошади и проделала обеими руками какие-то пассы в воздухе. За ее пальцами, образуя сложный узор, тянулись голубоватые полоски наподобие тех, что исходили из жезла-хлыста. Казалось, вид этих символов успокоил женщину; она кивнула и что-то сказала спутнику.
Его скакун попятился, и мужчина поехал по кровавому следу, оставленному раненым, распластавшимся теперь на земле и не подающим признаков жизни. Всадник направился к месту, где лежали обнаруженные Келси мертвецы, и скрылся за камнями.
Тем временем женщина – когда на солнце набежало облако, ее волосы снова сделались почти что черными – соскользнула со спины своего неоседланного скакуна и подошла к стоящей у ворот девушке. Келси сжала ремень покрепче. Женщина не казалась ей страшной, но в чем можно быть уверенной в этом странном и пугающем месте?
Девушка ощутила, как ее ноги коснулся мех. Дикая кошка покинула свое логово, которое так яростно готова была оборонять. В пасти у нее блестел камень, который отдала ей умирающая женщина; цепочка волочилась по земле, то и дело цепляясь за цветы.
Кошка вышла из круга камней и уронила свою ношу к ногам женщины; та опустилась на колено, бесстрашно погладила кошку, а потом подобрала самоцвет. К камню она не прикоснулась – взялась за цепочку. На лице ее отразилось изумление, сменившееся тревогой. Она снова посмотрела на Келси.
«Кто?»
На этот раз мысленный вопрос прозвучал настойчивее, но девушка все равно разобрала лишь одно слово.
– Ройлейн, – ответила вслух Келси, снова гадая, как бы вопрос мог звучать полностью.
На этот раз глаза женщины расширились, а на подвижном лице отразилось потрясение.
«Кто?..» – снова раздался мысленный вопрос.
Женщина повернула руку с камнем так, что тот засверкал на солнце.
– Келси, – ответила девушка.
– Кел-Сэй. – На этот раз женщина проговорила ее имя вслух, не мысленно: – Кел-Сэй.

3

– С…
Женщина снова взмахнула рукой, на этот раз – подзывая Келси к себе. Ее скакун подошел к ней и остановился, ожидая. Его глаза, устремленные на Келси, ничуть не походили на полные зловещего огня провалы в черепе, как у тех собак или скелетоподобного коня черного всадника; они были тепло-карими – и в них явно светился разум!
Келси снова догадалась, чего от нее хотят, – чтобы она пошла с ними. Круг камней означал защиту от опасностей здешнего края – это она знала. Осмелится ли она принять приглашение? Или это был приказ? Если эти двое захотят ее заставить, она не противник им, с этими их огненными хлыстами.
Чтобы потянуть время, девушка указала на тело на земле.
– Что с ним? – спросила она, тщательно выговаривая слова и пытаясь одновременно с этим произнести их мысленно.
Ответ был четок и ясен:
– Мертв!
Келси услышала мяуканье и посмотрела вниз. Кошка уже схватила за шиворот одного из барахтающихся котят и теперь двинулась к воротам; она явно готова была уйти с незнакомкой, как бы там ни колебалась Келси. И девушка решилась. Она отошла от ворот, подобрала свое пальто со вторым мяукающим кошачьим младенцем, вернулась и, наклонившись, положила сверток перед кошкой. Мамаша опустила свою ношу и потерлась о ноги Келси, когда та наконец прошла через ворота.
Снизу к ним поднимался второй всадник, он вез тело Ройлейн. Мужчина миновал их и въехал со своей ношей в круг камней. Никаких препятствий перед ним не возникло, но когда он вступил в круг, синие стоячие камни вспыхнули, будто свечи, и от одного к другому протянулась туманная дымка. Всадник спешился и снял тело со спины скакуна, в его руках оно казалось маленьким и хрупким. Потом мужчина положил умершую на землю – Келси была уверена, что он специально выбрал для этого местечко, густо поросшее белыми цветами. Он достал из-за пояса два ярко-синих пера, блестящих, как хвостовое оперение тех птиц, которых Келси видела немного раньше, и воткнул их в землю, одно в головах умершей, второе в ногах. Потом он выпрямился и поднес руки ко лбу в некоем подобии салюта, а его спутница разразилась монотонной речью – не то прощанием, не то заклинанием.
Мужчина развернулся и зашагал прочь, а пряди тумана потянулись от камней в центр круга, собираясь вокруг маленького изломанного тела, и в конце концов скрыли его из виду, оставив лишь зыбкую дымку.
«Идем…»
Келси снова позвали, и поскольку особого выбора у нее не было, девушка подчинилась. Она неуклюже забралась на спину скакуна женщины; в руках у нее было пальто с барахтающимися котятами. Женщина подхватила кошку и сунула ее к Келси, в тот же сверток. А потом, к удивлению Келси, положила туда и самоцвет. Умостившаяся рядом с детенышами кошка подгребла камень под себя, посмотрела на Келси и негромко заворчала, словно предупреждая девушку, чтобы та побереглась.
Они обогнули ложбину, по которой тек ручей, и лошадь под ними прибавила шагу; их спутник не отставал. Они двигались на юго-запад, насколько Келси могла судить по солнцу.
Чем дольше они ехали, тем яснее девушка понимала, что она никогда не видела этого края и никогда о нем не слышала. Вокруг тянулись к небу незнакомые растения, в высокой траве прогалин сновали существа, не похожие ни на каких известных ей животных.
По пути Келси заметила, что мужчина держится позади и время от времени его скакун идет медленнее, – вероятно, он прикрывал их сзади. Однако они не слышали больше ни воя собак, ни каких-либо других звуков, кроме голосов круживших над ними яркокрылых птиц.
Они ехали по открытой местности. Время от времени их скакуны пересекали заросшие поля, обнесенные обвалившимися камнями – бывшими разделительными стенами. Похоже, эти земли давно уже были покинуты людьми.
Наконец они добрались до дороги, отмеченной отпечатками копыт и человеческими следами, – если, конечно, эту пыльную тропу можно было назвать дорогой. По обе стороны от нее местность начала повышаться, и Келси увидела, что они въезжают в проход между двумя возвышенностями, переходящими немного дальше уже в настоящие горы.
Каменные стены, мимо которых они ехали, были покрыты вязью знаков – возможно, словами неизвестного ей языка. Каждый раз, когда они проезжали мимо такой надписи, женщина, с которой Келси делила скакуна, указывала на них своей огненной плетью.
Девушка заметила какое-то шевеление на большом камне – на его вершине, припав к камню, сидело существо, не менее поразительное, чем собаки-скелеты и уродливая тварь, на которой ездил черный всадник.
Часовой – девушка решила, что это был именно он, – отсалютовал им копьем. Он оказался гигантской ящерицей ростом немногим ниже человека, в золотисто-зеленой чешуе. Его круглая голова, безгубый рот, растянувшийся на треть черепа, и красный язык – он подрагивал в воздухе, словно пробуя стихший сейчас ветер, – все это казалось гротескным подобием человеческого лица. Женщина вскинула руку, отвечая на приветствие.
Келси была уверена, что за время пути они проезжали и мимо других часовых, но увидела она лишь этого. Потом проход наконец-то расширился, и они оказались у въезда в долину; при одном лишь взгляде на нее у Келси перехватило дыхание.
С того момента, как она очнулась здесь – чем бы это «здесь» ни было, – она успела повидать немало странного и ужасного. Теперь же она увидела подлинную красоту. Перед ней предстала земля, покрытая буйной растительностью и усыпанная, словно драгоценными камнями, яркими цветами. Девушка увидела в стороне от дороги небольшое стадо мирно пасущихся животных наподобие того, на котором она сейчас ехала. Время от времени им встречались люди, но, похоже, их маленький отряд ни у кого не вызывал интереса.
Они начали спускаться; дорога к этому моменту исчезла, а склон был покрыт бархатистой травой. А потом Келси впервые увидела дома. Их выдавали лишь яркие крыши, потому что стены этих домов представляли собою густое переплетение цветущих лоз; будто кто-то повыдергал перья у бесчисленного множества птиц наподобие тех, что сопровождали их в пути, и вплел в соломенные крыши – вот на что это походило.
Начали показываться и жители долины. Небольшая группка приблизилась к путникам, приветствуя их. Некоторые из них отличались той же странной особенностью, что и нашедшая Келси пара, – когда они двигались, их волосы и кожа меняли цвет. Но остальные больше походили на ту женщину, которую она нашла умирающей, – высокие, худощавые, с неизменными очень темными волосами и светлой, хоть и загорелой кожей.
Среди них было четверо мужчин в прекрасных кольчугах – при движении те казались гибкими, словно ткань. Были две женщины, одна в зеленом наряде, в точности таком же, как у той, с которой Келси ехала на одном скакуне. А на второй было длинное прямое серое одеяние – его подол касался травы, – перехваченное потускневшим серебряным поясом. Темные волосы этой второй были гладко зачесаны и убраны в сеточку, тоже серебряную, а бледное лицо было очень похоже на лицо женщины, загрызенной собакой.
Именно эта женщина первой шагнула вперед, когда они подъехали, но ее внимание было приковано к самоцвету, видневшемуся из-под лапы кошки. Губы ее шевельнулись, нарушая неподвижность мраморного лица, и она посмотрела сперва на женщину в зеленом, а потом на Келси. Взгляд прикипел к девушке, и ей показалось, что он полон подозрения и угрозы.
Келси соскользнула с лоснящейся спины скакуна, продолжая прижимать к себе пальто с котятами. А вот кошка спрыгнула на землю, как только они остановились, и теперь самозабвенно терлась о подол длинного серого платья; цепочку с самоцветом она держала в зубах.
Женщина наклонилась и погладила зверька по мохнатой голове, а потом снова посмотрела на Келси и что-то проговорила на своем мелодичном языке. Девушка с сожалением покачала головой:
– Я не понимаю.
Некоторые из встречающих явно были поражены, а женщина в сером нахмурилась. Потом в ноющей голове Келси снова возникло то же самое беспокоящее ощущение: «…Кто… что…»
Девушка вновь нарисовала в уме сцену на склоне Бен-Блэра, пытаясь восстановить мельчайшие подробности. Если эти люди способны читать мысли, они наверняка способны отыскать ответ в том, что она им транслирует. Но женщина лишь нахмурилась сильнее, а остальные принялись перешептываться.
«…Ворота…»
Это исходило от женщины, отыскавшей ее. Теперь она прикоснулась к руке Келси, чтобы привлечь внимание девушки, и указала на себя.
– Дагона. – Она произнесла имя, преувеличенно четко артикулируя звуки, и Келси снова ответила:
– Келси.
– Кел-Сэй. – Дагона кивнула, указала на женщину в сером и произнесла новое слово.
Келси снова старательно повторила его. Так ей представили и остальных.
После двух попыток девушка сумела выговорить:
– Крита, Йонан (по виду – самый младший из мужчин), Кемок, Килан.
И имя того, кто возвышался над остальными, – Урук.
Кошка встала на задние лапы и требовательно царапнула Келси. Девушка опустила пальто с котятами на землю, и мать сразу же кинулась к детенышам и принялась их вылизывать, словно беспокоилась, не произошло ли с ними чего за время пути. Саму Келси провели в ближайший из этих необыкновенных домов, во внутреннюю его часть, где за занавесками обнаружился неглубокий бассейн с бурлящей водой. Дагона жестом предложила девушке снять одежду и освежиться. Она принялась указывать на разные предметы и называть их, а Келси повторяла за ней, стараясь поточнее копировать произношение.
К тому моменту, как она вымылась и вытерлась насухо квадратным полотнищем ткани, у нее уже был в запасе словарь примерно из двадцати пяти слов, и девушка теперь мысленно повторяла их, чтобы запомнить покрепче.
Она ела с подноса, наполненного фруктами, орехами и небольшими лепешками, чувствуя себя странно свободной в одежде, которую ей дала Дагона. Это была светло-зеленая нижняя сорочка и брюки, похожие на узкие джинсы. За ними последовала куртка с длинными рукавами, она шнуровалась спереди серебряными шнурками. К ней прилагался пояс со звеньями из того же металла, украшенными искусной гравировкой. На ногах у нее теперь были сапожки из мягкой кожи, высотой до икр, сидевшие на удивление хорошо. Ей предложили гребень, чтобы привести в порядок коротко подстриженные волосы, и все это время продолжали учить языку.
Сквозь тихое шуршание листвы, увивающей стену доверху, послышался какой-то звук. Дагона позвала, и в дом вошел высокий мужчина в кольчуге. Он явился с непокрытой головой и открытым лицом, шлем он держал у бедра. Лицо его было из тех, что сразу привлекает внимание. Оно было обветренным и загорелым – похоже, он проводил много времени под открытым небом, – а в очень темных волосах на висках уже виднелись серебряные пряди. Глаза у него были серые, и они смотрели на Келси так испытующе, словно мужчина, будь у него такая возможность, открыл бы ей голову и изъял оттуда ответы на вопросы, о которых она даже не подозревала.
– Ты пришла из-за Ворот…
Келси уставилась на него, разинув рот от изумления. Он говорил на ее языке!
– Из-за Ворот? – пробормотала она. – Там не было Ворот – только камни. Нил сшиб меня с ног, когда я пыталась помешать ему застрелить кошку. У меня были на это все права! – В ней снова начал разгораться почти позабытый гнев. – Я объявила, что запрещаю охотиться здесь, у Лежачих камней и за ними! Где… что это за место?
Она повела рукой, указывая на этот дом, на чужаков – на весь этот край.
– Ты в Зеленой Долине, – ответил мужчина, – в Эскоре. И ты прошла сквозь одни из Ворот… Быть может, леди возьмет тебя под свое покровительство.
– Кто вы такой? – перешла к сути дела Келси. – И что это за Ворота?
– Что касается первого вопроса – я Саймон Трегарт. А насчет второго… Чтобы объяснить это тебе, потребуется адепт – да и то, если он сумеет.
– Как мне вернуться обратно? – задала она самый важный вопрос.
Мужчина покачал головой:
– Никак. У нас сейчас всего один адепт, и эти Ворота – не его. Даже Илэриэн не сможет отправить тебя обратно.
Теперь в дом вошла женщина в сером. Она пробралась вперед, стараясь держаться подальше от мужчины, как будто он внушал ей отвращение. Женщина сказала ему что-то резкое. Он пожал плечами и обратился к Келси. Нетрудно было понять, что эти двое недолюбливают друг друга.
– Ее зовут Витле, и она хочет знать, как к тебе попал этот камень. Ты точно не принесла его с собой.
– Он был у той женщины, которая умерла, у Ройлейн.
Воцарилось гробовое молчание. Все уставились на Келси, как будто она сказала нечто ужасное.
– Она назвала тебе свое имя? – проговорил мужчина, именующий себя Трегартом.
Келси почувствовала недоверие в этом вопросе и негодующе вскинула голову.
– Да – когда умирала, – отрезала она.
Трегарт повернулся к женщине в сером и быстро заговорил. Может, она и слушала его, но при этом не отрывала взгляда от Келси.
Что-то в этом неотрывном взгляде заставляло девушку нервничать все сильнее, как будто каждое движение ресниц женщины обвиняло ее в смерти той путницы и ее товарищей.
Однако и Трегарт снова всецело сосредоточился на девушке.
– Так ты взяла ее камень по ее слову?
Келси решительно покачала головой, обращаясь, скорее, к женщине в сером, чем к нему.
– Его взяла кошка, – сказала она.
Поверят они ей или нет, но это так. И она описала, как именно животное забрало камень у владелицы. Тут девушка снова почувствовала прикосновение густого меха; посмотрев вниз, она увидела, что дикая кошка уселась рядом с ней, умостившись так, чтобы кончик хвоста прикрыл одновременно и больную, и здоровую лапы, с таким видом, будто они с Келси были вдвоем против этого мира.
Женщину в сером явно изумило появление кошки. Украшение по-прежнему болталось на шее у животного. Кошка опустила голову и снова взяла камень в зубы.
Хоть женщина в сером и сделала шаг вперед и пробормотала что-то, словно отказывая кошке в праве на ее трофей, но потом она остановилась, явно пораженная действиями животного.
– Вот так оно и было? – спросил Трегарт.
– Да. Его взяла кошка.
Келси сочла разумным побыстрее донести до них эту мысль. Ей совершенно не хотелось, чтобы о ней думали, что она способна ограбить беспомощную умирающую. Зачем ей вообще эта побрякушка?
– И кошка вошла в Ворота перед тобой или вместе с тобой. – Трегарт не спрашивал, но Келси сочла нужным ответить.
– Да.
Теперь Дагона разразилась быстрой речью; Келси услышала, что в ней несколько раз прозвучало слово «Ворота» и ее имя. Сперва Трегарт, а потом и женщина в сером кивнули – женщина, как показалось Келси, неохотно. У нее на глазах женщина достала из потайного кармана своего одеяния небольшой мешочек, распустила завязки и положила его на покрытый циновкой пол. Опустившись на одно колено, женщина раскрыла мешочек еще шире, а потом повернулась к кошке и уставилась ей в глаза, не произнося ни звука.
Если она и просила животное отказаться от опеки над камнем, у нее ничего не получилось. Хоть кошка и продолжала смотреть на женщину, но постаралась отодвинуться от нее как можно дальше. Женщина нахмурилась; ее глаза казались особенно светлыми из-за темных бровей. Женщина заговорила – это было что-то ритмичное, должно быть, часть какого-то ритуала. Но кошка не шелохнулась. В конце концов женщина подобрала мешочек, бросила на Келси очередной пронзительный, угрожающий взгляд и заговорила тоном человека, облеченного властью.
Трегарт выслушал ее и перевел для Келси:
– Тебе велено заставить твоего фамильяра отпустить эту Силу…
– Велено? – возмутилась Келси. – Эта кошка мне не подчиняется! Фамильяры у колдуний, – вдруг всплыло у нее откуда-то из глубин памяти, – это про них говорят, что им помогают животные! Я знать не знаю, где находятся ни эта ваша Зеленая Долина, ни Эскор, ни вообще что бы то ни было в этой стране! Я не колдунья! Их вообще не существует!
Впервые на губах Трегарта промелькнула улыбка.
– О, как раз здесь они и существуют, Келси Макблэр. Этот край – обитель и истоки того, что в твоем мире назвали бы колдовством.
Девушка рассмеялась, но как-то неуверенно.
– Это сон, – сказала она, скорее, себе, чем мужчине.
– Не сон. – Голос Трегарта был серьезен, и Келси показалось, что он смотрит на нее почти что с жалостью. – Ты прошла через Ворота, и возврата нет.
Келси вскинула руки.
– К чему все эти разговоры про Ворота? – сердито спросила она. – Я, наверное, лежу где-то в больнице, а это все – последствия сотрясения…
Но как бы Келси ни пыталась подбодрить себя этими мыслями и словами, она знала, что это неправда. Произошло нечто такое, чему она не могла дать правдоподобного объяснения.
Женщина в сером сделала еще шаг, протянула к Келси открытую ладонь и нахмурилась еще сильнее. И разразилась потоком слов – все громче и повелительнее.
– Это она колдунья! – парировала Келси.
– Да, – ответил Трегарт так спокойно и уверенно, что стало ясно: это правда. – Ты можешь приказывать кошке?
Келси замотала головой:
– Я же вам говорила – она взяла эту штуку у той женщины, Ройлейн, когда та умирала, и женщина позволила ей это сделать. Мне его никто не давал. Пускай эта… колдунья просит его у кошки.
Трегарт уже рассматривал животное. Потом он повернулся к женщине, которая привела Келси сюда. Он спросил ее о чем-то на ином языке, сильно напоминающем щебет встревоженных птиц. Теперь уже Дагона повернулась к кошке, забрала ставший предметом спора камень у самозваной ведьмы и придвинула его поближе.
На несколько долгих мгновений все застыли в ожидании. Келси терзало ощущение, что кошка все понимает и с удовольствием дразнит их. Потом животное наконец-то опустило голову и выплюнуло камень в центр лоскута блестящей ткани, расстеленного женщиной-всадницей. Ведьма дернулась было, но Дагона жестом приказала ей стоять. Она потянула завязки, образуя сумочку, и взяла ее за шнурок.
– Это для гробницы, – пояснил Келси Трегарт. – Его Сила умерла вместе с той, что носила его.
Потом Дагона встала, оставив мешочек на полу, – кошка тут же ухватила его за шнур – и заговорила с колдуньей, чье бледное лицо теперь немного покраснело, а рот превратился в жесткую прямую линию. Та быстро повернулась – так, что серое одеяние взвихрилось, – и вышла, держась подальше от остальных.
Трегарт посмотрел ей вслед. Теперь нахмурился уже он. И снова заговорил, обращаясь к Келси:
– Она не согласна с этим. Держись подальше от нее, пока она не смирится с тем фактом, что ее сестра по Силе действительно поступила именно так, как говорите вы с Быстроногой, – он указал на кошку. – Они правили слишком долго, колдуньи Эсткарпа, чтобы спокойно относиться к помехам, пусть даже в мелочах. И она очень рассчитывала на приход сестры по Силе. Но та умерла. Как?
Это «как» прозвучало словно свист хлыста. Келси рассказала о виденных ею стрелах, погубивших стражей, и о собаке, набросившейся на женщину.
– Но там мало что было видно, – сказала она.
– А всадник? – тут же спросил Трегарт.
Келси рассказала ему о всаднике, осаждавшем ее в круге, и рука Трегарта потянулась к рукояти меча у него на поясе; он сжал губы в гримасе, весьма далекой от улыбки.
– Сарн! Сарнские Всадники – и так близко!.. – Он перешел на щебечущий язык жителей Долины, и теперь Келси лишь время от времени улавливала отдельные знакомые слова: «рядом», «камень», «Ворота».
Дагона вдруг потянулась и схватила Келси за руки, прежде чем та успела дернуться или отстраниться. Она резко кивнула одному из своих людей, и тот достал из ножен кинжал, в рукоять которого был вделан сверкающий голубой металл, почти такого же цвета, как камни, за которыми укрывалась Келси. Он провел кинжалом над раскрытыми ладонями девушки, не прикасаясь к телу, но достаточно близко, чтобы она почувствовала тепло, когда металл словно вспыхнул на миг. Лицо Дагоны будто окаменело от сосредоточенности, она не отрывала взгляда от Келси.
В голове девушки снова пробудилась часть прежней боли. Но к ним добавилось нечто иное – не слова, но мысли. Мысли, не принадлежавшие ей.
– Ты – Призванная. Предсказано…
Келси знала, что не восприняла послание целиком, но эти слова заставили ее моргнуть. Призванная? Ну да, ее перенесло сюда, но безо всякого призыва, если не считать за таковой, что они быстро уговорили ее выйти из круга. Предсказано… Кажется, это опять связано с их колдовскими делами. Девушка обратилась к Трегарту:
– Я не Призванная. И как…
Теперь Келси была уверена, что в его голосе промелькнуло сочувствие, когда он ответил:
– Ворота открывает Сила, недоступная нашему пониманию. И того, что ты прошла через Ворота, закрытые на протяжении жизни целых поколений, достаточно, чтобы превратить тебя в важную фигуру. Эту землю терзает война – Свет бьется с Тьмой. Тем из нас, кто не раз сталкивался с вещами, выходящими за рамки обыденного опыта, нетрудно поверить, что ты призвана. И в последнем прорицании было предсказано…
– Я не понимаю, о чем вы говорите! И мне все равно! Если есть Ворота, позвольте мне вернуться, – выкрикнула Келси.
Трегарт покачал головой:
– Ворота открываются лишь раз – кроме тех случаев, когда адепт накладывает на них заклинание. Пути назад нет.
Келси уставилась на него, и ее до самой глубины души затопил леденящий холод.

4

Прошло две ночи, и настал третий день. Келси выбралась из зеленой чаши Долины на окружающие ее горы, забилась меж двух камней и стала смотреть на эту часть неведомого. Сделав усилие над собой, она приняла то, что сказал ей Саймон Трегарт: они с дикой кошкой прошли сквозь некие загадочные Ворота во времени и пространстве в Иной мир – и, насколько знал Саймон, пути назад не было. Но она не готова была принять остальное – что ее каким-то образом призвали или похитили и перенесли через Ворота, потому что она зачем-то нужна здесь. Считать, что она оказалась тут случайно, было куда легче.
Если вернуться невозможно, лучше бы ей как-то приспособиться к этой стране. Она изо всех сил изучала мелодичный язык народа Зеленой Долины и даже схватывала отдельные слова чужой расы, с которой делила этот безопасный уголок, – Трегарт заверил ее, что Долина именно такова. Ее саму признали достойной убежища лишь потому, что она, когда ее везли сюда, сумела пройти мимо неких символов. Но все равно ее несколько раз подробно расспросили и о черном всаднике, и об умершей колдунье.
Та, другая колдунья – холодный серый столб – пугала ее сильнее, чем все, кого она здесь встретила, даже сильнее, чем всадник и его собака. В основном, как решила Келси, потому, что эта женщина принята тут как равная и способна настроить остальных против нее, если пожелает. Вполне возможно, что первым делом она постарается ослабить позиции Дагоны и ее народа. Келси изо всех сил избегала ее – она была уверена, что колдунья как минимум дважды пыталась подобраться к ней.
Мысли – или угрозы в форме мыслей? – маячили на краю ее сознания, но Келси яростно сопротивлялась им. Она обнаружила, что если изо всех сил сосредоточиться на какой-то теме, это защищает ее разум от ползучего вторжения. Дважды ей пришлось вступить во внутреннюю битву, чтобы защитить себя, и оба раза рядом с ней не было ни Дагоны, ни Трегарта – ни даже женщины в сером, насколько она могла судить, – лишь это давление в сознании. Оба раза ей удавалось пресечь такое насилие над своей внутренней сущностью, думая об умершей колдунье и повторяя имя, врученное ей как защитный талисман.
Каждый раз, как она засекала это давление, бессильный гнев становился все более холодным и пугающим. По крайней мере, колдунья не получила самоцвет, как бы отчаянно она того ни желала, потому что кошка утащила его в логово, сооруженное Дагоной для нее и котят, и больше не выносила камень оттуда.
Келси решительно принялась заново перебирать и обдумывать все, что ей удалось разузнать. Не все обитатели этого безопасного уголка были человекоподобны. Но, похоже, все они были разумны, и у всех была общая цель.
Здесь были те, кто не расставался с оружием, как Трегарт и ему подобные – и мужчины, и женщины. Был народ Дагоны, – кажется, их постоянная смена цвета черпала Силы в поясах и повязках на руках. Украшения эти были сделаны из ярких сине-зеленых самоцветов, обладавших, видимо, неким подобием жизни.
Обитал здесь и народ Ящеров, золотисто-зеленых, с гребнями на головах и глазами, яркими, как драгоценные камни; они то и дело сновали среди остальных или сидели, играя в какие-то игры с маленькими пестрыми камешками. А еще тут были рентаны – те не ведающие устали животные, на одном из которых она сюда приехала. И летучие существа, еще более странные.
Келси уже знала, что это так называемые фланнаны – крохотные человечки со сверкающими радужными крыльями. Их танцы в воздухе были поразительнее многих других чудес. Еще были гигантские птицы или существа, похожие на птиц. Они то и дело облетали Долину, словно с высот охраняя ее от какой-то опасности. Ибо, невзирая на все уверения в безопасности, эта Долина и ее обитатели явно находились в осаде.
Дважды Келси видела, как отряды караульных уходят в горы или спускаются оттуда, а однажды среди вернувшихся оказался раненый. Каждую ночь на открытом пространстве у реки, похожей на брошенную на землю серебряную ленту, разжигали большой костер. И люди Дагоны бросали туда в каком-то торжественном ритуале пучки листьев и связки палочек, и поднимающийся над костром дым пах чем-то пряным.
– Кел-Сэй…
Девушка вздрогнула. Из-под ее мягкого сапожка вывернулся и покатился камень.
Не Дагона, не Трегарт, а та, кого Келси изо всех сил старалась избегать, – серая женщина. Она спокойно уселась на мастерски выбранный камень – если бы Келси попыталась уйти, ей пришлось бы протискиваться мимо нее.
– Ты очень храбрая – или очень глупая, раз называешь свое имя во всеуслышание. – Женщина говорила на ее языке не хуже Трегарта или благодаря какой-то Силе позаимствовала знания у самой девушки. – Неужели вы там у себя не верите, что имя – отражение вашей сути? Или ты настолько хорошо защищена, что тебе нечего бояться? Какое же искусство ты практикуешь, Кел-Сэй?
В голосе женщины звучала насмешка, и Келси быстро ее уловила. И раздражение пересилило беспокойство, настороженность и опаску, которые неизменно вызывала у нее эта женщина.
– Никакое, – угрюмо ответила она. – Я не знаю, почему попала сюда, и эти ваши Ворота… – Она вдохнула поглубже.
Колдунья покачала головой:
– Это не мои Ворота. Мы в такие вопросы не вмешиваемся. Хотя когда-то… – Она выпрямилась, и лицо ее на миг сделалось горделивым. – Мы могли творить многое, вполне способное потягаться с тайнами Ворот. Но… – Показалось Келси, или колдунья действительно немного ссутулилась под своей серой мантией? – Эти времена в прошлом. Скажи мне, девушка Кел-Сэй, – и снова она произнесла это имя протяжно, подчеркивая его, как нечто очень важное, – кто правит искусством там, откуда ты пришла?
– Если вы про колдуний, – запальчиво парировала Келси, – то никто. Вообще никто. Все это лишь россказни. Да, некоторые балуются старыми верованиями и говорят о луне, проводят какие-то церемонии, которые якобы дошли из древних времен, но все это – их вымысел!
Воцарилось молчание, и Келси снова ощутила прикосновение к сознанию, как будто женщина проверяла, нет ли у нее щита.
– Ты действительно веришь в то, что сказала. – Вызов во взгляде женщины сменился изумлением. – Ты в это веришь! Как же у вас там все пошло наперекосяк, что истинные знания оказались утрачены? Однако Трегарт, – Келси показалось, что это имя вызвало у женщины легкую гримасу отвращения, – обладает определенной Силой, а он говорит, что пришел из твоего мира – через другие Ворота.
Келси подтянулась и села на камень так, чтобы они оказались лицом к лицу и женщина не смотрела на нее сверху вниз.
– Я не знаю, что ты называешь Силой…
Но правда ли это? Ведь была та осада в круге камней, и, уж конечно, черный всадник пытался добраться до нее не с помощью обычного оружия. А еще он так и не сумел заставить своего коня войти в круг, а вот она сама свободно выходила и возвращалась.
– Вот видишь? Ты это сделала. По крайней мере, ты обладаешь той Силой, которая существует здесь, у нас. – Женщина словно пробралась в разум Келси и прочла ее мысли. – В предсказании говорилось, что придет некая девушка и это повлечет за собой необычайные события. А Ройлейн, – и снова ее губы дрогнули, словно колдунье трудно было произносить это имя, – отдала свой камень…
– Не мне, – напомнила Келси.
– Ах да. Кошке. И что же это означает, Кел-Сэй? Ответь мне правду.
Колдунья подняла руку и щелкнула пальцами. Вспышка голубого света метнулась к девушке, и Келси пригнулась – но оказалась недостаточно проворна. Искра коснулась ее виска, и в голове ее словно бы взорвался огненный шар. Девушка вскрикнула и пошатнулась.
– Аркврака!
Келси – ее все еще шатало – увидела другую вспышку, которая словно бы обрушилась прямо с неба. Пламя ударило между нею и колдуньей. Какой-то мужчина из народа Дагоны снова вскинул руку, и мимо Келси пролетела вторая вспышка – девушка почувствовала жар. Но он не метил ни в нее, ни в колдунью.
Человек с огненной плетью шагнул к ним, и Келси узнала в нем Этутура, который вместе с Дагоной правил этим мирным уголком, а за ним по пятам шел, не обнажая оружия, молодой мужчина. Келси помнила его – это был Йонан, один из разведчиков, уходящих за пределы Долины и борющихся со Злом в самых темных его проявлениях.
– Ты не будешь использовать здесь такие приемы, – заявил колдунье Этутур, и ее прежде спокойное лицо исказилось, словно она с трудом сдерживала рычание.
Губы ее шевельнулись; казалось, она вот-вот начнет плеваться, как разъяренная кошка. Но все же ей удалось ответить почти спокойно:
– Она тебе не родня…
– Как и тебе, – парировал он. – Если она что-то отдаст, она сделает это открыто и по собственной воле. Это земля свободы. Тут нет ни госпожи, ни служанки…
– Вы все слуги! – вспыхнула колдунья.
– Слуги Силы, более великой, чем ты или кто-либо в этой Долине способен призвать!
– Тьма проникла во множество мест, которые Свет называет – или некогда называл – своими. Даже твоя связанная клятвой леди не знает наверняка, кого она впустила в самое сердце своей хранимой земли. Те, кто приходит из-за Ворот, обладают Дарами, Талантами, стремлениями, для которых у нас даже имени нет. Я бы разузнала побольше об этой девушке: вдруг она – тот самый ключ, которым Тьма откроет уже твои Ворота!
– Ваша власть распространяется на земли за горами – или так было прежде, Мудрая. Но, похоже, сейчас вы не в силах собрать достаточное количество сестер, чтобы превзойти в деяниях то, что делают Мудрые женщины моей леди. Ты пришла к нам в Эскор за помощью, но теперь ты осмелела и не соблюдаешь ограничений, наложенных на Силу здесь. Ты отлично знаешь, что использование Силы всегда будит Тьму и в определенном смысле уже этим одним усиливает ее. И теперь я говорю тебе: иди своим путем, но не нарушай наших правил!
– Ты мужчина! – Вот теперь колдунья действительно принялась брызгать слюной, а на ее скулах проступили несвойственные ей красные пятна. – Что ты знаешь о Силе, кроме этих игрушек? – Она указала на рукоять хлыста у него в руках. – Более могучая Сила…
– Принадлежит тому, кто способен ее удержать, будь то мужчина или женщина, – произнес Этутур. – Мы здесь не придерживаемся обычаев Эсткарпа. В прошлом были и мужчины, прославившиеся Силой. И не хвались так громко своим сестринством – посмотри, как оно умалилось.
– Ради того, чтобы спасти наш мир!
Красные пятна на щеках побледнели, но глаза по-прежнему были полны гнева, и Келси чувствовала – или ей так казалось – ярость, исходившую от худощавой фигуры в сером.
– Ради того, чтобы спасти ваш мир, – кивнул Этутур. – Вы старались ради вашего народа. Но я снова тебе говорю: у нас разные обычаи. Помни об этом, пока ты под нашим небом.
Он говорил спокойно, без пылкости, какую придавал словам колдуньи гнев. Она все еще была вне себя от ярости, когда развернулась и зашагала прочь от них. Но Этутур даже не взглянул ей вслед, словно уже выбросил ее из головы. Теперь он обратился к Келси:
– С твоей стороны было бы разумно избегать ее. Она принесла с собою все предрассудки запада, и я думаю, она не скоро научится принимать иной образ жизни. Колдуньи Эсткарпа действительно изо всех сил старались защитить свою землю от двух разных Зол, но в последнем сражении они не только истощили свою сферу Силы, но и потеряли многих сестер, лишившихся жизни. Теперь они приходят сюда в попытках вновь обрести утраченное: Силу не только для тех, кто все еще жив в их цитадели, но и для тех, у кого есть Талант, кого они могут взять, кому могут привить свой собственный образ жизни. И я не думаю, госпожа, что тебе понравилось бы то, что они могут предложить…
– Это она пришла ко мне, – возразила Келси, – а не я к ней. Я ничего от нее не хочу. А что касается Силы, о которой тут так много говорят, – я ничего о ней не знаю и не желаю ее.
Этутур медленно покачал головой:
– На весах нашей жизни лежит не то, чего мы желаем, – скорее, то, что Великие сочли нужным дать нам в час нашего рождения. В мужчине – или женщине – может таиться то, чего они сами не знают, но что может невольно проявиться при потрясении. А пробудившейся способностью можно научиться владеть, как человек обучается владеть выбранным оружием. – Он улыбнулся и показал на молодого мужчину – тот так и стоял в шаге позади него. – Спроси у Йонана, что выпало ему.
Но Йонан не улыбнулся ему в ответ. Лицо его осталось мрачным, как будто в его мире было мало места веселью.
– Я этого не просил, – произнес он, когда Этутур сделал паузу. – И чтобы добиться чего-то, нужно тяжко трудиться. Но… – Он пожал плечами. – Мы пришли к тебе, госпожа, чтобы спросить, где сейчас та пушистая, что прошла с тобой через Ворота.
– Я не знаю.
Подобная смена темы удивила Келси, и молодой мужчина, должно быть, понял это по ее лицу, потому что добавил:
– На то есть причина. – Йонан держал одну руку у груди, прижимая к себе что-то, неплотно замотанное в ткань. Теперь он протянул руку к девушке, и она услышала жалобное мяуканье. От движения ткань разошлась, и Келси увидела пушистую белую головенку, зажмуренные слепые глазки и ротик, разинутый для нового писка. – Серые, – голос Йонана звучал сурово, – загнали в угол снежную кошку и развлечения ради убили ее и одного детеныша. А этого нашел и спас Тсали. Но он умрет, если его не покормить.
– Но он такой большой… – Келси протянула руку к закутанному малышу. – Он один размером как оба ее котенка, и дикая кошка…
– Быстроногая, – поправил ее Йонан, и Келси удивленно взглянула на него.
– Вы уже дали ей имя?
– Она сама так представилась Владычице Зеленой Долины. Все бегающие, летающие и плавающие существа – друзья Владычице, если только они не принадлежат Тени. Но этот детеныш умрет…
– Нет! – Тыкающийся в поисках пропитания слепой котенок, хныкающий от голода и одиночества, заставил Келси оторваться от мыслей о себе и гнева на ведьму. – Вчера она утащила котят к себе. И с тех пор я ее видела, лишь когда она приходила поесть.
Йонан отдал детеныша, и Келси поняла, что действительно должна найти свою спутницу и узнать, согласится ли Быстроногая взять приемыша. Она хорошо знала, что некоторые кошки охотно идут на это.
Дикая кошка наверняка устроила себе логово где-то в изрезанных скалах вокруг Долины. Ей должны были понравиться здешние неглубокие пещеры и расщелины. И она явно устроилась где-то не слишком далеко от жилищ, потому что спокойно приходила по утрам и вечерам за едой.
Келси прижала к себе сверток с детенышем и посмотрела на Йонана.
– Что это за животное?
– Снежная кошка, – коротко повторил он. – Мать, должно быть, слишком далеко отошла от гор во время охоты. А серые могут прийти издалека, если учуют такую добычу.
Детеныш тыкался носом в ее пальцы и жадно сосал их, время от времени останавливаясь, чтобы попищать и пожаловаться. Келси решительно повернулась спиной к домам и шатрам тех, кто не был уроженцем Долины, и направилась к утесу. Добравшись туда, она принялась звать кошку – не кис-киская, как было принято у нее дома, а мысленно. До этого момента ей и в голову не приходило попытаться сделать что-то подобное. Это оказалось не слишком трудно, представить себе дикую кошку с ее котятами и звать, удерживая в сознании, свою невольную компаньонку по приключениям. Келси не смогла бы описать словами, как она это делает.
Она заметила, что Йонан пошел за ней следом, но он держался немного поодаль, как будто боялся, как бы его присутствие не помешало поискам. Они перебрались через несколько каменных осыпей и перемахнули через ручей, пробивавшийся сквозь холмы в поисках пути к реке. Потом Келси остановилась, словно вкопанная.
Казалось, будто к ее пяти чувствам, сопутствовавшим ей всю жизнь, вдруг добавилось новое. Это не было ни обоняние, ни зрение, ни слух, но соприкосновение иного рода. Стоило девушке сосредоточиться на нем, и она увидела дикую кошку рядом с большим камнем, одним из тех, которые в древности были покрыты резьбой, а теперь дожди и ветер оставили от нее лишь едва заметные следы. Келси шагнула к кошке, но Быстроногая оскалилась и предупреждающе зарычала. Хоть Келси и везла ее вместе с котятами по пути в Долину, теперь Быстроногая объявляла, что то была лишь временная мера и впредь она не допустит подобных вольностей. Как там говорили за Воротами? Что дикую кошку не приручишь? Похоже, они были правы.
Келси не стала подходить ближе. Вместо этого девушка прижала укутанного котенка к бедру и, придерживаясь за древний камень, опустилась на колени у его подножия. Потом она положила сверток на землю перед собой и развернула ткань, открыв голодного, жалобно пищавшего котенка.
Свои мысли Келси старательно держала при себе. Если бы она и могла уговорить Быстроногую подойти и осмотреть чужака, она бы на это не решилась. Она слишком мало знала об этой своей новой Силе, чтобы предпринимать новые попытки.
Детеныш продолжал пищать. Быстроногая зарычала, взгляд сощуренных глаз метнулся к малышу. Медленно, дюйм за дюймом, словно бы к добыче, она двинулась вперед, припадая к земле; время от времени кошка замирала и смотрела на Келси. Девушка застыла в ожидании.
Быть может, детеныш унюхал запах, показавшийся ему знакомым, – он повернулся к кошке и запищал еще пронзительнее. Кошка прыгнула, и Келси вскинула руку, испугавшись, что вместо жизни ее эксперимент принесет котенку смерть.
Быстроногая присела над котенком размером с четверть ее самой. Ее язычок коснулся головы слепыша. Потом она попыталась схватить его за складку шкуры на загривке и отнести к себе, словно одного из своих котят. Эта задача оказалась почти что непосильной для нее. Пищащий детеныш волочился по земле, но потом они скрылись из виду за камнем, а Келси повернулась и увидела, что стоявший в отдалении Йонан внимательно наблюдает за ней.
– Думаю, она его примет, – сказала девушка. – Но вот выживет ли он, сказать невозможно.
Впервые на ее памяти по серьезному лицу юноши промелькнула тень. Тень, которая вполне могла быть заменой улыбке.
– Все будет хорошо, – уверенно произнес Йонан. – Здесь место жизни, а не смерти.
Келси подумала о том, сколько же она не знает о Долине, об этих людях, о том, что она должна узнать. Должна узнать? Мысли снова свернули в уже привычное русло. Все эти рассказы Трегарта о Воротах и о том, что через них можно пройти лишь в одну сторону, – насколько они соответствуют истине? Возможно, этого ей не откроют никакие расспросы. Но все, что можно узнать, она узнает.
– Ты не из народа Долины, – не спросила, заявила она. Здесь, в Долине было два полностью человекообразных народа, помимо крылатых, когтистых, копытных и чешуйчатых.
– Нет. – Йонан опустился рядом с ней, скрестив ноги. Скомканная ткань, в которой он принес котенка, так и лежала грудой между ними. – Я из народа Карстена. И еще из сулькарцев.
Он, должно быть, понял по ее лицу, что эти названия ничего ей не говорят, и разразился речью, длиннее которой она не слышала после того, как день назад Саймон Трегарт уехал.
– Мы с юга, из людей Древней расы. Ну, моя мать из них. И когда они изгнали нас за то, что мы – такие, как мы есть, мы перебрались в горное пограничье и стали биться против кольдеров и тех, кто принес смерть нашим родичам. А потом, когда колдуньи перевернули горы…
– Перевернули горы?! – перебила его Келси. Она многое могла принять, но перевернутых гор в этом списке не было.
– Все, кто правил в Эсткарпе, – продолжал Йонан, – объединили свои силы так, словно ими повелевал один человек, и обратили их против самой земли; горы рушились и вставали снова, и после этого граница сделалась неузнаваема.
Было очевидно, что он верит в каждое произнесенное им слово, каким бы невероятным ни было описываемое им деяние.
– Потом, – продолжал он, – мы стали искать свою землю, и Килан Трегарт повел нас в наш прежний дом, сюда, в Эскор. Но с приходом Трегартов то тут, то там принялось просыпаться древнее Зло, ибо их сестра Каттея – сильная колдунья, хоть она и не носит камня, и по неведению она побеспокоила землю. И теперь мы снова сражаемся, уже против воинства Тьмы, и это труднее, чем прежняя наша война с людьми. Некоторые из наших битв воистину необыкновенны…
Йонан взглянул на свою руку, лежавшую на рукояти меча. Ей вспомнилось тогда, что эти мужчины, облаченные в кольчуги, отличались от людей, изменяющих облик, и, похоже, частенько держали руку поближе к оружию, как будто их единственным образом жизни были война и тревоги.
– Кто такой Саймон Трегарт? Ты говорил о Килане…
– Саймон прошел через Ворота – как и ты, госпожа. Он занимал важное место на Советах Эсткарпа, когда они воевали с кольдерами, а недавно вернулся из путешествия, уводившего его за пределы ведомого людям. Он женился на бывшей колдунье Джелите, и у них родились Килан, Кемок и Каттея – одновременно. Это было неведомое прежде чудо – воин, колдун и колдунья, – и все они совершили немало великих деяний на этой земле. Но здесь еще многое предстоит сделать. И здесь много недоступного разумению человека… – Йонан снова нахмурился и провел пальцами по рукояти меча и даже немного вытащил его, а потом загнал обратно в ножны.
– И что-то из этого произошло с тобой, – подбадривающе произнесла Келси, когда он замолчал; ей хотелось как можно больше узнать об этом месте и обо всем, что здесь творилось. Она не могла и дальше отрицать, что застряла тут, – во всяком случае, на некоторое время. Так что чем больше она будет знать, тем лучше для ее будущего. Хотя она не знала, какую роль может играть в подобных делах, а гадать не хотела.
– Произошло, – согласился Йонан. – Некоторое время мы верили, что отогнали Тень и она затаилась в своей твердыне. Но от тебя мы узнали, что Сарнский Всадник осмелился подойти близко к Долине и убить ту, что должна была превосходить его Силой…
– Ройлейн?
Келси показалось, что это имя заставило его вздрогнуть.
– Колдуньи не имеют имен. У них назвать свое имя другой означает передать той Силу. Однако она назвала свое имя тебе, а ее камень ушел с кошкой. Еще одна перемена…
Теперь Келси взглянула мужчине в глаза – поймала и удержала его взгляд. Она никогда прежде ни на кого так не смотрела. Как будто она могла вынудить его ответить даже вопреки его воле.
– Как по-твоему, что я такое?
Он ответил лишь через четыре-пять медленных вдохов.
– Ты была призвана. У леди Дагоны было предвидение. И никто не явился бы сюда так, не будь на нем гиса…
– Гиса? – переспросила Келси.
– Предназначенного путешествия или деяния. Ему никто не в силах противиться. Да, мы знали, что кто-то должен прийти – и, возможно, они тоже что-то предприняли. Иначе Сарнский Всадник не посмел бы пробраться вглубь этих холмов. А каков твой гис… Ты узнаешь это сама, госпожа…
– В этом ты прав, – мрачно ответила она, почти что веря в его слова даже вопреки собственному желанию.

5

Келси резко встала и повернулась к камню – теперь, когда солнце переместилось, вырезанные на нем причудливые спирали и изгибы были хорошо видны.
– Я ничего не знаю об этом… этом гисе…
Йонан пожал плечами:
– Так иногда бывает, и ты не скоро обнаружишь то, что поведет тебя. Но куда он укажет, туда ты и пойдешь.
– Ты говоришь, как человек, знающий о подобном отнюдь не понаслышке.
Йонан снова взглянул на нее с той же тенью улыбки:
– И это тоже правда. Однажды она завладела мною – эта потребность делать то, чего я вовсе не планировал, и…
Что бы он ни собирался сказать, эти слова так и не прозвучали, потому что среди скал показался один из народа Ящеров. Йонан тут же вскочил, глядя на золотисто-зеленое чешуйчатое тело. Человек-Ящер спускался по стене долины так стремительно, что Келси ахнула, испугавшись, как бы он не упал. Девушка заметила, что часовой спускается, цепляясь за камни всеми четырьмя конечностями, и при этом держит в пасти какой-то неопрятный сверток наподобие того, в котором Йонан принес котенка. Может, это очередное пополнение для семейства Быстроногой?
Как только человек-Ящер добрался до относительно ровного места, где стояли Келси с Йонаном, он тут же выпустил сверток из зубов, и тот ударился о резной камень. Что-то зазвенело, и в воздух поднялся клуб черного дыма, сопровождаемый зловонием. Йонан вскрикнул и выхватил меч, а Ящер стоял, тяжело переводя дыхание; его золотисто-черные сощуренные глаза были устремлены на мужчину.
Йонан подцепил сверток острием меча и откинул часть ткани. Дым развеялся, но зловоние сделалось еще сильнее, – казалось, оно отравляло сам воздух вокруг.
Под сброшенной тканью обнаружился короткий жезл, длиной, наверное, с длиннопалую руку Ящера. Был он дымчато-серым, с утолщениями на концах. Жезл явно был полым, и какая-то дымчатая субстанция кружила и вздымалась внутри, словно пытаясь вырваться на волю.
Йонан с осторожностью, казавшейся чрезмерной, скатил жезл с ткани. Судя по его лицу, он не больше девушки понимал, что бы это могло быть. Но отчего-то Келси сразу же поняла, что не притронулась бы к этой вещи голыми руками, даже если бы ей за это пообещали возвращение сквозь Ворота. Собственная мгновенная реакция, близкая к тошноте, озадачила и встревожила девушку.
В голове ее возникло нечто вроде дальнего отзвука речи, а потом Ящер сорвался с места и со всех ног помчался к домам у реки, оставив свою находку под острием меча Йонана.
– Тсали побежал за помощью, – сказал мужчина. – Должно быть, он нашел это в скалах над самым краем Долины.
– Смотри!
Может, Келси и не хотела прикасаться к этому камню, но нарастающее беспокойство заставило ее схватиться за руку Йонана.
Потому что эта штука на земле двигалась!
Точнее, это выглядело так, будто жезл каким-то образом сдвинулся вправо, силясь избежать соприкосновения с мечом. Как будто это было разумное существо, желающее сбежать, – сбежать или напасть?
Келси охватил гнев – точно так же, как и в тот раз, когда колдунья попыталась что-то сделать с ней. В этом жезле присутствовала воля, каким-то образом запертая внутри или действующая откуда-то издалека. Теперь жезл, повернувшись, окончательно освободился от ткани, и Келси увидела, что обращенное к ним утолщение выполнено в виде головы – гротескной пародии на человеческую голову, – и в ее узких глазах кипело такое же злобное желтое пламя, какое она видела в глазах-провалах на узких собачьих черепах.
К ее изумлению, Йонан стремительным движением развернул меч и вместо острия направил на жезл рукоять. Из навершия рукояти вырвалась сверкающая голубая дымка. Она коснулась катящегося жезла и…
Казавшийся массивным предмет задрожал так, словно и вправду был наделен жизнью. А еще казалось, что быстрые действия Йонана сбили его с толку, но он чуть-чуть приподнял ту часть, где была голова, и на миг качнулся взад-вперед.
– Что это? – спросила Келси. – Оно живое?
– Я никогда прежде не видел ничего подобного, – ответил Йонан. – Но оно принадлежит Тьме – быть может, темнейшей из Теней.
Едва лишь эти слова успели сорваться с его губ, как раздался гневный вой. Келси явно слыхала его прежде. В обход камня ковыляла кошка, волоча за собой предмет, пылающий яростным светом. Цепочка самоцвета колдуньи была зажата во внушительных клыках, а сам камень бурлил и пульсировал, как будто в нем тоже была заключена некая новая жизнь. Кошка обошла жезл по широкой дуге – тот продолжал дрожать и сражаться за свободу, но Йонан сдерживал его.
Подойдя к Келси, Быстроногая уронила цепочку на носок мягкого сапожка девушки, а потом посмотрела ей в лицо и снова требовательно взвыла.
Девушка наклонилась и подобрала цепочку, упавшую на гравий; камень оказался всего в нескольких дюймах от ее руки, и, выпрямляясь, Келси чуть не вскрикнула от жара, исходящего от самоцвета.
Жезл пришел в неистовство. Он перекатывался из стороны в сторону, но Йонан был начеку, и рукоять его меча не давала жезлу даже на секунду вырваться из-под охраны.
– Дура!
Резкий голос колдуньи заставил Келси оглянуться. Женщина из Эсткарпа бежала, подобрав подол обеими руками; сейчас она опережала Дагону и двух ее спутников: облаченного в кольчугу мужчину Древней расы и девушку из Долины, с хлыстом на изготовку. А перед этой троицей вихрем мчался Тсали.
– Дура! – Колдунья немного запыхалась, но все-таки добежала первой, и у нее еще хватило сил, чтобы схватить Келси за руку, словно она хотела немедля вырвать у девушки камень. – Ты что, хочешь выжечь последние остатки жизни?..
– Или не остатки. – Дагона говорила куда сдержаннее. – Что за Зло Тсали отыскал в наших пределах? – Она подошла к дрожащему, сопротивляющемуся жезлу и наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Все умолкли, ожидая ее слов. Но в конце концов леди покачала головой.
– Никогда еще древняя защита Долины не была нарушена. Однако Тсали нашел эту вещь, когда та катилась среди камней и должна была уже вот-вот упасть в ручей, – возможно, для того, чтобы вода скрыла ее и принесла вниз. Она не принадлежит ни Сарнам, ни серым, ни, конечно же, фасам – ну, либо они никогда не применяли против нас ничего подобного. Эта вещь очень старая и…
– И что же это означает, госпожа? – впервые подал голос мужчина в кольчуге. Келси сперва показалось, что это вернулся Саймон. Но лицо, полускрытое наносником шлема, принадлежало куда более молодому человеку. – Что слуги Тьмы отыскали какое-то хранилище древнего оружия? – Вместо меча у него в руках было нечто вроде тонкой палки, очищенной от коры и до середины выкрашенной в тот же сине-зеленый цвет птичьих перьев, что и крыши домов Долины. – Ну что ж, – сказал он Йонану, – давай посмотрим, что Долина может противопоставить этому.
Йонан послушно перестал плести рукоятью меча узоры над странным предметом и отступил в сторону.
Второй мужчина заговорил. Он произнес одно-единственное слово; Келси не знала, что оно означает, но как и в тот раз, когда она уворачивалась от атаки колдуньи, голову ее мгновенно заполнил рев – как будто сам воздух над ними разорвался, впуская нечто неведомое.
Зеленая половина палки вспыхнула настоящим пламенем, и мужчина, что-то выкрикнув, швырнул ее в жезл. Палка упала на скомканную ткань, та затлела, а потом и загорелась; этот огонь словно взволновал жезл – тот целенаправленно подкатился к ткани и сунул вырезанную голову в язычок пламени. Он словно бы жадно поглощал быстро гаснущий огонек.
– Ха! – Колдунья запрокинула голову и рассмеялась резким лающим смехом. – Видишь, что ты натворил, Кемок-полукровка? Это не для таких, как ты, каких бы знаний ты ни нахватался в Лормте! Убирайся, пока не натворил бо́льших бед! Смотри – он питается тем, чем ты пытался его утихомирить!
И действительно, похоже было, будто вихрь внутри найденного Ящером жезла набирает силу, а мрак, как показалось Келси, начал светиться. А потом ее руку вдруг пронзила боль; взглянув туда, девушка увидела, что самоцвет на цепочке начал вращаться, и звенья цепочки врезались в ее плоть.
– Именем Рейта и Ниевы…
Это что, ее голос? Откуда взялись эти имена? Да, они сорвались с ее губ – но не были порождены ее разумом!
Вращающийся камень рассыпал искры, но ни одна из них не долетала до лежащего на земле жезла. Келси обнаружила, что не в состоянии остановить собственное запястье, придающее камню вращение.
– Нет! – К колдунье вернулся дар речи, и она попыталась ударить Келси по руке. Но Йонан перехватил удар, и женщина в сером, не ожидавшая такого резкого отпора, вынуждена была попятиться. – Она не колдунья! – взвизгнула она снова. – Она не смеет использовать Силу! Вы что, хотите, чтобы то, что ждет, обрушилось на нас всех? Остановите ее!
Колдунья посмотрела на Дагону, которая не пошевелилась ни при уничтожении палочки, ни при попытке нападения колдуньи на Келси. Но теперь она заговорила.
– Мы не даем имена – они даны нам. Одна из твоих сестер дала ей имя – а может, и не только его…
– Она мертва! – Судя по тону колдуньи, она считала такой исход вполне заслуженным.
– Мертва, – согласилась Дагона. – Но, умирая, она могла передать…
– Это невозможно! – вскричала колдунья. – Она не имела права! Она не могла! Эта – откуда она взялась? Она не нашей крови, не обучена – она опасна для всех нас! Отдай камень! – потребовала она у Келси, которая только что кое-что осознала.
Она не только не могла остановить вращение запястья, двигающее камнем, – она не могла и выпустить цепочку из пальцев. Вместо этого ее потянуло вперед, как будто кто-то дернул ее на себя, и она не могла сопротивляться этой Силе. Колдовской самоцвет вращался теперь быстрее, и описываемый им круг увеличился, и в конце концов камень словно бы повис в воздухе почти вплотную к жезлу.
Все это время жезл метался взад-вперед, перекатывался, будто и вправду был живым, но никак не мог вырваться. Вращение камня ускорилось, и запястье Келси превратилось в центр сверкающего диска, и теперь искры сыпались на предмет, лежащий на обгорелой ткани.
И снова губы Келси произнесли непонятные ей самой слова:
– Рейт! Рейт! Именем Огня Рейта! Волей Ниевы! Да будет это обезврежено!
Искры посыпались гуще и стали бить точнее. Теперь они падали точно на жезл. Потом вспыхнул ослепительный свет – сперва жгучий, угрожающе красный, потом он перешел в голубой, и внизу не осталось ничего, кроме куска исковерканного, наполовину расплавленного металла.
Рука Келси опустилась сама собою. Она онемела, как будто девушка подняла что-то тяжелое и продержала его дольше, чем то позволяли ее силы. Самоцвет перестал сверкать. Теперь он был пепельно-серый, словно пламя, выжегшее себя изнутри.
Первой нарушила молчание Дагона:
– Оно ушло. Зло из этой вещи.
– Вернулось к тому, кто его послал. – В резком голосе колдуньи не было облегчения. – И какое же сообщение оно принесет хозяину? Что наши поиски привели нас сюда и что мы готовы встать рядом с вами…
– Тебя действительно привел сюда поиск, – напомнил ей Кемок. – Но не для того, чтобы разделить с нами судьбу и Силу. Ты пришла брать, а не делиться.
– Замолчи, полукровка, которому не следовало рождаться! – Резкий голос колдуньи сделался хриплым, как будто она хотела накричать на собеседника, но не имела сил.
– Может, я и полукровка, – отозвался он, – но эта половина крови неплохо потрудилась для Эскора. А перед этим – для Эсткарпа.
– Мужчина! – Колдунья словно выплюнула это слово. – Это противно природе – чтобы мужчина обладал Силой! Все из-за твоего отца, пронесшего это сквозь Ворота, – и что получилось в результате?
– И правда, что же получилось? – парировал Кемок. – Кольдеров больше нет, дорога в Эскор открыта…
– И что в этом благого? – перебила его колдунья. – Теперь по горам бродят зловонные порождения Тьмы и спускаются сюда, в эти земли. Ты и те двое, что родились в один день с тобой, – заварили крутое варево из войны, бедствий и смерти. А теперь, – она ткнула пальцем в сторону Келси, которая растирала занемевшую руку, пытаясь восстановить кровообращение, – заявилась вот эта вот, забрала – украла! – у одной из сестер то, с чем не умеет управляться, и вот…
– И вот. – Ясный и холодный голос Дагоны пресек тираду колдуньи. – Вещь, подобной которой мы никогда прежде не видели, обезврежена. – Она повернулась к Кемоку и девушке из своего народа. – Пусть ее похоронят прямо здесь, а потом ты поставь сверху вот это. – Она указала на камень с полустертой древней резьбой. – Рейт и Ниева. – Леди подошла к Келси и заботливо коснулась ее занемевшей руки. – Давно, уже очень давно никто не взывал к этим именам. А ведь в свое время они были могучим оружием. Ты еще способна дотянуться до них? – спросила она у колдуньи.
Та посмотрела на остальных с гневом и презрением, и негодование прозвучало в ее голосе.
– О таком не говорят! Это тайна!
Дагона покачала головой:
– Время тайн давно прошло. Когда приходит Тьма, Свет должен держаться заодно и делиться знаниями друг с другом.
Колдунья ответила презрительным возгласом. Но если она и отвергла утверждение Дагоны, то не решилась сделать это откровенно. Вместо этого она указала на камень, безжизненно повисший на цепочке в руке Келси.
– Это наша магия, не твоя. Его следовало оставить покоиться с той, кто первой получила его. Не отдавать той, кто не прошла подобающего обучения. Откуда нам знать, что она такое на самом деле?
Когда она уставилась на Келси, невозможно было не заметить, что в ней все еще бурлит гнев. Девушка не замешкалась с ответом. Она перехватила цепочку левой рукой, высвободила ее из закостеневших пальцев и протянула колдунье. Келси лишь рада была бы избавиться от этого камня, но женщина в сером сделала отрицательный жест и даже словно бы съежилась, когда самоцвет оказался прямо перед ней.
– Возьми, – настойчиво произнесла Келси. – Он мне не нужен…
– Ты не имеешь права… – начала было колдунья, не делая ни малейшей попытки взять камень.
– У нее право предсмертного дара, – сказала Дагона. – Разве умирающая не открыла Кел-Сэй еще и свое имя? А с именем к ней могла перейти и ее Сила.
– Она тоже не имела права!
– Ну так позови ее и спроси…
Худое лицо женщины в сером вспыхнуло.
– Что за мерзость ты предлагаешь?! Мы не имеем дел с подобной Тьмой!
– Но если так, зачем сомневаться в том, что сделала твоя сестра? – спросила Дагона. – Всякий может передать Силу по доброй воле, и она отдала ее…
– Кошке! – Колдунья злобно выплюнула это слово. – Зрячий камень унесло животное!
– И в нужный момент снова отдало той, которая, по ее разумению, использует его…
Келси устала от споров о том, что она могла бы сделать и кем она могла бы быть. Она отшвырнула камень прочь, хоть ей и потребовалась для этого вся ее сила воли. Ибо казалось, что ее тело предало ее разум и не позволит ей выпустить камень из рук. Самоцвет описал дугу в воздухе, ударился об один из высоких камней и рухнул в пучок жесткой травы у его подножия.
– Подними его!
Келси никогда еще не слышала в голосе Дагоны подобных интонаций. И потому вопреки духу противоречия и желанию освободиться от их свар она, сама того не желая, шагнула вперед, и ее пальцы схватили цепочку, зацепившуюся за жесткие стебли травы. Камень снова очутился у нее в руках. Он все еще был непрозрачным, грязновато-серым, и девушка начала думать, уж не выгорел ли он изнутри из-за той таинственной Силы, которую проявил в противостоянии с жезлом. Келси слегка взмахнула им – так машут тлеющей веткой, чтобы снова разжечь огонь, – но самоцвет не откликнулся.
– Дай ей покров, – приказала Дагона уже колдунье.
Та извлекла лоскут ткани, который можно было превратить в мешочек, и разложила его на одном из камней; в каждом ее напряженном движении сквозил гнев.
Келси с радостью разжала пальцы, позволив камню упасть на ткань. Колдунья в ту же секунду затянула шнурки и отступила, оставив мешочек на камне.
– Возьми его, – приказала Дагона.
Келси осмелилась покачать головой:
– Он мне не нужен.
– Не ты выбираешь подобные вещи Силы, но они тебя. Он дважды пришел к тебе – из рук той, которая его заслужила, и затем, чтобы ты им воспользовалась. Возьми его. Быть может, он исчерпал себя. Но я думаю, это не так.
Йонан вырыл яму мечом и кинжалом и столкнул туда искореженный, почерневший жезл. И вскрикнул – потому что на камне, там, где сгорел жезл, теперь красовалось выпуклое черное изображение. Ухмыляющееся лицо, более похожее на человеческое, чем то, которое Келси видела на оконечности жезла, но настолько злобно-омерзительное, что девушке не верилось, что такое вообще может существовать. Во время уничтожения жезл перенес свое подобие на камень – или даже в камень, потому что Йонан попытался счистить его острием меча, но не смог удалить ни единого фрагмента этой черной сажи.
Дагона ушла за скалу и мгновение спустя вернулась с пригоршней воды, капавшей с ее переплетенных пальцев. Она наклонилась над водой, дохнула на нее и что-то проговорила – быть может, некие имена. Потом она повернулась к колдунье, и та, явно против собственной воли, но движимая живущей в ней верой, окунула палец в быстро вытекающую воду и тоже пробормотала какое-то заклинание.
Следующим был Кемок: он провел рукой над сплетенными руками Владычицы Зеленой Долины и произнес собственную молитву или слова ритуала. А потом Дагона подошла к черной маске на камне и выплеснула воду на выжженное изображение демонической головы. Келси была уверена, что губы изображения искривились, словно оно пыталось закричать, – но расплылось, поблекло и исчезло.
Дагона ногой столкнула камень в яму вслед за остатками жезла, а потом достала из поясной сумочки несколько сухих листьев и высыпала их на оскверненный камень. Йонан заработал мечом. Гравий посыпался вниз, укрывая захоронение. Но потребовались все – кроме колдуньи, которая даже не шелохнулась, чтобы помочь, – чтобы завершить погребение, раскачать и передвинуть на это место камень с резьбой. Дагона отняла руку последней, разгладив пальцами истершиеся знаки и символы.
– Так что это за оружие? – спросил Кемок, когда с делом было покончено.
Дагона пожала плечами:
– Я никогда такого не видела. Но в те дни, когда эта земля была оккупирована, адепты сражались между собою, и не было безопасных мест, кроме этой Долины, существовало самое разнообразное, ныне позабытое оружие. Кто вдохнул жизнь в эту вещь… После сражения за эти утесы мы получили некую меру непрочного мира. Боюсь, он подошел к концу – или вот-вот подойдет. Уже одно то, что это сумели разместить наверху, возможно, чтобы открыть дорогу Тьме, – такая угроза, какую я не ожидала увидеть. Сарн и серые снова воспрянули. А раз зашевелились они, то наверняка так же обстоят дела и с фасами, и с прочими порождениями Тьмы. Мы должны приготовиться к столкновению с чем-то, быть может более сильным, чем лежащая здесь вещь.
Келси держала мешочек с колдовским камнем. Она чувствовала себя разбитой, словно ей наставили синяков изнутри. Слишком много на нее обрушилось за слишком краткий срок. Надо было поверить Саймону Трегарту, что по какой-то случайности она попала в Иной мир, где действуют иные законы природы. Но ей трудно было заставить себя принять это. Если вернуться к кругу с Воротами с этим самоцветом… если пройти через стоячие камни… может быть, тогда получится вернуться к реальной жизни…
О, эта жизнь была вполне реальна – но это не ее реальность. Саймон Трегарт, похоже, принял ее безоговорочно. Но вот она…
– Береги его!
Хриплое карканье колдуньи вырвало Келси из размышлений. Угловатая фигура шагнула к ней. Длинный палец ткнул в сторону мешочка в ее руках.
– Я не колдунья, – отозвалась Келси. Неприязнь к этой женщине на время заглушила осторожность.
Колдунья рассмеялась, но этот гортанный смех был полон презрения.
– Что ж, ты можешь утверждать это, девчонка. Но, похоже, Эскор переворачивает с ног на голову все истины, известные нам в Эсткарпе. Мужчины владеют Силой, – она одарила Кемока с Йонаном злобной гримасой, – а необученная распоряжается оружием Света. Но камень уже однажды подчинился тебе…
– Я ничего ему не приказывала! – поспешно отозвалась Келси.
– Откуда же тогда взялись имена, к которым ты воззвала? Из воздуха? Кем ты была там у себя, девчонка? Ты обладаешь некой Силой, иначе камень не сработал бы в твоих руках. А неизвестная Сила… – Она встряхнула головой. – Кто знает, как она поведет себя, когда настанет час противостоять Тьме?
На руку Келси снова легла рука Дагоны, увлекая девушку прочь от колдуньи, к тропе, спускавшейся в сердце Долины.
– Сегодня мы увидели, как она действует. Я бы сказала, что ты – и эта вещь – весьма сильны, – сказала она девушке. – Но не бойся – или бойся не больше того, сколько нужно, чтобы сохранять осторожность. То, что ты несешь, – и защита, и оружие. Три десятка дней назад Каттея прислала нам сообщение, что придет та, кто уравновесит наши силы в предстоящих сражениях. Похоже, она была права.
– Пустой лепет полуколдуньи, предательницы, сбежавшей с учебы прежде, чем ее посвятили в сестринство! – Колдунья не собиралась уступать Дагоне. Слова срывались с ее губ, словно кислота.
– Она выбрала свой путь, – сказала Дагона. – И теперь она – леди Хиларона. Ты бы повела против него объединенные силы Эсткарпа, Мудрая?
– Против адепта? Как знать… В прошлом именно подобные ему разорвали землю.
– А сейчас он помогает ее исцелять! – возразила Дагона. – Довольно, Мудрая. Ты говоришь, что пришла к нам за помощью, но не делаешь ничего, лишь сомневаешься в том, что делается. Возможно, ныне Эскор с Эсткарпом разошлись слишком далеко, чтобы быть союзниками, – произнесла она ледяным тоном и потянула Келси за собой, и они, обогнав колдунью, стали спускаться в Долину.

6

Келси лежала на узком матрасе. Плетеное покрывало из перьев она скинула с себя. Теперь она медленно, почти вопреки собственной воле, сунула руку под верхний, утолщенный край матраса, служивший ей подушкой.
Да, он был на месте – мешочек с колдовским самоцветом. Келси попыталась отдать его Дагоне и теперь вспоминала об этом с дрожью, и дрожь эта была порождена отнюдь не ночным воздухом.
Он передвинулся, словно медлительная черепаха или иное живое существо, – мешочек с его содержимым передвинулся, и не из-за нее, и не из-за Дагоны – Келси была в этом уверена. Он возвращается, чтобы снова лежать вплотную к ее руке. Хочет она того или нет, но камень явственно дает понять, что желает остаться с ней. Но как можно приписывать сознание и чувства куску камня, как бы прекрасно он ни был обработан?
Девушка потерла ноющую голову. Боль от удара, полученного, когда она провалилась в эти так называемые Ворота, исчезла минимум два дня назад. А это ощущение возникло после того, как она взяла кристалл. В ее голове словно что-то шевелилось, билось о череп изнутри, раздувалось, пытаясь занять все больше места.
Толком не понимая, что именно она делает, Келси подняла руку и, вытянув указательный палец, нарисовала в темноте, словно на холсте, знак. И…
Камень вспыхнул, на миг просияв через ткань синим. В той огромной куче вопросов, на которые Келси хотелось получить ответы, «как» и «почему» сделались куда существеннее, чем «где». Да вот только те, кого она спрашивала, либо наотрез отказывались отвечать, либо, как она подозревала, ловко уворачивались от прямого ответа.
– Кто я… Нет! Я – Келси Макблэр! – прошептала она вслух.
Ее мысли снова двинулись по проторенной дорожке. Вот она бросилась вперед, чтобы помешать Макадамсу выстрелить. Вот он ударил ее, она отлетела и очнулась в круге камней в компании дикой кошки. Интересно, кошке так же не по себе, как и ей? Или Быстроногая вместе с семейством приспособилась к новой территории и не терзала себя вопросами, обеспечившими девушке столько бессонных ночей?
Ворота… По этой зачарованной стране были разбросаны порталы, они открывались и закрывались, и через них – случайно или намеренно – могли пройти изгнанники, подобные ей самой. Трегарт сказал, что вернуться обратно невозможно. Келси снова легла ровно, прищурилась и усилием воли заставила себя вернуться к безопасному и хорошо известному прошлому.
Но это тоже оказалось трудно. Почему… Келси снова пробрала дрожь, и она резко села.
Где она пребывала в эти пронзительные мгновения вне времени? Не у себя в горах Шотландии. Нет! Там был зал со множеством сидений, а в одном его конце располагался помост, и на нем стояли четыре кресла с высокими спинками. Из них заняты были только два. Она ощутила какое-то движение, ощущение ожидания и потребность действовать – и действовать стремительно.
Девушка потерла глаза обеими руками, как будто через них можно было забраться в голову и стереть эту сцену и оставленное ею ощущение, как будто она была частью чего-то большого… будто нужно было быть… кем?
Келси снова сунула руку под подушку – схватить завернутый в ткань самоцвет, убрать его подальше. Она подползла на коленях к занавескам, отгораживавшим ее спальное место, и, разведя их, швырнула колдовскую вещь подальше. А потом со вздохом облегчения улеглась спать – или размышлять о том, как бы ей выбраться отсюда и о ловушках, подстерегающих чужака в этих краях.
Она вертелась с боку на бок, пытаясь удержать в уме сердитое лицо Макадамса и опрокинутые камни за ним. Это было подлинным, а остальное…
Но она снова очутилась в зале. Она сидела на подобающем ей месте, том, что было отведено ей, когда она дала клятву камня, – теперь он будет принадлежать ей много-много лет. Место слева от нее пустовало. Справа же – она была уверена – слышался шелест одежд и дыхание сестры Уоделили. Она даже отчетливо ощущала запах цветов, которым пропиталась одежда старой женщины, – он заглушал пряный аромат благовоний, тлеющих в жаровнях по обе стороны помоста.
Им надлежало пребывать в медитации, но ее мысли разбегались. Сегодня утром нашли ягненка рядом с мертвой овцой и отдали ей растить; а были еще три сиротки газии, которых она нашла совсем недавно, – наверняка Вторая леди позволит забрать их в ее мастерскую и вырастить. Разве не поклялись все они спасать жизнь, какой бы скромной она ни была? А еще отвар из трав – он так хорошо унимал боль в ногах по зиме, что ее даже похвалили на общем собрании. Она, сестра Макейзи… Ройлейн… нет! Она должна похоронить это имя так глубоко, чтобы оно никогда больше не звучало и не всплывало даже в случайных мыслях!
Все мысли о ягнятах, травах, о тихой и спокойной жизни, которую она так любила, улетучились от слов женщины, занимающей среднее кресло на помосте.
– Давайте бросим жребий.
Перед этой женщиной стоял потемневший от времени серебряный кувшин с широким горлышком, и она указала на него жезлом, извлеченным из складок широкого одеяния.
В сосуде что-то трепетало, маленькое и белое, словно кто-то насыпал туда клочки бумаги. Они взвились, и вихрь поднялся на высоту сидящей женщины – так она приказала, и теперь белые клочки поплыли, быстрее любого облачка, с помоста к сиденьям, и тем, которые, увы, были пусты, и к тем, на которых все еще кто-то сидел. Клочки быстро описывали круг над каждым занятым местом и летели дальше. Потом один клочок отделился от бурлящего облака и вспорхнул на колени женщине, сидевшей в пяти рядах от сестры Макейзи. Избрана была угрюмая сестра Витле.
Сестра Витле! Она удивилась такому выбору. Конечно же, на него никто не воздействовал. Она множество раз видела, как происходил выбор, и довольно часто он падал на сестру, о которой в последнюю очередь можно было бы подумать, что она справится с проблемой, и однако в конечном итоге та добивалась успеха. Но отправить сестру Витле представлять поредевший Совет – более странный выбор ей нечасто доводилось наблюдать за все эти годы.
Облако, обронив первый удивительный жребий, полетело дальше. Пронеслось над одним рядом, над другим. Теперь оно направилось к ней. У нее вдруг заледенело внутри: облако быстро приближалось к последней из сестер, из которых вообще можно было выбирать.
И вот оно очутилось у нее над головой – и белое пятнышко опускается, ложась на ее сцепленные руки. Нет! Но протестовать нельзя. Она должна покинуть тепло и их сестринство, должна отправиться в мир, оставленный ею, как ей казалось, уже давным давно. Это была дикая земля, истерзанная войной, в которой больше не почитали сестринство. Но выбор жребия не подлежал сомнению – белый клочок лежал на ней, словно ноша, которая становилась тяжелее с каждым мигом и от которой было не уйти.
Она встала, и белый клочок растаял, будто снежинка. Сестра Витле тоже встала; они вместе подошли к подножию помоста, чтоб предстать перед Всематерью. Лицо Всематери превратилось в маску идеального спокойствия – так она встречала все перемены в тихом течении их жизни.
– Жребий брошен, и выбор свершился, – бесстрастно произнесла она. На миг Макейзи померещилось, что Всематерь удивлена этим выбором куда меньше всех прочих сестер – или большинства из них. – Лорд-хранитель пообещал дать сопровождение для пути через горы. Согласно гаданию, наилучший момент для выезда – через три дня. Вы отыщете то, что знали наши праматери, и извлечете из этого то, что нам требуется.
Ни малейших сомнений – а справятся ли они с делом, не потерпят ли неудачу? Всематерь спокойна, словно она посылает их на склад за припасами на сегодня. Но Макейзи хотелось закричать, что она не годится для этого поручения, что ее Сила слишком мала, а та, что есть, облегчает боль и не поможет добыть то, что могут надежно охранять, и она даже предположить не может, кто эти охранники. Даже здесь, в самом Убежище, во множестве ходили разговоры о тварях, что бродили теперь по горам и терзали землю. Теперь обеты погонят их в самое сердце черной неизвестности, чтобы взять там то, чего никто не отдал бы добровольно и свободно, – силу Силы!
– Решено, – произносит вслух сестра Витле, но сестра Макейзи не может выговорить ни слова онемевшими губами.
Нет…

Келси снова сидела на своем матрасе. Она не была той женщиной! Девушка опустила руку, чтобы опереться о матрас, но под рукой что-то очутилось. Тот самый камень в мешочке, который она не так давно вышвырнула прочь. Но она была собою, а не той женщиной, правда! Келси зажмурилась, отдернула руку от камня в мешочке и сосредоточилась на собственных воспоминаниях. Она возилась со щенком в собачьем приюте, когда пришла та телеграмма.
Женщина, известная ей лишь из семейных преданий, – Старая Джесси Макблэр, тетя ее давно умершего отца, – скончалась, завещав ей дом и то, что осталось от некогда большого поместья. Как объяснил адвокат, согласно завещанию, Келси должна была лично явиться туда для вступления в наследство.
Так и получилось, что она отправилась в Шотландию в надежде обзавестись наконец-то собственным домом, а обнаружила руины дома, где лишь одно крыло можно было с натяжкой назвать обитаемым, да и оно норовило развалиться. Встретили ее угрюмо, и ни это место, ни его обитатели не понравились ей за те несколько дней, что Келси провела там, пока не провалилась в Ворота. Она не дочь Силы…
Девушка съежилась, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Руку, которая за время сна каким-то образом призвала камень, покалывало, и прежде чем Келси засунула мешочек под одеяло, ей померещился исходящий оттуда неяркий синий свет.
В полумраке маленькой спальни, отгороженной занавесками, что-то шевельнулось, и Келси уловила мускусный запах дикой кошки. Откуда-то почти с уровня пола на нее уставились желтые глаза.
– Иди домой, к своим котятам! – прошептала Келси. – Ты мне уже устроила достаточно проблем, когда притащила этот… эту штуку сюда, в Долину!
Она не ждала ответа от кошки, и уж тем более не ожидала этого внезапного импульса принуждения – что она должна быть начеку, – но там было нечто, требующее ее внимания. Девушка изо всех сил сражалась с этим импульсом. Быть может, это та, другая женщина, которую она видела во сне – которая присутствовала во сне, – перехватила контроль над нею. Ибо Келси вопреки собственному желанию расцепила руки, взяла мешочек и спрятала его за пазуху, и он примостился там, теплый и пульсирующий, словно был живым и разумным. В прошлом ей доводилось носить так мелких животных, и прикосновение жизненного тепла к коже ощущалось точно так же.
Все еще подчиняясь приказу, которому она не могла перечить, Келси встала, взяла плащ с капюшоном, который ей тут дали, снова села, чтобы надеть мягкие короткие сапожки, потом туго затянула пояс. Быстроногая нетерпеливо металась взад-вперед, но помалкивала. Теперь же она потянулась, схватила острыми зубами край плаща и потащила девушку к двери.
Келси повиновалась – и кошке, и той Силе, что завладела ею и приглушила и ее страх, и ее упрямое стремление к свободе, – и бесшумно вышла в ночь. Луна поднялась уже высоко, и небольшое скопление домиков было хорошо освещено. Так и не выпуская край плаща, кошка потянула девушку к скалам. Шаг за шагом, сражаясь с принуждением, Келси преодолела бо́льшую часть пройденного днем пути.
Дважды она проходила мимо часовых, и оба раза они словно не видели ее. Никто не окликнул ее, не заметил, а если бы и окликнули, она не смогла бы ответить – голос ей не повиновался. В душе ее нарастал страх, и он немного приглушил приказ, заставлявший ее двигаться. Келси пыталась развернуться, но это было невозможно.
Они уже подошли к камню, установленному по приказу Дагоны поверх того места, где было погребено порождение Зла. Там кошка села, отпустила плащ, зарычала и ударила лапой по камешку, и тот, завертевшись, отлетел к большому камню. Но Келси привели сюда не за тем, чтобы она посмотрела на место той схватки, – кошка двинулась дальше и принялась карабкаться на другой камень. И куда бы ни пошла Быстроногая, Келси, похоже, обречена была следовать за ней, словно привязанная.
Среди скал открылся узкий проход, и из него послышалось жалобное мяуканье. Быстроногая кинулась туда, и девушка заковыляла следом. Ей пришлось пригнуться, чтобы не врезаться в нависающий массивный камень. Проход был узким, а потом, несмотря на темноту, Келси почувствовала, что вокруг стало свободнее. Откуда-то долетел ветерок и принес с собой зловоние. Девушка услышала кошачье рычание, а потом звуки схватки; она прижалась к стене – здесь было слишком темно, чтобы пытаться добраться до места боя.
Кто-то врезался в нее в темноте; по коже неприятно проехались не то жесткие волосы, не то мех, а потом кто-то схватил ее за руку и попытался толкнуть в ту сторону, откуда доносился шум борьбы. Тогда Келси схватила свободной рукой мешочек и вытащила Колдовской камень.
Вспышка света показалась ей ослепительной, а напавшему на нее существу – болезненно слепящей. Она увидела груду чего-то вроде спутанных, распластавшихся по земле корней. Волна света озарила и еще одну ужасную картину: Быстроногая, оскалившись и выпустив когти, прикрывала собою трех котят – в том числе приемыша размерами с половину ее самой – от двух зловонных порождений Тьмы.
Фасы! Хоть Келси лишь мельком слышала о них, сейчас ее разум мгновенно опознал этих обитателей Тьмы. Она взмахнула камнем на цепочке, и трое пещерных обитателей гортанно завопили. Тот, что валялся у ее ног, пополз к остальным, словно гигантское насекомое; его соплеменники попятились, прикрывая корявыми руками косматые лица, пряча глаза.
Они отступили, и Келси отошла от стены, служившей ей прикрытием; она продолжала размахивать камнем, и тот светился все сильнее. Девушка чувствовала, как что-то течет по ее руке, через ее пальцы в цепочку, словно это она была той энергией, что пробудила камень и оживила его.
Нападавшие обратились в бегство, а Быстроногая принялась вылизывать потомство, то и дело приподнимая голову и рыча. Фасы устремились к груде земли и камней в дальней части пещеры-расщелины, – похоже, через эту нору они сюда и проникли. Первый фас, добежав туда, кинулся в нору, как человек мог бы кинуться в волны, бьющиеся о берег моря. Он отчаянно забарахтался, подняв фонтан земли и мелких камней. Испуг зловонных вторженцев придал Келси храбрости, и она решительно погнала оставшуюся пару вслед за первым. Так она очутилась у дыры, сквозь которую могла бы пробраться лишь ползком, а этого она делать не собиралась. Однако она продолжала стоять и размахивать самоцветом, пока ее рука не опустилась от усталости, как будто она долго несла что-то тяжелое.
Не только рука ее обмякла – внезапно все тело Келси охватила такая усталость, что девушка упала на колени перед дурно пахнувшим отверстием, а сияние самоцвета потускнело.
Фасы – подземные прислужники Зла. Само это слово открыло в ее разуме дверь к знаниям. Как они посмели войти в Долину? Ее хранят древние стражи, и люди Зеленой Долины верили, что их невозможно обойти. Однако, если бы фасы не попали случайно в ту пещеру, выбранную Быстроногой для логова, что они могли бы натворить?
– Много чего!
Этот ответ на ее мысли прозвучал вслух, и Келси, попытавшись повернуться к говорившему, чуть не упала.
Перед ней стояла Витле. Серое одеяние сливалось с тенями, и отчетливо видно было лишь белое, как кость, лицо, да руки, сжимающие висящий на шее самоцвет. Впервые с момента их первой встречи Келси не увидела на лице колдуньи враждебности. Вместо этого Витле рассматривала девушку – напряженно и немного удивленно.
– Ты – это… – Голос ее был еле слышен.
– Келси Макблэр! – вспыхнула девушка.
Несмотря на все привидевшиеся ей в эту ночь сны, она намерена была держаться за свое имя изо всех сил.
– Она… она выбрала тебя. Значит, это правда… Она сделала выбор!
– Я не – Макейзи! – запротестовала Келси.
– Часть ее теперь в тебе, хочешь ты того или нет!
Витле убрала руки от самоцвета, и тот засиял чистым синим светом. Зловоние фасов словно бы исчезло, и к Келси начали возвращаться силы – она сумела встать, не опасаясь, что ноги вот-вот подломятся.
– Это нужно запечатать.
Витле в два шага обошла ее и встала у норы. Размахивая камнем на цепочке, как прежде это делала Келси, колдунья мерно заговорила, взывая к самой земле с просьбой преградить дорогу Злу. Воздух между ее самоцветом и разверстой землей был заполнен непрестанно изменяющимися символами, и порой казалось, будто они звенят, сталкиваясь. Так они образовали подобие сети; сеть поплыла вперед и встала между грудой выброшенной из норы земли и стеной за ней.
– Да будет так!
Слова ударили, словно вспышка молнии на небе, охваченном бурей. И тут же земля и камни пришли в движение, Сила швырнула их, утрамбовала и превратила снова в сплошную стену. В стене все еще светились синие пятнышки, как будто сеть продолжала держать ее. Колдунья повернулась спиной к плодам своего труда и снова, пристально сощурившись, посмотрела на Келси.
– Сестринство становится меньше с каждым годом, – произнесла она, словно напоминая себе о чем-то. – Возможно, нам следует присмотреться к Воротам – а Макейзи, умирая, прозрела истину. Хоть ты и получила камень в дар, а не благодаря обучению, ты – одна из нас…
– Нет! – осмелилась спорить Келси. Витле всегда враждебно относилась к ней, так отчего же она теперь изменилась, предложила Келси объединить силы?
– Да. – И снова похоже было, будто эта женщина читает ее мысли. – Нас послали с поручением, но мы все еще не исполнили его…
– Я не колдунья. – К некоторому удивлению Келси, колдунья кивнула, соглашаясь с ней.
– По нашим законам – не колдунья. Однако Макейзи узнала тебя. Хотя, быть может, она это осознала потому, что пребывала на пороге смерти. Ты не можешь отрицать того, что заключено в тебе ныне…
– Ничего во мне не заключено!
Келси попятилась, как во время нападения фасов в ночной темноте, и уперлась лопатками в шершавый, холодный камень. Наверное, ей стоило бы сбежать – но она не смогла! То же самое принуждение, что привело ее сюда, снова накатило и завладело ею. Она могла лишь кричать от страха и ярости. И страшнее всего было то, что собственное тело ей не повиновалось. Она не могла сделать ни шага, чтобы проскочить мимо колдуньи и выбраться отсюда.
– Прекратите свои фокусы и отпустите меня, – произнесла девушка, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос не дрожал.
Витле развела руками, показывая, что не держит Келси.
– Я ничего не делаю. Загляни в себя, посмотри, что хранится там теперь.
Загляни в себя? Келси попыталась, толком не понимая, что могла иметь в виду колдунья. И обнаружила, что, сама того не осознавая, надела цепочку с камнем себе на шею, и тот, пульсируя, примостился на ее груди в точности, как у Витле – ее камень.
Она судорожно выдохнула.
– Что мне нужно делать? – тихо спросила она. Истощившиеся силы еще не восстановились, и Келси казалось, что стоит ей отойти от стены, и она упадет.
– Дыши вот так вот. – Витле несколько раз медленно, глубоко вдохнула. – Думай о своем теле, от ступней, от ног, держащих тебя, о крови, что течет по ним, питая и очищая. Твое тело хорошо служит тебе – думай о нем с благодарностью, медленнее, о, медленнее, сестра. Думай о сладком сне без сновидений, что мешали бы тебе отдохнуть. Настало утро, и ты просыпаешься обновленная, полная сил, хозяйка себе самой, сестра твоего камня, что будет служить тебе, даже если ты попытаешься избавиться от него. Пойдем.
И не глядя, повинуется ли Келси, Витле наклонилась и вышла из пещеры, и девушка действительно ощутила, как ее тянет следом. Скалы все еще были озарены серебряным светом луны, и колдунья отыскала хорошо освещенное место. Остановившись там, она вскинула и развела руки, словно желая обнять луну. Келси нерешительно последовала ее примеру.
Ее самоцвет снова светился – не мощной синевой, как во время противостояния с фасами, а чистым белым светом. Он нагрелся, и тепло растеклось по ее телу, изгнав остатки боли из спины. И действительно, Келси почувствовала себя так, словно проснулась утром хорошего дня, начисто вымылась в озерце Долины, что у нее все хорошо и что она уже успела переделать множество дел.
Келси не знала, сколько они так простояли, но в конце концов Витле опустила руки – когда тень скалы уже подползла к ним, а лунного щита над головами коснулось появившееся облачко.
– Хорошо, – со вздохом произнесла Витле. – Так ощущается Сила, когда используешь ее. Она истощает – о, как она истощает! – Теперь в голосе колдуньи звучала память о боли. – Но потом всегда наступает обновление. Как это происходит сейчас с тобой, Макейзи… – Женщина заколебалась. – Нет, каждой – свое имя. Ты еще не получила имя от сестринства…
– Я – Келси! – В девушке снова проснулся отголосок прежней враждебности.
– Ты не понимаешь. – Келси не ожидала, что Витле способна проявлять столько терпения. – Использовать имя, данное тебе при рождении, – все равно что приглашать Зло войти. Все равно что предлагать ключ тем, кого нам следует опасаться более всего. И Темные могут использовать тело во Зло, да. Но хуже всего, когда затронута твоя внутренняя сущность. Хотя, быть может, с тобой все иначе и для тебя называть свое имя безопасно.
– Ну, может, иногда. – Келси вдруг вспомнились моменты, когда имя могло навлечь опасность на человека – даже в ее мире, в ее время. – Однако мы не меняем имена.
Нет, и это не так. Люди меняли имена и сам образ жизни – те же свидетели или шпионы. Но она не принадлежала ни к тем ни к другим, а имя было ее частью, и Келси не готова была отказаться от него – ведь тогда ее еще глубже затянет в эти безумные события.

7

Колдунья достала из-за камня вещевой мешок, а второй бросила к ногам Келси. Девушка попятилась.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Мы уходим, – спокойно ответила Витле. – Порученное дело все еще ждет нас. Если мы будем рассчитывать на благосклонность жителей Долины, то можем никогда его не выполнить. Они воюют, когда на них нападают, либо когда Тень подходит слишком близко, но не идут вглубь ее владений.
– Я не пойду!
Витле продела руки в петли вещмешка и закинула его на спину, потом пожала плечами.
– Ты не можешь не идти. Ты пользовалась камнем – теперь он твой, а ты его.
Келси следовало бы убежать от этой ненормальной, найти тропу и спуститься обратно в Долину. Но тело снова перестало повиноваться ей. Его затопило тепло, исходящее от камня, и Келси пришлось нагнуться, взять вещмешок и надеть его.
– Не борись с этим, девочка. – В голосе колдуньи снова зазвучало превосходство и высокомерие. – Хочешь ты того или нет, ты принадлежишь к сестринству, и на тебя возложен этот гис.
И вот вопреки собственному желанию Келси принялась карабкаться вслед за Витле по крутым склонам, сражаясь с тянувшим ее назад вещмешком. Они добрались до вершины той преграды, которой оградила Долину природа – или те, кто столь глубоко проник в тайны природы, что мог подчинить ее собственным нуждам.
За горами открылся край, где теней было больше, чем света луны – воистину опасное место. Витле принялась спокойно спускаться, увлекая за собой Келси, а девушка по-прежнему не могла сопротивляться.
Если где-то в горах и дежурили часовые – а Келси была уверена, что они там были, – у колдуньи явно имелись свои способы пройти незаметно, и Келси она тоже сумела замаскировать, ибо никто не преградил им путь и не велел остановиться, не спросил, что они собираются делать.
С другой стороны гор вниз вела удобная тропа, но шли они медленно: Витле на каждом шагу пробовала ее надежность, прежде чем поставить ногу, а следом за ней шла Келси.
Однажды над ними пронеслось крылатое пятно Тьмы, и колдунья застыла неподвижно, и Келси последовала ее примеру. Но существо не вернулось, и, постояв немного – все это время Келси дышала часто и неглубоко, – Витле двинулась дальше. И снова застыла, застав Келси врасплох, – девушка чуть не врезалась в вещмешок колдуньи, – когда с равнины, к которой они шли, донесся раздирающий уши вой. На этот раз Витле прошипела приказным тоном:
– Серый! Прячь свой камень! Они видят даже в самой непроглядной темноте!
Колдунья и сама спрятала свой камень – оттянула ворот одеяния и закинула светящийся самоцвет за пазуху. Келси последовала ее примеру и чуть не вскрикнула, ибо от камня теперь исходил такой жар, что казалось, будто она провела по груди пылающим углем.
Витле, похоже, считала, что этой меры предосторожности достаточно, – она снова зашагала вперед. Келси, все еще связанная чужой волей, вынуждена была идти следом.
Они подошли к ручью, пробившему путь через горы, чтобы влиться в реку Долины; там колдунья подобрала подол длинного одеяния, открыв худые белые ноги до колен, и жестом велела Келси снять мягкие сапожки, как сама она избавилась от сандалий.
Разувшись, Витле вошла в мелкий ручей и уверенно двинулась вброд, и Келси снова пошла за ней. Колдунья прошептала, возможно, потому, что желала снова утвердить свое превосходство:
– Бегущая вода – настоящее бедствие для некоторых Темных. Если есть возможность, нужно держаться поближе к ней.
Собравшись со своими ныне невеликими силами, Келси спросила, стараясь говорить потише:
– Куда мы идем?
Да, верно, она сейчас вынуждена следовать за женщиной, которой не доверяет, но если ей удастся снова призвать Силу самоцвета, быть может, она вырвется из-под власти Витле, если та ослабит контроль. А пока что лучше подыграть ей.
– Туда, куда нас ведет, – последовал ничего не объясняющий ответ. – Как тебе известно… нет, – поправилась колдунья. – Ты одна из нас, и все же не наша. Возможно, знания с камнем не переходят. Мы ищем источник древней Силы – тот самый, что сформировал наше сестринство изначально и к которому мы должны вернуться, чтобы снова возвыситься и вернуть себе прежнее величие. Нам известно лишь, что он находится на востоке. Сестра Макейзи искала его…
– И умерла! – Холод испуганной души сражался с теплом камня на груди. – Что вас вообще заставляло думать, что эта цель достижима?
– При ней были стражи. Она ехала не таясь, хотя ее и предупреждали. Но она не прислушалась к этим, из Долины, – голос Витле снова сделался холоден и резок. – Это не тот поиск, где уместна грубая сила неуклюжих мужчин. Макейзи ошиблась и поплатилась за свою ошибку. Мы будем вести поиск по ночам, и это, – она накрыла рукой слабый свет, пробивавшийся через одежду, – станет нашим поводырем. Ибо именно из этих краев в древние дни принесли наши самоцветы, и они приведут нас к тому, что впервые вдохнуло в них жизнь. В этом мы можем быть уверены. Если внимательно следить за тем, как они разгораются и тускнеют, это укажет нам дорогу.
– А что… – Келси облизнула нижнюю губу, прежде чем договорить. – Источник, который ты ищешь, сейчас захвачен Тьмой?
– Возможно, он и вправду плотно осажден Тьмой, – согласилась Витле, – но он не захвачен, иначе наши камни умерли бы. Свет и Тьма сосуществовать не могут.
– А тени и лунный свет – вполне.
Келси старалась подыскать наилучшие слова возражения – лучшие, чем те, что с ходу приходили ей на ум.
– Луна сейчас полная, и в таком виде она может поддержать нас. А когда она пойдет на убыль, – колдунья заколебалась, – нам придется передвигаться еще осторожнее.
Ясно было, что Витле полна уверенности в себе, и Келси, при всей ее осторожности, пришлось подчиняться. Они шли всю ночь, придерживаясь ручья. Когда небо на горизонте начало бледнеть, колдунья указала вперед, туда, где в ручей вдавалась песчаная отмель. Отмель была с трех сторон окружена водой, и на середине ручья течение делалось сильнее. С четвертой стороны отмель соединял с берегом узкий перешеек, заваленный обломками деревьев, – их принесло сюда во время последней бури.
Колдунья принялась пробираться по перешейку, и Келси охотно последовала за ней, хотя идти нужно было не только по песку, но и по гравию. Они добрались до края воды, и Витле сбросила свой вещмешок с плеч. Келси последовала ее примеру; от нагрузки у нее разболелись плечи. Ночное путешествие утомило ее, в отличие от Витле. Колдунья тут же перешла к завалам и принялась вытягивать оттуда корявые ветки, чтобы перегородить узкий проход, связывающий их с берегом. Она явно строила баррикаду, хотя Келси совершенно не представляла, от чего их может защитить подобная преграда. Но Витле определенно считала это важным, и девушка принялась помогать ей.
Лишь когда они возвели преграду высотой по грудь, Витле решила, что этого достаточно, вернулась к своему вещмешку и достала что-то, завернутое в увядшие листья. Колдунья сняла их, и Келси увидела какую-то темную лепешку. Витле отломила от нее кусок и принялась откусывать понемногу.
– Ешь, – проговорила она с набитым ртом и указала на валявшийся вещмешок Келси.
Девушка отыскала в нем такую же завернутую лепешку и осторожно откусила. На вкус лепешка оказалась куда лучше, чем на вид, и девушка быстро проглотила ее, а потом запила водой из ручья.
Однако здесь, на этом песчаном пятачке, хоть тот и был отгорожен теперь от берега, Келси не чувствовала себя в безопасности. И глядя, как Витле устраивается спать, положив вещмешок под голову, Келси удивилась беспечности колдуньи.
– Положись на свой камень, девочка. – Глаза Витле были закрыты, но казалось, будто это лишь помогает ей проникать в мысли Келси. – Тьма охотится в основном по ночам…
– Тогда почему же мы?.. – удивилась Келси.
– Идем в темное время суток? – договорила за нее Витле. – Потому что, пока в небе висит полная луна, в темноте нам легче будет искать путь. Возможно, мы отыщем требуемое именно там, где скапливается Тьма.
Возможно, Витле была глубоко уверена в себе и своих методах поиска, но Келси не могла с ней согласиться. Колдунья уже спокойно спала, а девушка все сидела, посматривая по сторонам с настороженностью, ставшей здесь ее неотъемлемой частью.
Ручей пересекал долину и упирался в предгорья, с которых они спустились ночью. Вдалеке на востоке видны были движущиеся холмики – должно быть, какие-то пасущиеся животные. На небе не было ни облачка, и порой по нему все там же, на востоке, лениво проплывали какие-то силуэты.
В ручье тоже бурлила жизнь. Время от времени из воды выпрыгивала рыбина в погоне за полупрозрачными крылатыми насекомыми, кишащими в нескольких дюймах от поверхности воды, – они не то исполняли какой-то сложный танец, не то проводили маневры. Потом на песок отмели выползло какое-то похожее на ящерицу существо длиной с предплечье девушки. Не обращая никакого внимания на людей, устроившихся на этой территории, существо развернулось головой к воде и, судя по всему, быстро уснуло под начинающим припекать солнцем.
Равнина уходила далеко на восток, но за ней виднелись неровные силуэты то ли холмов, то ли гор, а темные купы деревьев кое-где собирались в густые рощи, и казалось, будто их нарочно так высадили. Где-то в полумиле от ручья виднелась груда камней, – как предположила Келси, руины очень старого здания непонятного назначения. Высокая трава на лугу уже начала жухнуть под палящим солнцем; время от времени она шевелилась, но не от ветра – утренний ветерок уже стих, и воздух был неподвижен. Ее колыхание отмечало передвижение небольших животных.
Солнце припекало, и Келси поймала себя на том, что голова ее падает на грудь, а глаза сами собою закрываются. В конце концов она выбрала местечко поближе к сооруженной ими преграде и, несмотря на всю свою настороженность, заснула.
Когда она, дрожащая, вся в поту открыла глаза, то не сумела вспомнить, что же за кошмар разбудил ее. Может, оно и к лучшему, что пробудившийся разум отверг это воспоминание из-за перенесенного страха; девушка съежилась, дрожа, под нанесенным водой плавником.
Витле лежала все в той же позе, в какой Келси видела ее перед тем, как уснуть. Девушка почти готова была бы поверить, что колдунья умерла, если бы не вздымающаяся при дыхании грудь. Выползшая из ручья зверушка исчезла, и…
Келси огляделась в поисках подручного оружия и отыскала отполированный водой корень, утолщенный с одного конца. Она, должно быть, проспала полдня, если не больше – солнце уже клонилось к западу. Но хотя окрестности выглядели так же мирно, как и прежде, девушка остро осознавала, что что-то движется к ним сквозь высокую траву.
Не вставая, она принялась очень медленно поворачиваться, осматривая равнину по частям. Колыхания травы, которое она сочла передвижениями здешних обитателей, больше не было видно. Все вокруг застыло в полнейшей неподвижности, и инстинкт твердил ей, что в этом таится нечто неестественное. Потом Келси услышала всплеск и быстро развернулась к зарослям ив ниже по течению.
Через заросли протиснулся какой-то человек и зашагал по воде босиком, как прежде они с Витле. Сапоги, связанные шнурком, висели у него на шее. Человек был облачен в доспехи, и шлем с бармицей почти полностью скрывал его лицо. Но Келси его узнала.
– Йонан, – прошептала она, но он, похоже, услышал ее и поднял руку, то ли в приветствии, то ли в предупреждении – Келси не знала, но, учитывая, где они находятся, решила, что это все же, скорее, предупреждение.
Она вскочила, не выпуская из рук дубинки, и энергично помахала ему в ответ. Его послали вернуть их? Она бы охотно подчинилась, если ей позволит завладевшее ею странное принуждение.
У Йонана за плечами висел вещмешок, такой же, как у нее и Витле, и при виде этого мешка Келси усомнилась, что появление молодого человека означает конец их путешествия. Позади раздалось гневное восклицание: пройдя вперед, Витле остановилась у самого края воды, глядя на новоприбывшего.
– Что ты здесь делаешь? – спросила колдунья, когда Йонан подошел поближе; говорила она негромко, но голос ее пробился сквозь плеск воды под его ногами.
– То, для чего я был послан, – ответил мужчина. Бармица отклонилась с одной стороны, и по его напрягшемуся подбородку Келси показалось, что он в гневе.
– Ты нам не нужен! – то ли прошипела, то ли прорычала Витле, совсем как Быстроногая.
– Может, и так, – отозвался Йонан. Он вышел на берег, и его приближение заставило колдунью попятиться. – Это опасная земля, и мы не хотим, чтобы она стала еще опаснее. Возвращайтесь в Долину, пока вас не схватили. В движение пришли могучие Силы.
– И кто же прорицал и читал в Чаше? – Голос Витле вновь был полон пренебрежения. – Конечно, это опасная земля. Возможно, мы идем затем, чтобы положить конец этой опасности. Дай нам только добраться до Силы и…
– И собственная глупость вас погубит? Если бы это означало, что страдать будешь только ты, то и на здоровье. Но каждая капля Силы драгоценна, и рисковать погубить ее среди врагов…
Келси увидела, как руки Витле дернулись к цепочке, и колдунья достала камень из-за пазухи. Даже при свете дня его синий свет не померк. Витле взяла камень в руку и направила на Йонана.
Тот рассмеялся, извлек из ножен свой меч и взял его за клинок, выставив вперед рукоять из синего камня. Самоцвет колдуньи сверкнул, камень рукояти ответил, две вспышки встретились и некоторое время боролись, а потом развеялись дымом.
– Ты… ты… – Келси впервые увидела, как Витле лишилась дара речи и своей обычной заносчивости.
– Да, госпожа колдунья, я тебе не подчиняюсь, – сказал Йонан. – Мы нашли для себя другие источники Силы. Кванское железо оживает в руке того, кто осмелился его взять. Теперь, когда мы установили, что тебе не так-то просто избавиться от меня, – он сбросил вещмешок с плеч, – давай поговорим по существу. Леди Дагона отправила послание Хиларону. Как ты думаешь, твоих сил хватит, чтобы выстоять против адепта? Он привязан к этой стране и не допустит никаких выходок, способных пробудить не подконтрольные нам Темные Силы.
– Что ты собираешься делать? – угрюмо спросила Витле.
– Идти с вами. Разве ты не понимаешь, что мы не меньше вашего стремимся отыскать источники Силы? Что мы должны отыскать все, что сокрыто, пока Тьма не добралась туда первой?
– Это дело не для мужчин…
– Это дело для всякого, кто посмеет! – возразил Йонан. – И я как разведчик и человек, уже осмеливавшийся прежде, взялся за это задание. Ты идешь к Спящим…
Голова Витле дернулась, словно Йонан ударил ее по лицу.
– Откуда ты знаешь? – спросила она. Холод в ее голосе сменился обжигающим гневом.
Йонан пожал плечами:
– Ты полагаешь, что могла бы утаить подобную цель от Долины? Все то время, пока ты ждала свою сестру, мы знали, что ты намереваешься сделать.
Колдунья свирепо уставилась на мужчину, и ее рука, сжимающая камень, напряглась, как будто ей хотелось снова помериться с ним силами. Но тот уже повернулся к Келси.
– Ты участвуешь в этом по собственной воле? – спросил Йонан.
– Нет, по принуждению с ее стороны, – ответила девушка. – Камень каким-то образом заставляет меня.
– Сними его! – Это был скорее приказ, чем просьба, и ее руки дернулись, повинуясь, – но лишь на долю дюйма. Камень у нее за пазухой ярко вспыхнул, словно предупреждая.
– Я не могу, – пришлось признаться ей.
Йонан нахмурился:
– Притронься.
Он протянул меч рукоятью к девушке, и синяя полоса вспыхнула. Келси потянулась к рукояти – и с удивленным возгласом уронила руку. Ее пальцы онемели, и омертвение это поползло вверх по руке.
– Я не могу…
Йонан кивнул, как будто этого и ожидал.
– На тебе гис.
– Что?
– Приказ от кого-то из Древних или адептов. Возможно, он заключен в камне, который ты носишь. И теперь, когда он настроен на тебя, ты вынуждена подчиняться.
Витле неприятно рассмеялась:
– А ты думала, что сможешь носить камень Силы, но избежать платы, которую он требует от своего владельца? Теперь ты будешь идти по этому пути, хочешь ты того или нет.
Келси стало казаться, что всю эту затею навязали ей еще до того, как в ее жизнь вошел камень умирающей колдуньи.
– Я не принадлежу к вашему сестринству! – возмутилась она. – Почему я должна в этом участвовать?
Возможно, ей стоило бы задать этот вопрос несколькими часами раньше, но реальность хотя бы отчасти разрушила владеющее ею принуждение лишь с приходом Йонана.
– У тебя нет выбора. – Витле отвернулась, отошла на пару шагов и уселась на песок, спиной к ним. Она явно вознамерилась спать дальше. Келси посмотрела на молодого мужчину.
– Я не выбирала… – начала было она, но Йонан покачал головой.
– Госпожа, в этой стране наш выбор ограничен. Мне самому пришлось пройти странными путями, потому что мною завладело нечто превыше моей воли. Эти края полны призраков, призраков древних сражений и древних приказов, однажды отданных и все еще сохраняющих силу. Мы давно уже сражаемся с Тьмой, но все это время ходили слухи, что где-то в глубине этого края, – он кивком указал за ручей, – сохранились очаги древней Силы, не связанной ни с Тьмой, ни со Светом. Если их можно отыскать и если твой камень и вправду ключ к этим очагам, то наш поход очень важен.
– Но я его не выбирала! – с горечью отозвалась Келси.
Шок, испытанный ею, когда ей не удалось коснуться меча, каким-то образом заставил ее очнуться, выйти из зачарованного состояния, в котором она пребывала с тех самых пор, как они вышли из Долины.
– Не выбирала, – спокойно согласился он. – А теперь отдохни, госпожа. Сегодня последняя ночь полнолуния. Дальше нам придется идти днем. И кто знает, как долог будет наш путь.
Келси принялась энергично растирать руку, чувствительность понемногу возвращалась. Ей хотелось спорить, но девушка решила, что это бессмысленно, – Йонан, похоже, был полностью согласен с тем, что с ней произошло. Она вернулась к своему лежбищу на песке, примостила голову на вещмешок и позволила себе расслабиться. Она не думала, что вправду уснет, но быстро заснула.
Проснулась Келси от того, что ее встряхнули за плечо. Вечерело, по небу неслись облака и срывались первые капли дождя. Над ней стояла Витле, уже с вещмешком за плечами и куском сухой дорожной лепешки в руке.
– Пора идти, – сказала колдунья, проглотив откушенное, и махнула рукой в сторону воды. Обувь снова висела у нее на поясе. Йонан уже стоял в ручье, вода бурлила у его колен.
– Нам нельзя здесь задерживаться, – сказал он, когда Келси отыскала свои запасы еды и принялась жевать; сухие крошки царапали язык и десны. – Должно быть, выше по течению прошел сильный дождь – вода поднимается.
Но все-таки начало ночного пути они проделали по воде. Отдельные капли перешли в ливень. Келси промокла, ее била дрожь, а ее спутники словно не замечали бури.
Стемнело быстро, но тучи время от времени озарялись вспышками молний. За ними следовали раскаты грома. Вода в ручье теперь доходила Келси до середины бедер, и течение сделалось ощутимым. Она больно ударилась ногой о камень и упала бы, если бы Йонан не поддержал ее.
В конце концов им пришлось выбраться на берег; они забились под ветви раскидистой ивы, чтобы обуться. В темноте штормовой ночи ее спутники казались смутными пятнами, и Келси задумалась, не потеряют ли они друг дружку в этой тьме, и не лучше ли было бы остаться в этом хлипком укрытии и переждать бурю.
Сперва она почувствовала, как Йонан шевельнулся, а потом уже расслышала сквозь шум дождя и ручья его низкий голос:
– Чувствуете запах?
Келси послушно принюхалась, но ощутила лишь затхлый запах, вызывающий смутную ассоциацию с влажной землей. Йонан встал и отошел от ручья. Во вспышке молнии она увидела блеск обнаженного меча – мужчина держал его наготове. И тут же в ее плечо впились пальцы колдуньи, – кажется, она пыталась удержать Келси на месте.
Йонан вскрикнул, но крик тут же прервался, и Йонан исчез под землей. Келси вырвалась от колдуньи и кинулась туда, но почва ушла у нее из-под ног, и девушка почувствовала, что падает. Кажется, она закричала, и самоцвет у нее на груди ярко вспыхнул; приземлившись, она сшибла Йонана с ног, и тот упал ничком на сырую землю. Земля окружала их со всех сторон. И здесь действительно царил неприятный запах, учуянный ею чуть ранее.
Фасы! Они провалились в один из подземных ходов этих обитателей Тьмы. Витле не повторила ошибки Келси и не присоединилась к их куче-мале. В конце концов им удалось встать, но тут на них обрушилось нечто грязное и зловонное, снова сбило с ног и едва не погребло под собою.
Келси попыталась сбежать, но из непроглядной темноты уцелевшей части туннеля вынырнуло что-то длинное, извивающееся, похожее на корень, обмотало ее, прижав руки к телу, и сжало с такой силой, что она едва не задохнулась.

8

Еще одна шершавая веревка врезалась в ее бедра, и секунду спустя, как Келси ни боролась, она уже не могла пошевельнуться иначе как по желанию этих веревок, и ее поволокли к темной части провала, туда, где зияло отверстие. Судя по доносившимся до нее звукам борьбы, положение Йонана было если и лучше, чем ее собственное, то ненамного.
Камень на ее груди светился, а впереди она заметила неяркое мерцание, – возможно, порожденное Силой, что была заключена в рукояти меча Йонана. Благодаря свету своего камня девушка рассмотрела, что ее путы походили на два толстых корня. Однако они были подвижны, словно змеи, и грубо волокли ее вперед, по проходам, рассчитанным на существ куда меньше, чем она, так, что ее било о стены. Келси была вся испачкана в грязи и отплевывалась, пытаясь избавиться от земли, набившейся в рот.
От усилившейся вони ее желудок скрутило, и Келси приходилось бороться с подступающей к горлу тошнотой. Сзади доносились возмущенные, гневные восклицания, и девушка решила, что Йонана тащат следом.
Ей казалось, что ее волокли по этому коридору час, а то и больше, но этого не могло быть. А потом ее, как пробку из бутылки, вытолкнуло в место попросторнее, освещенное призрачным светом, похожим на свечение гнилушек. Свет этот исходил от верхушек установленных по квадрату кривых кольев. В эту ловушку корни ее и швырнули, а мгновение спустя в нее врезался Йонан и больно грохнулся сверху; ее путы отползли, а следом и веревки, державшие Йонана.
Раздался скрежет. Камень, превосходивший размерами Келси, рухнул и закрыл брешь в окружавшем их холодном пламени частокола. Йонан уже успел вскочить и стоял лицом к проходу.
Когда Келси встала, оказалось, что мерцающие потусторонним светом колья гораздо выше ее. Свет этот порождал неприятную дымку, скрывавшую то, что могло находиться прямо над ними. Девушка обхватила себя руками, растирая синяки на плечах, – там корни врезались в тело сильнее всего. От ее прикосновений ссадины разболелись еще сильнее, словно шершавые веревки стесали кожу. Йонан наверняка пострадал куда меньше, благодаря кольчуге.
Он лишь мельком осмотрел камень, исполняющий роль двери, и крадучись пошел вдоль стен с мечом в руках, словно ожидал немедленного нападения. В конце концов он всадил меч меж двух кольев и надавил, но гигантская ограда не поддалась стали.
– Твой камень, – сказал он вдруг, – он может расчистить нам путь?
Самоцвет все еще пылал, но Келси показалось, будто свет стал слабее, словно тусклое свечение частокола душило его. Она подошла к ближайшему зловонному столбу и направила на него луч синего света.
И увидела, как дерево, корень, камень – из чего бы там ни была сделана ограда – принялись корчиться под лучом. Однако же когда Йонан, что-то воскликнув, встал рядом с ней и ткнул мечом туда, куда падал луч света, меч уперся в несокрушимую поверхность.
– Где мы? – спросила Келси – самым будничным тоном, чтобы подавить страх.
Йонан пожал плечами:
– В руках у фасов. Где? Мы можем находиться где угодно относительно внешнего мира.
– Витле…
– Не думаю, чтобы ее схватили.
– Эти фасы…
– Служат Тьме, – прервал ее Йонан. – Они охотятся стаями – так легче затаскивать добычу вниз. А их корни-веревки держат крепко.
– Что им нужно?
– Помимо того, чтобы просто позлобствовать? Я бы предположил, что твой камень. Вероятно, не для себя. Они – слуги более могущественных господ, и сейчас, наверное, отправились к ним с докладом. Вскоре мы узнаем, какой разновидности Тьмы они служат.
– Мой камень…
Келси сняла цепочку и принялась раскачивать повисший самоцвет. Она мысленно сосредоточилась на нем. Пульсирующий свет камня поразил ее, как будто она никогда прежде его не видела. Камень то тускнел, то разгорался, и ритм этот, поначалу медленный, делался все быстрее и быстрее.
И сердце ее билось быстрее – в такт камню? В этом она не была уверена. Да и не важно. Важно было неотрывно смотреть на камень, полностью сосредоточиться на нем, выбросив из головы все остальное.
Поначалу это было трудно – сосредоточиться. Но потом в водовороте света, следующего за камнем, начало что-то возникать. Не узнать это суровое лицо было невозможно. Витле! Конечно, самой колдуньи здесь не было – лишь ее уменьшенное подобие. Но все же Келси сфокусировалась на лице женщины, и ей показалось, что Витле посмотрела на нее в ответ, как будто тоже могла видеть их.
Келси произнесла лишь одно слово, самое важное для нее сейчас:
– Выход!
Она увидела, как Витле открыла рот. Если колдунья и произнесла что-то, девушка этого не услышала. Но в сознании ее вспыхнуло то, что могло стать ответом – и даже навредить врагам. Келси перехватила камень другой рукой, останавливая его движение. Лицо Витле исчезло.
Но теперь Келси держала камень на ладони, невзирая на источаемый им жар, хоть и казалось, что его хватило бы, чтобы прожечь ей руку до кости. И тем не менее она держала его, направляя измученными пальцами одинокий луч света не на столб, по которому бил Йонан, а на его верхушку, туда, где от незримого огня расходилась желтоватая зловонная дымка.
Острие луча ударило в дымку и прорезало ее. Келси увидела на верхушке столба чашу. К ней и устремился луч. На боку чаши возникло синее пятно, оно становилось все больше и ярче. Потом что-то упало к их ногам – это от чаши отвалился изрядный кусок. Келси направила луч в образовавшееся отверстие. Но этого было недостаточно. Понимание возникло в ее разуме само собою. Она не могла в полной мере воспользоваться той Силой, какой должна была бы располагать, – из-за недостатка знаний она была неполноценной колдуньей.
Не поворачивая головы, Келси проговорила:
– Дай мне кванское железо. Положи его мне на запястье.
С тем же успехом можно было попросить его поставить ей клеймо и сжечь руку так, что уже не вылечишь. Девушка прикусила нижнюю губу, чтобы не кричать, чтобы забыть про боль тела и сосредоточиться на том, что она сделала и будет делать.
Эта полоска синего металла была подобна дополнительной Силе, вливающейся в сомкнутые на самоцвете руки. Келси приходилось терпеть жгучую боль, но вспышки света становились все мощнее и чаще, и из воспламеняющегося камня бил лазурный луч.
А потом…
Раздался грохот – ушами она его услышала или ощутила, как столкновение чужой Силы с Силой, таящейся в ее теле? Из уже разбитой чаши на столбе вырвался луч света и сделался на миг ярким, как молния в столь далеком от них сейчас небе. Этот луч словно воспламенил дымку, и она вспыхнула, сделавшись не желтой, не синей, а ослепительно-белой, и Келси даже зажмурилась, так больно стало глазам. Что-то ударило ее в плечо, что-то задело бедро. Она услышала вскрик Йонана. Рука в кольчуге грубо обхватила ее за талию – Йонан прижал ее к себе и попятился. Руки Келси задрожали и опустились, но камень она не выронила – цепочка осталась зажата в ее руке.
Над головами их заметались, сплетаясь, огненные ленты и обвили колья, образующие стены их клетки. И колья эти вспыхнули и затрещали, словно охваченная огнем плоть. Жар поглотил их. Двое людей припали к земле в центре круга. Келси уверена была, что слышит сквозь треск пламени голоса, выкрикивающие гортанный рефрен, но она ничего не видела, потому что прикрывала глаза предплечьем от этой обжигающей картины. Она даже не знала, прекратил ли камень свое безумное вращение.
Треск и вонь усилились. Они сражались посреди пожара за возможность дышать, и Келси, задыхаясь, чувствовала, как столь же тяжело вздымается грудь Йонана.
Но горящие обломки, подумалось ей, падали наружу, ведь бивший по ним жар исходил от воздуха, а не от сожженных остатков кольев. Жар медленно спадал. Наконец Келси решилась убрать руку с глаз и оглядеться. По коротким обломкам кольев все еще пробегали волны внутреннего пламени. А за пределами разрушенной клетки корчились и бились приволокшие их сюда корни-веревки. Время от времени какой-нибудь из обломков вспыхивал, и Келси упорно мерещилось какое-то мечущееся существо, смахивающее на комок спутанных корешков. Быть может, хозяева ловушки сплетали иную, более прочную клетку для своих пленников.
Йонан отодвинулся от нее, медленно, словно измотанный долгим днем пути. Сама же Келси так устала, что не в силах была пошевелиться. Пошатываясь, Йонан добрел до ближайшей дыры, где колья выгорели до самого камня, и срубил мечом обугленные остатки дерева, еще торчащие над поверхностью. А потом протянул руку девушке.
– Идем!
– Ты что, не видишь? Они этого от нас и хотят! Они поджидают нас снаружи! – отозвалась Келси.
Ей казалось, что сейчас она сможет передвигаться разве что на четвереньках, а значит, станет легкой добычей для тех, кто подкарауливает их.
Йонан в два быстрых шага оказался рядом, подхватил ее под мышки и поставил на ноги.
– Они в замешательстве, – сказал он, поддерживая девушку и одновременно увлекая ее к пробитому им выходу. – Какому бы господину они ни служили, ни его, ни слуг статусом повыше здесь сейчас нет.
Келси не понимала, отчего он так в этом уверен. Но она тоже слишком устала, чтобы спорить, и ей требовались все ее оставшиеся силы и мужество, дабы встретиться с тем, что ее ждет за пределами клетки, и тратить их на пустые споры не стоило. Она очень сомневалась, что прорубленная в клетке брешь действительно освободила их.
Они миновали узкую огненную дорожку, проложенную мечом Йонана. В гаснущем свете уже почти обрушившегося частокола Келси увидела, что корни действительно ползают по земле; ближайшие из них потянулись к беглецам.
Йонан быстро ударил влево, но не острием меча – он врезал по поднимающемуся концу ближайшего корня рукоятью. Корень задергался и отпрянул. В том месте, куда пришелся удар железа, появился светящийся овал – и стал быстро шириться, словно Сила продолжала вгрызаться в корень.
В этот момент Келси услышала глухой стук, напоминающий барабанный бой, размеренный и приглушенный. А еще – скандирование.
Охваченный разрастающимся сиянием корень принялся отползать, но второй то ли сам метнулся к ним, то ли что-то его швырнуло, и он хлестнул по земле, как будто хотел сбить их с ног. Келси ударила по нему цепочкой от камня, превратившегося ныне в тусклое подобие себя. Но этого попадания оказалось достаточно, чтобы заставить корень убраться с их дороги.
Келси попыталась сосредоточиться на самоцвете, как она это сделала в клетке, но не сумела вызвать ту Силу, которая, как она знала, таилась в нем. Камень лишь вспыхнул пару раз, и все. Однако даже этого хватило, чтобы корни теперь держались на почтительном расстоянии. Интересно, знает ли Йонан, куда им надо идти? Насколько она могла судить, сейчас он направлялся прямиком в темноту. И снова он словно заглянул в ее глохнувший от усталости разум.
– Где-то впереди отверстие. Попробуй воздух.
В слабом свете самоцвета и меча она увидела, как Йонан высунул кончик языка, словно и вправду пытался попробовать зловонную атмосферу. Девушка повторила его жест.
И действительно что-то почувствовала! Ей словно поднесли среди испарений и жары этого темного места чашу с водой. Девушка видела, что спутник, увлекая ее вперед, так и держит язык высунутым. По мере того как они продвигались вперед, силы понемногу возвращались к ней, и в конце концов она отстранилась от Йонана и пошла самостоятельно.
Подземный ход был заполнен размеренным рокотом далеких барабанов и каким-то шипящим звуком, еще Келси слышала голоса, становившиеся то громче, то тише, и в конце концов сумела определить, что они доносятся справа. Корни-веревки продолжали преследовать их, и время от времени то один, то другой, то оба вместе пытались заново опутать бывших пленников. Но стоило Йонану показать им кванское железо на рукояти меча, и корни пятились.
Келси заметила, что каменистая дорога под их ногами идет вверх, и раз ей даже показалось, что она видит наверху тусклую полоску света. А потом все внезапно стихло. Барабаны и голоса умолкли, и даже шипение корней-веревок прекратилось. Девушка снова попробовала воздух языком.
Свежесть все еще присутствовала, но теперь Келси все сильнее ощущала привкус грязи, сырости и еще каких-то запахов, которые она не могла определить. Возможно, Йонан прав и где-то впереди отверстие, но путь к нему преграждает какая-то опасность.
Келси взяла камень в руку и приложила ко лбу. Она не знала, зачем это делает, – просто ей показалось, что так будет правильно.
Хотя взгляд ее был устремлен в темноту впереди, в сознании девушки возникла другая картина – множество сбившихся в кучу безобразных существ, которых она видела краем глаза за пылающими кольями их клетки. Трое, стоявшие впереди, стучали уродливыми кулаками по плоским инструментам наподобие барабанов, зажатых у них между коленями. А остальные, судя по распахнутым зубастым ртам, пели – нет, взывали! Но к кому или к чему? Осознание этого заставило Келси вздрогнуть, но она не стала отрывать камень ото лба.
Прямо перед ними возник красновато-желтый вихрь, порождение дымки, и сделался плотнее. Келси ожидала увидеть лицо или фигуру, но взгляду ее предстал лишь знак, образованный мешаниной точек и линий; узор этот потянулся снаружи к ее разуму, и был он куда опаснее, чем горящая клетка. Девушка выпустила камень – но прежде убедилась, что существо, сотворившее этот знак, тоже ощущает ее присутствие и что они пока отнюдь еще не вырвались из рук его слуг, фасов, а может, и других, более могущественных его помощников.
Йонан продолжал уверенно идти вперед. Келси видела, что он полностью сосредоточился на кванском железе, как будто оно могло, словно дозорный, вовремя предостеречь их. Сопоставим ли камень…
Камень вспыхнул, и жар этой вспышки заставил девушку выпустить его; самоцвет снова повис на цепочке. Но на этот раз никакие корни не выскользнули из темноты. Вместо этого Келси увидела, как свет камня отразился во множестве пар красных точек у самого пола. Что это, глаза?
– Расти. – Йонан нарушил молчание, которое повисло между ними.
Над полом текла целая река этих глаз, но она не ширилась и не пыталась поглотить их, как того опасалась Келси. Казалось, они с Йонаном внушали теперь опаску не только фасам, но и другим обитателям Тьмы. Однако, хотя расти и остановились, они столпились, перекрывая двум беглецам дорогу к возможному выходу во внешний мир. Келси для пробы выпустила цепочку камня во всю длину и увидела, что строй глаз дрогнул.
Рокот барабанов перекрыл пронзительный звук, напоминающий хихиканье. Поток расти расступился, давая дорогу какому-то существу крупнее фасов – выше, сильнее, и, как подсказало Келси вспыхнувшее в ней отвращение, гораздо злее.
Снова вспыхнул желтоватый свет. Прежде его источали колья, теперь же он исходил от жезла в руках нового участника событий. В этом свете девушка увидела существо ростом с Йонана; на нем не было ни доспехов, ни даже одежды, лишь косматая шерсть.
Существо это скорее гарцевало, чем шагало, – как будто плело заклинание при помощи какого-то неведомого ритуала. Кривые волосатые ноги заканчивались копытами, раздвоенными до середины длины, и оно пинало этими копытами расти; время от времени оно попадало в какого-нибудь зверька, и тот с верещанием отлетал и врезался в собратьев.
Неизвестный шел согнувшись, как будто массивные плечи не давали ему выпрямиться. Живот его непотребно выпирал. В целом это существо выглядело пугающе.
Но голова, венчающая согбенное тело с выпирающим животом, выглядела так поразительно, словно какое-то отвратительное заклинание сплавило воедино двух совершенно разных существ. Голова эта, пожалуй, не была ни мужской, ни женской, но отличалась необычайной красотой, безукоризненными чертами и спокойствием маски. И росла на ней не косматая шерсть, как на теле, а густые и длинные шелковистые волосы, отливавшие на свету ярко-красным.
Но самым странным из всего, обнаруженного Келси, было то, что существо шло с закрытыми глазами, но не на ощупь, как ходят слепые, а так, словно его тело двигалось в соответствии с определенным набором правил, которым не мешали опущенные веки.
Девушка почувствовала движение у себя за спиной. А потом Йонан встал лицом к лицу с существом, загородив Келси плечом, словно хотел отодвинуть ее подальше от опасности. Ее самоцвет снова вспыхнул, и Келси почувствовала, как он истощает ее собственные духовные ресурсы.
– А, тот, что был Толаром! Я смотрю, ты теперь чрезмерно осмелел. Или ты за годы изгнания позабыл про Вархум? – Губы идеальной формы вызывающе зашевелились; глаза под опущенными веками явно были обращены на спутника Келси.
– Толар мертв, и уже давно, – мрачно ответил Йонан. – Я – не помню.
– Эти смертные! – Голова чуть качнулась. Голос прозвучал почти шутливо. – Почему вы так боитесь того, что вам предлагают? При нашей последней встрече ты был Толаром, и так оно, возможно, было и лучше. То, что тебе пришлось ждать нового рождения, – это прихоть Великой Силы. Но, Толар, отказываться помнить – это глупо. Стены Вархума были проломлены…
– Воинством Пласпера, – хрипло перебил его Йонан. – А ты…
– Глаза и уста, а иногда и оружие того, кто более велик, чем можешь предположить ты или кто-либо из слуг Света. Однако некогда я был твоим соплеменником и сородичем.
На миг воцарилось молчание, даже расти перестали щебетать. Келси почувствовала, как ее спутник содрогнулся, – так близко они теперь стояли друг к другу.
– В Воке?.. – Это прозвучало скорее как вопрос, чем как упоминание некоего места.
Теперь идеальные губы слегка изогнулись в жестокой усмешке.
– Блестяще! Вот видишь, ты можешь вспомнить, если захочешь! Не пытайся хитрить, чтобы скрыть память, Толар. Ты знаешь, кто я на самом деле. Назови мое имя, если посмеешь после того, как здесь прозвучало имя Пласпера.
И снова Келси почувствовала, как Йонан содрогнулся. Но лицо его, насколько она могла видеть, было столь же бесстрастно, как и у существа напротив.
– Лорд Рейн.
– Да. А еще меня тогда называли и другими именами. Предатель, изменник, Темный! И в твоих глазах я таким и был, ведь так? Но видишь ли, мудрость моя возросла – и это было лишь началом, – когда я осознал, что мы бьемся не на той стороне, что сила будущего за Калринкаром. И вот… – Существо пожало сгорбленными плечами и слегка улыбнулось – снова одними лишь губами. – Я жив.
– В таком обличье! – взорвался Йонан.
– Я действительно тебя пугаю, бывший товарищ? Если я пожелаю… – Изо рта существа вылетел клуб дыма, вытянулся, сгустился, окутал исковерканную фигуру и скрыл ее из виду, но Келси была уверена, что их собеседник никуда не делся. Потом дым на миг пыхнул желто-красным и развеялся. Вместо косматого обрюзгшего существа перед ними теперь стоял стройный, почти величественный мужчина, и тело его вполне соответствовало прекрасной голове и красивому лицу. Келси была уверена, что все это – иллюзия. Однако Рейн казался таким же реальным, как перед этим его полуживотный облик.
– Вот видишь. – Даже голос его изменился, стал куда более человеческим, и из него исчезли презрительные нотки. – Я действительно Рейн.
Но Йонан лишь медленно покачал головой:
– Ты был Рейном. Но что ты теперь в глазах тех, кто остался верен Свету?
Повинуясь непонятному ей самой порыву, Келси взмахнула колдовским камнем. Голубоватый луч ударил в высокое, совершенное тело их противника. Воздух задрожал – словно разбилось хрупкое стекло, – и они снова увидели нелепое чудовище. Йонан громко произнес:
– При всей твоей былой Силе теперь ты даже иллюзию не можешь удержать!
Но сейчас внимание Рейна вместо человека, которого он называл бывшим товарищем, привлекла Келси, и лицо его сделалось таким же уродливым, как и тело.
– Колдунья! – выплюнул он, и капля слюны упала на землю между ними. – Так ты теперь служишь женщине, Толар? Ты, бывший прежде независимым мужчиной? Плохо же они вознаграждают тех, кто идет за ними, ибо они не настоящие женщины, они жаждут лишь власти. А ты, колдунья, увидишь здесь, что все, чему ты посвятила жизнь, ничего не стоит, ведь Эскор давным давно овладел такими тайнами и Силами, о которых тебе подобные могут лишь грезить, да и то смутно.
Сила. Из камня в нее хлынул теплый поток. То, что прежде утекало от нее, теперь возвращалось. Девушка медленно двинулась вперед, огибая Йонана, но обнаружила, что он идет шаг в шаг с ней. Она подняла руки на уровень груди и сжала в них самоцвет, сперва неуклюже, потом уже более уверенно, ибо чувствовала: то, что она делает, – правильно. Так и должно быть. Сосредоточив волю на самоцвете, Келси обратила поток вспять, возвращая то, что было ей дано.
Она смутно расслышала и тут же выбросила из головы стрекот расти, кишащих у ног хозяина; а потом послышалась приглушенная барабанная дробь – оттуда, где все еще ждали фасы. Но ее разум и тело были полностью сосредоточены на камне, и девушка радовалась его вспыхнувшему сиянию, хоть ей и приходилось расплачиваться за это собственными силами.
Существо, назвавшееся Рейном, несмотря на все свои храбрые слова, пятилось от нее, отступало с каждым ее шагом. Его красивое лицо исказила угрюмая гримаса, он сгорбился и шаркал копытами по камням.
Рейн крикнул, и Келси почувствовала, что расти хлынули вперед, но не посмела опустить луч самоцвета. Вперед ринулся Йонан, мечом расчищая ей дорогу. А Рейн крикнул снова, на этот раз громче и повелительнее.
Из темноты вынырнули живые корни фасов – и тут же ссохлись и рассыпались, стоило на них попасть свету камня.
– И это все, на что ты способен, мой господин? – хрипло, но спокойно спросил Йонан. – Ты, некогда командовавший Воинством? Твои паразиты куда слабее.
Рейн запрокинул голову и взревел, словно огромный измученный кот. Самоцвет в руках Келси дрогнул, и его сияющий луч впервые моргнул.

9

Воздух взвихрился, и тени сгустились. Но что-то внутри Келси заставляло ее идти вперед, и она не сводила глаз с человека-зверя перед собой. Казалось, будто тот раз за разом пытается встретить луч самоцвета лицом к лицу, но не может удержать взгляд. Он вскинул руки, словно заслоняясь от бьющего в лицо света, но глаза так и не открыл. И все это время с искривленных губ срывались скрежещущие звуки, по-своему столь же уродливые, как и его тело.
Завихрения воздуха сгустились в призрачные силуэты, похожие на человеческие, но Келси видела их лишь боковым зрением, потому что взгляд ее был прикован к Рейну. Он принялся что-то скандировать, а Йонан – отвечать ему, повторяя одну и ту же фразу.
Рейн вскинул руку, словно посылая вассалов в бой. Сквозь его скандирование пробился нарастающий визг расти. Маленькие черные тела хлынули вперед – но когда на них падал свет камня, они превращались в черные пятна, словно их пожирал огонь.
И снова Рейн вскинул голову и закричал – но теперь это был не поток ритуальных слов, а, как показалось Келси, имя. Он словно воззвал о помощи к последней своей надежде.
Кружащиеся тени сгустились, опустились на пол пещеры. Мужчины, вооруженные, готовые к бою, с оружием в руках. Они двигались, нисколько не беспокоясь о расти, – либо переступали через них, либо отшвыривали пинком.
Один из них с силой замахнулся топором, метя в голову Келси. Она не успевала ни увернуться, ни пригнуться. Но лезвие отлетело, так и не добравшись до нее. Справа раздался лязг металла о металл. Йонан наконец-то обрел что-то достаточно материальное, что можно было атаковать. Однако движимая волей камня – ибо ей казалось, что этот самоцвет стремится сделать ее слугой, а не пытается служить ей, – Келси продолжала идти вперед, а Рейн невольно отступал шаг за шагом.
А потом…
Он исчез в мгновение ока, словно вспыхнувшая и угасшая молния. А с ним исчезли и призрачные воины. Остались лишь расти, да еще откуда-то позади из темноты доносился рокот фасских барабанов. Но Келси знала, словно кто-то объявил об этом во всеуслышание, что нападение завершилось и путь к выходу открыт – пока что. В то, что Рейн и те, кто им повелевает, окончательно от них отступились, Келси не верила. Ей сейчас сильнее всего хотелось подышать свежим воздухом, очутиться под открытым небом, под честным светом солнца или луны – и чтобы больше никаких подземелий! С исчезновением Рейна она вдруг обессилела и теперь брела, спотыкаясь и едва держась на ногах. А потом она почувствовала, как сильная рука подхватила ее под руку; это Йонан поддержал ее, хоть ему и приходилось одновременно работать мечом, чтоб удержать расти на расстоянии.
Так они вместе доковыляли до того места, где земля и камни обрушились, и в дыру у них над головами били солнечные лучи.
Самоцвет в ее руках угас, и девушка снова повесила цепочку на шею и принялась карабкаться по осыпи, чтобы выбраться из этого места с его странными встречами и ползучим страхом.
Она сумела выбраться лишь с помощью Йонана, а потом они уцепились друг за друга, словно боялись, что стоит им друг дружку отпустить, и они упадут от слабости. Мужчина, пошатываясь, двинулся вперед, волоча за собой девушку. Они обогнули два больших упавших камня в пятнах уродливой желто-оранжевой плесени.
Наконец-то они очутились на воле; среди кустарника тек ручеек, такой прозрачный, что можно было разглядеть каждый камешек на песчаном дне. Не в силах сделать ни шага, Келси отпустила Йонана и трижды окунула лицо в воду, чтобы смыть остатки зловония и пыли подземелий. Йонан опустился на колени рядом с нею. Он зачерпнул воду одной рукой, второй продолжая сжимать обнаженный меч, и настороженно обшаривал взглядом окрестности.
Освежившись и немного взяв себя в руки, Келси оглянулась. Вход в подземный мир располагался посреди разбросанных лежачих камней. И ей снова вспомнились подобные камни на склоне горы в Шотландии. Уж не прошли ли они через очередные Ворота?
– Где мы? – спросила она полушепотом. Кажется, громче у нее сейчас и не получилось бы.
Даже шлем не помешал ей заметить, как Йонан нахмурился. Он встал и медленно развернулся на месте. А потом поднял меч и указал направо.
– Вон там гора Холвег. Она на севере. Мы, похоже, зашли дальше, чем забираются патрули Долины. На севере и востоке всегда лежит тень.
Келси сидела, не двигаясь с места, и задумчиво разглядывала Йонана. До начала этого опасного предприятия он был для нее всего лишь одним из воинов, охранявших Долину. Он был моложе Саймона Трегарта и уступал ему мощностью сложения. Однако Келси не сомневалась, что он столь же опытен во владении оружием и заклинаниями, как и человек, которого она встретила первым, – тот, что пришел из ее мира. Но лишь теперь, когда у нее появилось время, Келси задумалась о его прошлом и о том, что за отношения связывают его с чудовищем, с которым они столкнулись в подземных туннелях. По крайней мере, в одном он смог ее уверить – что они не прошли через еще одни Ворота среди упавших камней.
– Он знал тебя, – без лишних предисловий сказала она, твердо решив выяснить все, что сможет, об их разговоре там, внизу.
К удивлению девушки, ее спутник покачал головой.
– Он знал Толара. – Он сжал губы и слегка вскинул голову, словно снова оказался лицом к лицу с врагом. – Я – не Толар.
– Тогда почему?..
Впервые за все это время Йонан перестал обшаривать взглядом окрестности и обратился к ней напрямую:
– Похоже, даже если человек прошел через Последние Ворота, он может родиться снова. У меня есть некоторые доказательства того, что я, возможно, некогда был тем Толаром, что в давние времена сражался с Тьмой – и проиграл. Если это так, то, быть может, нынешняя моя жизнь – шанс сместить чаши весов и стать другим человеком. Ибо клянусь данным мне именем, я Йонан, а не тот, кто потерпел тогда поражение…
– Но ты помнишь… – Келси готова была признать, что в этом мире возможно все. – Ты назвал его… это существо по имени!
– Помню. От случая к случаю, – мрачно согласился он, а потом поспешил сменить тему: – Ты можешь продолжить путь, госпожа? Мы все еще слишком близко к этому вот!
Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. В другой он так и держал обнаженный меч, так что ему пришлось кивком указать на неприятную мешанину валяющихся камней, через которую они прошли.
– Да!
Ее мысли тут же перескочили от далекого прошлого к расти и фасам. Существо, называвшее себя Рейном, исчезло вместе со своей армией теней, а оставшиеся в подземельях существа были по-своему не менее смертоносны. Но действительно ли она могла идти? Камень высосал из нее столько сил, что Келси не знала, сумеет ли продержаться на ногах достаточно долго, чтобы добраться хотя бы до края ближайшей рощи в нужном направлении.
Но она сумела и дошла, лишь время от времени соглашаясь, чтобы Йонан поддерживал ее под руку. Вода ручья отчасти подбодрила ее, только теперь Келси страдала от голода, а виски разламывались от боли, словно она взялась за задачу на пределе своих сил.
– Куда мы идем? – спросила она. – Боюсь, я далеко не уйду.
Йонан указал острием меча на какие-то мелкие растения между деревьями, к которым он ее вел.
– Это ильбейн. Даже сильные охотники Пути Левой руки избегают подобных мест. Мы можем побыть под их защитой, пока… – Он не договорил, и Келси спросила, уже порезче:
– До каких пор? Мы отправимся назад, в Долину, ориентируясь по твоей горе?
– Ты сможешь идти?
Келси удивилась – зачем он переспрашивает. А потом она вспомнила принуждение, изначально заставившее ее пуститься в этот путь по неизвестной стране, полной опасностей. Девушка медленно повернулась лицом к далекой горе. На западе уже начал рдеть закат, но Келси не хотелось начинать обратный путь в темноте.
Девушка сделала шаг, другой – и тут же ощутила, как самоцвет на ее груди принялся раскачиваться из стороны в сторону. В ней начало нарастать прежнее стремление двигаться не назад, к безопасности – насколько она вообще возможна в этих краях, – а скорее, в противоположную сторону.
Келси попыталась взяться за цепочку, сорвать ее с себя, выбросить. Но руки ее дрожали, и никак не получалось толком схватить цепочку. Та была словно жиром намазана и выскальзывала из пальцев.
– Ты можешь идти обратно?
Йонан остановился на краю рощицы, к которой привел ее. Он стоял не вплотную к ней, но не дальше, чем на расстоянии длины меча. Только это пространство она и смогла выиграть.
– Нет! – Девушка снова попыталась избавиться от цепочки. Самоцвет нагревался все сильнее, и она уже чувствовала его жар сквозь одежду. Карающий жар, не намеренный щадить ее. – Не могу! Камень не позволяет!
Келси почувствовала, как ее захлестывает жгучий гнев – на камень, на Йонана, на весь этот мир, поймавший ее в ловушку.
– Тогда воспользуемся тем убежищем, какое имеется, – нетерпеливо произнес он, и Келси повернулась к спутнику, готовая разразиться потоком резких слов.
Но Йонан уже повернулся спиной к ней и зашагал вдоль линии тех растений, которые назвал сильнейшим известным им оружием против Тьмы. Она видела в Долине засушенные стебли и измельченные листья ильбейна – их тщательно хранили как ценнейшее средство, какое только мог добыть целитель.
И вот теперь Йонан собирал эти растения. Он снял свой простой шлем и накрыл его сверху кольчужной бармицей – ее свободно закрепленными полосами прикрывали лицо перед битвой. Падающие на лоб вьющиеся волосы потемнели от пота, хотя лицо его и было намного светлее чем у других встречавшихся ей здесь людей. Он набрал пригоршню листьев, хорошенько их размял и размазал получившуюся массу по лицу, оставляя густо-зеленые полосы.
Келси не понимала, что он делает, но понадеялась, что это средство хоть немного облегчит ее головную боль и утомление, и последовала его примеру. Резкий чистый запах размятых листьев действительно очистил ее голову от последних воспоминаний о зловонии подземелий, и девушка почувствовала себя более собранной и целеустремленной.
Йонан осторожно сорвал с другого растения два больших листа, завернул в них пучок ильбейна и убрал в свою поясную сумку. И снова Келси последовала его примеру.
Роща была не настолько густой, чтобы через нее нельзя было пробраться, но временами им приходилось петлять и разыскивать проходы между деревьями. В конце концов они все же выбрались на прогалину, окруженную стеной деревьев. Йонан убрал меч в ножны, а Келси с сожалением вспомнила об их вещмешках, которые остались валяться где-то в норах фасов. Голод ее сделался еще сильнее, но вокруг не видно было даже ягод, которыми можно было бы заглушить нарастающую боль.
– Что мы будем есть? – спросила она у Йонана.
В конце концов, у него куда больше опыта путешествий по дикой местности. Мужчина достал вместо меча длинный нож и подошел к ближайшему упавшему дереву, на стволе которого росло нечто буровато-зеленое, размером с его ладонь. Йонан осторожно срезал паразита с дерева, разделил надвое и протянул половину ей. Келси заколебалась. Йонан сказал:
– Это фогмот, он съедобный. В здешних краях люди жили и на еде похуже. – И словно для того, чтобы показать ей наглядный пример, он откусил кусок от зеленой массы.
Сейчас Келси была слишком голодна, чтобы спорить с ним. У растения оказалась твердая кожура, но под ней скрывалась сердцевина, хрустящая, как свежее яблоко. Фогмот был безвкусным – она словно бы прожевала и проглотила кусок древесины. Но даже той небольшой порции, которую дал ей Йонан, хватило, чтобы утолить голод. Больше ей не хотелось.
Йонан первым расправился со своей долей и теперь бродил вдоль края прогалины. Он снова надел шлем и выглядел теперь как часовой. Келси слизнула с губ последние кусочки еды и спросила:
– Мы остановимся здесь?
Она присмотрелась повнимательнее к его действиям и заметила, что Йонан немного выдвинул меч из ножен и направил его в сторону зарослей. Девушка взглянула на свой камень. Тот слабо светился, свидетельствуя, что заключенная в нем Сила жива, но не пробудилась, как произошло бы, грози им опасность.
– Здесь безопасно, – отозвался Йонан и сделал последние шаги, завершая обход прогалины. – На самом деле… – Он прошел в центр прогалины, поводя рукоятью меча на расстоянии вытянутой руки над землей. Накладка из кванского железа засияла, и, когда Йонан вонзил меч в землю в этом месте, синее свечение сделалось еще ярче. – Это убежище, – сказал он. – Проверь его своим камнем.
На этот раз цепочка не стала препятствовать прикосновениям или выскальзывать из пальцев. Келси подошла к Йонану и взяла камень в руку. И тот действительно засветился в ответ.
– Такие места существуют, – сказал Йонан. Казалось, будто он скорее успокаивает себя, чем что-то объясняет ей. – И многие из них расположены рядом с опасными местами. Но мы не знаем, что возникло раньше, благословенное место или средоточие Тьмы.
Он снова убрал меч в ножны и уселся на пятки.
– Итак, мы находимся в благословенном месте, – с вызовом сказала Келси. – Но мы не можем унести его с собой, и…
Она не договорила. Ее сетования заглушил вой, такой громкий, что не слышно было ничего, кроме этого долгого вибрирующего крика. Келси схватилась за камень и почувствовала, как в нем разгорается жар. Первому вою откликнулся второй, с другой стороны.
Келси уже слышала подобный вой. Так выла собака, которую всадник натравливал на каменные Ворота. Неужто они снова в осаде – и на этот раз так далеко от Долины, что никакая помощь не придет и враги с легкостью одолеют их?
Йонан спокойно слушал. Уже сгущались сумерки, и тени из-под деревьев выползали на прогалину, где сидели беглецы. Вой раздался в третий раз, и опять с другой стороны! Вокруг кружит целая стая этих тварей!
– Они… они придут сюда?
– Думаю, нет, – ответил Йонан. – Не забывай, здесь благословенное место. С годами и проклятия, и благословения слабеют, но здешняя Сила отозвалась нам. Вот как нам идти дальше – это уже другой вопрос.
Лицо его сделалось мрачным и застывшим, и Келси бросило в дрожь. Каким бы безопасным ни было это место, она не хотела застрять здесь. Она увидела, как Йонан снова вскочил и принялся всаживать меч в переплетенный корнями дерн.
Комья земли и клочья травы так и летели. Что он пытался выкопать? Келси отпрянула. Ей совершенно не хотелось снова очутиться под землей. Потом она услышала, как меч врезался во что-то твердое, скрытое под землей, и Йонан заработал им еще энергичнее. Он так сосредоточенно копал, что Келси подумала – вряд ли он ее услышит, если она попытается спросить, что он, собственно, делает.
Он рубил и копал, а потом опустился на колени, отложил меч в сторону и стал рыть землю уже руками и ножом. Из-под земли начала появляться звезда из белого металла, достаточно большая, чтобы на ней мог стоять человек. Теперь Йонан действовал осторожнее; он выгребал землю руками, а ножом поддевал твердую глину, прилипшую к углублениям и трещинам в звезде.
Келси не могла больше сдерживать любопытство.
– Что это?
Она не могла понять, почему ее спутник решил, что этим необходимо заняться в тот момент, когда за пределами рощи собираются Силы Тьмы, а вечерние сумерки становятся все темнее.
В центре звезды было отверстие. Его Йонан расчистил особенно тщательно. А потом взял свой меч и всадил его в это отверстие. И словно бы заставил вспыхнуть тлеющий факел. Из кванского железа в рукояти хлынул свет, и на половине прогалины стало светло, как днем.
Сверху что-то заскрежетало и послышался шум крыльев. Но Келси ничего не смогла рассмотреть, все затмевало сияние меча. Если наверху и объявились какие-то вражеские Силы, сейчас им явно не хотелось нападать.
– Что это было? – требовательно спросила Келси.
Йонан посмотрел на нее сквозь яркий свет. Девушке показалось, будто его глаза вспыхнули, как у тех псов, когда она укрывалась в том, другом Месте Силы, – однако сейчас это зрелище не вызвало у нее такого отвращения, как прежде.
– Я однажды видел подобную звезду, – несколько уклончиво ответил он. – Это Место, в котором собирается Сила. Обладай мы древними знаниями, мы могли бы воспользоваться этим, – он указал на свой пылающий меч, по которому пробегали струйки света, – и победить любые Силы, которые на нас натравят. Но, – он ударил кулаком по колену, – мы знаем так мало!
Если звезда оживила его меч, что она сделает с колдовским самоцветом? Повинуясь порыву, девушка сняла с себя цепочку и вытянула руку с камнем над звездой. И вспыхнул ярчайший свет. В ее пальцы, руку, плечо, во все ее тело ударил такой мощный импульс Силы, что Келси швырнуло на землю, а самоцвет вылетел за пределы звезды. Приток энергии остановился, но камень продолжал пылать. Уж не это ли Место искала Витле, то самое, где можно призвать древнюю Силу и напитать колдовское оружие?
Йонан схватил ее за запястье и оттянул назад руку с камнем.
– Не взывай к этой Силе! – резко, словно приказывая, произнес он. – Ты не знаешь, сумеешь ли совладать с нею, или же тебе не хватит знаний, чтобы ею воспользоваться.
Он, конечно, был прав, но Келси возмутило его вмешательство. Она же ничего не говорила, когда он использовал меч!
– Ключ. – Он словно бы прочитал ее мысли. – Меч – это ключ. А теперь…
Йонан не отпустил ее руку – напротив, сжал еще крепче, напряг мышцы, и, прежде чем она осознала, что он намерен делать и успела воспротивиться, он одним движением вздернул ее на ноги и подтолкнул вперед так, что она очутилась на звезде. Тело Келси завибрировало от притока энергии. Она бы отскочила, но ее удерживал не только Йонан, но и часть разбуженной ими Силы, и вот она-то и заставила девушку застыть. Йонан вытянул руку с мечом и громко крикнул, перекрывая собачий вой:
– Нинутра!
Отзвуки его крика стихли, и наступила тишина. Собаки больше не выли. Келси задрожала в ожидании. Что он теперь призвал?
Йонан добавил к первому имени второе.
– Нинутра! Илэриэн!
С оконечностей лучей потянулась вверх дымка – словно от ламп или свечей исходил дым, что был не Тьмою, но Светом. Струйки эти склонились внутрь, и дым накрыл центр рощи, окружающей звезду. Хватка Йонана не ослабла; напротив, он так сжал пальцы, что они не просто грозили оставить синяки на ее руке, но даже его ногти впились в нее. Глаза в тени шлема были закрыты, а лицо так напряжено, словно он осмелился на некое деяние, о котором прежде и помыслить не смел.
– Нинутра!
Меч вспыхнул еще яростнее, пламя охватило руку Йонана, но он не разжал пальцев. Вокруг взвихрился туман, и Келси почувствовала себя слабой и больной. Она закрыла глаза. Потом налетела волна холода и такой ужас, что она не смогла даже закричать, протестуя. Они потерялись в Месте, вообще не предназначенном для им подобных. Но все же подхватившая их Сила несла их все дальше и дальше. Келси вцепилась в эту Силу, сейчас она больше всего на свете боялась остаться здесь.
А потом… темнота. Непроницаемая, жуткая темнота. И все же Сила держала их.
Оно исчезло. Они потерялись в этом, в этом…
– Келси! Келси!
Она была слепа, она была слаба, она была потеряна…
– Келси!
Но ее охватила такая усталость и слабость, что потребовалось большое усилие для того, чтобы просто поднять веки и увидеть, что мрак поредел. Над ней склонилось освещенное лунным светом лицо Йонана. Он все еще держал ее за руку, но теперь она лежала на камне, а железная рука Йонана прижимала ее к его груди.
– Келси, мы выбрались!
Некоторое время его слова казались ей бессмыслицей. Казалось, некая ее часть захвачена небытием, в котором они побывали, и до сих пор остается там. Но потом она увидела за Йонаном вместо стены деревьев совершенно явственную каменную стену, и сквозь дыры в ней светила луна.
Келси глубоко вздохнула – раз, другой. На груди что-то тепло пульсировало, и ей не нужно было прикасаться, чтобы понять – это самоцвет.
– Где… мы? – еле слышно прошептала девушка.
Йонан приподнял ее повыше, давая ей возможность оглядеться. Рядом с ним лежал меч, уже не излучающий силу, но все еще сияющий, словно маленький маяк. Келси получше разглядела стены, а над ними – ночное небо с луной и звездами. Это явно не было той рощей, где их осадили враги.
– Где мы? – повторил ее вопрос Йонан. – Я не знаю. Могу лишь сказать, что теперь мы далеко от тех, кто шел за нами по пятам. Думаю, когда-то это была могучая крепость. – Он тоже огляделся, словно пытаясь представить, какой грозной была эта цитадель прежде.
– Но как мы здесь очутились? – поспешно спросила Келси. Не скоро она сумеет забыть проход через Иное место, где ей подобным грозили такие опасности, каких она и представить себе не могла.
– У нас был ключ. Мы им воспользовались. – Его рука снова потянулась к рукояти меча. – Год назад Урук отыскал подобный путь, когда очутился во власти серых – ну, это они так думали. У древних были свои способы путешествовать, но нам они не годятся – разве что альтернативой будет верная смерть.

10

В их новом убежище не было ни зловония фасских пещер, ни смутного аромата, наполнявшего рощу, из которой их выхватило таким странным образом. Здесь было темно – единственным освещением был проникающий в проломы стен лунный свет – и очень холодно. Беглецам пришлось жаться друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Они не спали, а лишь дремали, просыпались и снова погружались в дрему, и так тянулось до тех пор, пока не начало светать и они смогли получше рассмотреть место, в котором очутились.
Казалось, эти стены сложили великаны: огромные блоки были подогнаны друг к другу без всякого раствора – одного их веса хватило, чтобы они, уложенные на отведенные места, спаялись воедино. Грозные стены устремлялись в высоту. Верхняя их часть была выложена менее искусно из щебня, бо́льшая часть которого каскадом обрушилась в то большое помещение, где они обосновались. В свете дня Келси увидела, что они провели ночь в центре другой звезды, во много раз превосходившей размерами ту, которую откопал Йонан, но устроенную так же. На каменном полу между лучами звезды были вырезаны символы. Один из них Келси вспомнила: Витле рисовала в воздухе нечто подобное.
Йонан уже был на ногах. Сначала он отправился к ближайшей стене и стал подпрыгивать, пока ему не удалось зацепиться за шершавый камень. Потом он собрался с силами, подтянулся и взобрался наверх; древние камни посыпались со стены, подняв облако пыли.
– Где мы?
Келси принялась осматривать помещение, в котором они оказались. Звезда располагалась близко к стене, но занимала отнюдь не все пространство. Девушка не увидела входа – стены окружали их со всех сторон.
Медленно поворачивая голову и балансируя, Йонан прошел по ненадежному верху стен; так он мог видеть бо́льшую часть того, что лежит за их пределами.
– В крепости… кажется. – Он явно сомневался в своих словах. – Но очень старой и давно заброшенной. Такие крепости иногда встречаются, правда обычно мы их избегаем. Но раз здесь вот это, – он кивком указал на звезду, на которой все еще стояла Келси, – думаю, тут можно не опасаться ловушек Тьмы. Взгляни на свой камень – он не светится предупреждая?
Йонан ухватился одной рукой за камень, чтобы удержаться на опасной стене, а второй потянулся за мечом. Камень Келси был теплым, но не пылал, о чем она и сообщила.
Йонан кивнул:
– Здешняя Сила очень древняя. И почти исчерпалась.
Он вдруг резко повернул голову и напрягся.
– Что там такое? – Келси подошла к стене, туда, где стоял Йонан.
Он жестом велел ей замолчать. Келси ясно было, что он прислушивался и всматривался, силясь отыскать источник звука.
Теперь и Келси прислушалась. Откуда-то издалека донесся лай, но в нем не было яростной угрозы, что звучала в вое тех псов. А потом с неба раздалась трель, и в ней не было ничего общего с хриплыми криками темных летучих тварей, сопровождавших порождения Тьмы.
Из губ Йонана вырвался свист, похожий на эту трель. Келси увидела вспышку радужных крыльев и легкое тело. В воздухе над ее спутником завис фланнан, трепеща крылышками. Келси часто видела этих человекоподобных существ в Долине; о них говорили, что фланнаны капризны и забывчивы. Они могут переносить сообщения, но слишком легко отвлекаются от дела, если что-то привлечет их внимание.
Фланнан опустился на стену рядом с Йонаном и сложил крылышки наполовину, словно готов был в любой момент взмыть в воздух. Его, кажется, раздражало уже то, что на его сигнал ответили. Он свистнул снова. На лице его было написано нетерпение.
Келси чувствовала враждебность летуна так явственно, будто он прокричал, что не желает иметь с ними ничего общего. Йонан свистнул успокаивающе, а потом быстро произнес несколько напевных слов – Келси их не знала.
Фланнан яростно замотал головой, прыжком поднялся в воздух и почти мгновенно исчез с глаз Келси. Йонан свистнул еще дважды, но летун не вернулся.
– Он не из Долины. – В голосе Йонана проскользнуло разочарование. – Из тех, кто не связан с клятвой. А значит… – Он замолчал.
– Что значит? – спросила Келси, не дождавшись продолжения.
– Что мы проникли далеко на восток, – возможно, так далеко, куда еще не заходил никто из жителей Долины.
– Ты еще видишь свою гору?
Йонан осторожно повернулся, вглядываясь в даль.
– Возможно, вон там она. Но… до нее теперь многие и многие лиги. – Он посмотрел вниз, в угол помещения.
Келси ожидала, что сейчас снова ощутит воздействие скрытого принуждения, всегда пробуждавшегося в ответ на мысль о возвращении в любое безопасное место, какое могла предложить эта страна. Да, принуждение и в самом деле чувствовалось даже сейчас. Не задумываясь, она повернулась к Йонану спиной и посмотрела в противоположную сторону. То, что влекло ее, по-прежнему находилось в неведомом краю.
Однако заговорила она о более практических вопросах.
– Нам нужны еда и вода. – Голод и жажда уже давали о себе знать.
– Поднимайся сюда! – Йонан лег на живот и протянул ей руки. Девушка подпрыгнула, и он поймал ее за одно запястье; вторая рука промахнулась и несколько мгновений скребла по камню стены, прежде чем Йонан сумел ухватить и ее. Он был сильнее, чем выглядел, этот воин Долины – каким-то образом он почти без помощи с ее стороны втащил Келси к себе на осыпающуюся вершину стены.
Оттуда во все стороны видны были стены комнат и коридоров, давно уже лишенных крыш. А еще оказалось, что это сооружение стоит на кургане или небольшом холме и его окружает лоскутное одеяло полей; их тоже разделяли полуразрушенные стены. Слева, недалеко от них, виднелось отверстие, наводившее на мысль о том, что сюда вела дорога и что этот каменный лабиринт служил входом. Но нигде не видно было ни следа воды.
– Сюда.
Йонан указал на север и осторожно поднялся на ноги. Но от его движения, каким бы осторожным оно ни было, в комнату со звездой стекла струйка мелких камешков.
– Здесь нет дверей, – почти сразу заметила Келси. Все комнаты были глухими, и, похоже, единственный их путь на волю пролегал по вершинам осыпающихся стен.
– Верно. Поэтому нам придется идти поверху, и очень осторожно. Иди за мной, и по возможности – след в след.
Прежде чем они добрались до предполагаемых Ворот, солнце успело взойти и начало согревать камни. Мало того, что Келси была голодна и хотела пить – она дрожала от напряжения, настолько тяжелым было это путешествие. Дважды им приходилось идти в обход; они теряли на этом много времени, но верхушки стен были там слишком ненадежны.
Келси с надеждой заглядывала в каждую комнату, мимо которой они проходили, но так и не увидела нигде другого выхода, кроме избранного ими опасного пути. К ее изумлению, нигде не было ни дверных проемов, ни каких-либо других переходов между помещениями.
– Возможно, у них были другие способы попадать внутрь, – заметил Йонан, когда она упомянула об этом. – Например, если они были крылатыми.
– Фланнаны?! – вырвалось у Келси. Ей не верилось, чтобы эти летучие крохи могли возвести столь массивные стены.
– Возможно, существуют – или прежде существовали – и другие крылатые существа помимо фланнанов, – рассудительно отозвался Йонан. – Известно же, что адепты играли с Силами самой жизни и создавали разнообразных существ для своей пользы или развлечения. Таковы кроганы, водяной народ и даже фасы. Истинной крови оставалось уже мало, когда последние Древние решили отказаться от таких противоестественных деяний, ушли в Эсткарп и заставили себя позабыть о своей земле, чтобы не поддаться искушению снова злоупотребить Силой. Но кто бы ни возвел эту крепость, они давно уже ушли. Так, давай залезай на эту стену, а потом вон туда, и мы наконец доберемся до наружного двора.
Волей-неволей девушка последовала за ним, хотя путь был небезопасен, и она дважды поскальзывалась и чуть не падала, прежде чем они добрались до указанного Йонаном места и смогли взглянуть на землю внизу.
Йонан выбрал участок стены, который вроде бы был поменьше изъеден временем, и лег на него, а потом приказал Келси:
– Давай мне руки и переваливайся через край. Ты упадешь, но я думаю, тут не так высоко, чтобы мы не справились. Выбора все равно нет.
Она действительно упала и ударилась о землю, затем перевалилась через край еще одного небольшого выступа и затормозила, больно врезавшись в одну из полуразрушенных оград полей. Что-то с шумом пронеслось перед самым ее лицом, девушка испуганно отшатнулась и вскрикнула. Но это были всего лишь две птицы. Они вынырнули из пука травы, не поднимаясь высоко, отлетели подальше и снова исчезли в высокой луговой траве.
К ней присоединился Йонан. Повозившись с перевязью, он извлек откуда-то кусок прочной веревки с грузиками на концах.
– Окружай! – скомандовал он еле слышным шепотом и указал на то место, где скрылись птицы. – Зайди с юга, если получится, и спугни их.
Несмотря на ушибы, Келси повиновалась и двинулась вперед, стараясь как можно тише пробираться сквозь траву высотой ей по пояс, время от времени поддерживая тяжелые колосья какого-то дикого злака.
А потом снова резко зашумело, и из травы взметнулись крылатые тела. Что-то пронеслось по воздуху, и одна из птиц рухнула; ее крыло и нога были спутаны веревкой с грузиками. Мгновение спустя Йонан пронесся мимо девушки с ножом в руке и умело прикончил неистово трепыхавшуюся птицу.
Таким же образом они добавили к своему улову еще двух низко летевших птиц. Потом Йонан, ухватив добычу за лапы, свернул с открытого места на одно из древних полей, где в углу образовалась небольшая полупещерка. Он тут же взялся за работу – принялся ощипывать и потрошить птиц, бросив Келси:
– Принеси сухих веток.
Он махнул рукой в сторону растущих вразброс деревьев. Келси решила, что когда-то это был сад, но сейчас лишь два дерева с редкой листвой подавали признаки жизни. Остальные повалила какая-то давняя буря; девушка прошлась среди них, набрала охапку хвороста и отнесла ее туда, где вершил свое кровавое дело Йонан.
Она наблюдала, как воин сложил самые тонкие веточки, достал из поясной сумки кремень и высек о нож искру, подпалив траву в маленьком очажке.
– Это поможет рассеять дым, – пояснил он ей, продолжая трудиться.
Келси поняла, что он сознательно делится с ней знаниями, приобретенными за время жизни в этих краях, где опасностей – что травинок в поле. Йонан нанизал куски птиц на ошкуренные ветки и пристроил прямо над огнем, а часть разместил подальше, так, чтобы до них доходил дым, отчасти уловленный камнями очага.
Он оказался прав: дым поднимался отдельными струйками, и ветер разносил их в разные стороны. Набрав дров про запас, Келси повнимательнее изучила растущие на поле колосья. Она потерла их в ладонях, сдула шелуху и получила в награду пригоршню несомненного зерна. Девушка попробовала и обнаружила, что зерна легко жуются и сладковаты на вкус. Тогда она принялась рвать колосья, не забывая внимательно поглядывать по сторонам. Из-под ног у нее то и дело выпархивали птицы, которым она помешала искать еду, и неуклюже улетали – возможно, недалеко, лишь на соседнее поле. До нее донесся притягательный запах жареного мяса, но сильнее всего ей сейчас хотелось глотнуть воды, чтобы смыть сухость съеденных зерен.
Келси вернулась к их импровизированному очагу и обнаружила, что Йонан делит внимание между жарящимся мясом и каким-то непонятным предметом, который он пытался распилить ножом. Предмет был желтым и походил на тыкву-горлянку из ее мира, только вот она никогда не видела таких больших горлянок. Срезав верхушку, Йонан принялся вычищать ножом внутренности, время от времени выбрасывая смахивающую на древесину мякоть с черными семенами.
Рядом с его коленом лежали еще два странных овоща – если, конечно, это и вправду были овощи. Келси сняла с головы шарф, который повязала, покидая Долину, и принялась перетирать в нем собранное зерно. Йонан присмотрелся, что она делает, и кивнул.
– Если растереть зерно в муку, – заметил он, – и добавить немного жира, – он указал на птиц, – получится что-то вроде дорожных лепешек.
– А что насчет воды?
Йонан хлопнул по тыкве, над которой трудился.
– В том проеме, у которого мы спустились, есть родник. Ты разве не заметила речной тростник?
Келси пришлось признаться, что и вправду не заметила, потому что думала об одном – как бы не свалиться со стены. Однако Йонан не стал дожидаться ее ответа: он отложил горлянки, проверил, как там мясо, и повернул вертела с насаженными кусками с ловкостью человека, набившего руку на такой готовке.
Те куски, которые Йонан счел уже готовыми, он сложил на большие листья, сорванные с того же растения, что и горлянки. Потом он взял первую тыкву, встал и оценивающе взглянул на Келси.
– Можешь меня подсадить? Наша вода за той стеной.
Келси не возражала. Пересохший рот и горло помогли ей покрепче упереться в стену, пока Йонан взбирался ей на плечи.
Солнце уже почти коснулось черной неровной линии горизонта. Келси стояла, прижавшись к шероховатому камню, и думала, где же им найти безопасное укрытие на ночь. В памяти ее слишком живы были воспоминания о воющих псах и черном всаднике. Пускай они благодаря знаниям иного народа попали в эти развалины, но это еще не значило, что за ними не гонятся. Келси была уверена, что существо, которого Йонан называл прежним его человеческим именем, Рейн, не из тех, кто легко смиряется с поражением.
Девушка принялась теребить цепочку. Сверху раздался шум, и она отскочила – со стены посыпались обломки, возвещая о возвращении Йонана. Он спустил ей тыкву с водой на той же веревке, которой ловил птиц. Тыква была так полна, что девушке потребовалось все ее самообладание, чтобы не припасть к ней губами и не напиться до отвала. Но Йонан быстро спустился к ней и сказал:
– Пей маленькими глоточками. – Келси протянула тыкву ему, но он лишь отмахнулся. – Сперва надо пить понемногу.
Она послушно набрала полный рот, несколько долгих восхитительных мгновений подержала воду во рту, а потом наконец проглотила. Еще Йонан принес с собой связку тростника, а когда они вернулись к костру и ожидающей их еде, он подобрал два плоских камня, удобно ложащихся в руку. Он принялся давить тростник этими камнями и быстро превратил стебли в волокна, а потом свил из них грубую веревку.
Наступила ночь. Они позволили костерку угаснуть почти до пепла, а чуть светящиеся угольки укрывались за камнями очага. Но даже при этом слабеньком свете Йонан продолжал трудиться. Получив довольно длинный кусок грубой и, на взгляд Келси, ненадежной веревки, он взял две палки и принялся методично сплетать между ними подобие сетки.
Келси сидела, скрестив ноги, по другую сторону их крохотного костерка. Наконец любопытство победило.
– Что ты делаешь?
– Нам нужна сумка для него, – он еле заметным движением указал на кое-как закопченное мясо. – И еще обувь.
– Обувь?
От удивления рука Келси потянулась к ее полусапожкам. Ну да, они были потерты и, возможно, поцарапаны настолько, что этого уже не исправить, но все еще целы. Поменять их на ту грубую поделку, которую мастерил Йонан, было бы крайне глупо, и Келси чуть так и не ляпнула, но прикусила язык.
– Серые, – продолжал мужчина, – и высматривают добычу, и вынюхивают, а вот ночные гончие – только вынюхивают. Мы обеспечим им такой запах, который надолго собьет их с нашего следа.
Он отложил грубую поделку в сторону и поставил ногу в пятно тусклого света, потом достал из поясной сумки припасенный ильбейн и принялся энергично натирать им веревку по всей длине. Покончив с этим, он отложил комок листьев и стал обматывать ногу веревкой, пока не убедился на ощупь, что полностью скрыл подбитую металлом подошву сапога.
– И это поможет? – Келси хотелось уверенности, хоть она и начала уже понимать, что задумал Йонан.
– Будем надеяться. У ильбейна много свойств. Нам теперь придется испытать одно из них.
В результате когда они устроились на ночевку, договорившись спать и караулить поочередно, сапоги их были обмотаны тростниковыми веревками, натертыми измельченными листьями ильбейна. Келси взяла на себя первую стражу. Костер полностью угас, а вокруг витал чистый запах ильбейна. Свет луны позволял рассмотреть развалины и окрестные поля.
Девушка слушала – странным образом, в котором объединялись и слух, и разум. Это было все равно что пробовать воздух: она посылала мысленные волны, чтобы уловить любое беспокойство, какое только могло таиться в тенях. На самом деле она напряженно ожидала, не раздастся ли вой бегущих по следу псов, за которыми следует Черный охотник и ему подобные.
Ночь была полна жизни. Келси слышала шуршание в высокой траве, а однажды пронзительный крик заставил ее вскочить, прежде чем она поняла, что это голос какой-то ночной хищной птицы. Но ни воя, ни бегущих по коже мурашек, которые ассоциировались у девушки с мерзкими собаками, не было. Она не могла даже прикинуть, насколько далеко они перенеслись от той рощи, где их окружили. Если Йонан и знал это – а Келси подозревала, что это не так, – он ничего об этом не сказал. Но уже одно то, что он установил ночные дежурства, определенно доказывало, что он не считает эти места безопасными.
Келси клонило в сон. Борясь с дремотой, она встала и пошла к стене крепости без крыши по камням, чтобы шорох травы не выдал ее. Там она остановилась, пытаясь представить, что же за разумные существа возвели это могучее строение, но не сделали ни входной двери, ни проходов между внутренними стенами, чтобы попадать из комнаты в комнату. Крепость безмолвствовала. Она была такой же частью сокрытой и позабытой истории, как тот круг упавших камней в Бен-Блэре.
Бен-Блэр… Келси вдруг снова стало страшно, и она содрогнулась, осознав, что Бен-Блэр теперь далек от ее жизни, как сон. Она спрашивала Саймона Трегарта о возвращении. Он отвечал уклончиво, но Келси была настойчива, и он все же сказал, что случаи возвращения через те же Ворота неизвестны. Можно найти здесь другие Ворота и отправиться дальше, в иные странные места и времена, но вернуться обратно к себе…
Обратно к себе. Она припомнила, что Саймон колебался, говоря это, и в конце концов сказал, что бо́льшая часть тех, кто прошел через Ворота, сделали это, спасаясь бегством. Их «к себе» находилось в этом мире, который многие сознательно искали.
Многие, но не она! И она хотела…
Глядя на смутно различимую в лунном свете черную громаду крепости, она принялась размышлять о здешних Воротах. Где она очутится, если пройдет сквозь них? Лучше ей там станет или хуже? Девушка взяла колдовской камень в руку и ощутила его успокаивающее тепло. Но тут ее мысли заполонил настойчивый импульс, и она отодвинула камень немного подальше, чтобы взглянуть в его сердцевину; там замерцал и принялся разгораться свет. Она шагнула назад, туда где оставила Йонана, чувствуя некую перемену – но не в окружающей местности.
Исходящий от камня свет сгустился вокруг него, и хотя Келси по-прежнему ощущала нагревающийся самоцвет в своей руке, она его больше не видела – лишь шар бурлящего света. И в него была впечатана тень, и тень эта становилась все темнее и отчетливее с каждым ударом ее сердца.
– Витле! – выдохнула она.
Стоило прозвучать этому имени, и изображение сделалось устойчивее. Келси теперь смотрела прямо в глаза колдунье, как будто они стояли лицом к лицу. Девушка снова ощутила, что не в силах контролировать принуждение, двигавшее ею с того момента, как она взяла камень.
Губы колдуньи в светящемся шаре зашевелились. Но вместо слов до Келси донеслась мысль, прямая, как луч, резкая и неодолимая:
– Где?
Келси ответила чистую правду:
– Я не знаю.
– Дура! Оглядись по сторонам! Дай мне твои глаза, раз не можешь ответить сама.
Давление этого приказа было таково, что Келси невольно начала поворачиваться: к развалинам, к полям перед ними, снова к развалинам.
Лицо в светящейся дымке сделалось раздраженным и мстительным. Келси напряглась.
– Этот мужчина все еще с тобой? – Слово «мужчина» в устах Витле прозвучало как ругательство.
Келси мысленно представила спящего Йонана, каким она его оставила несколько минут назад.
– Тогда уходи, пока он спит! Следуй указаниям камня – он ищет великую Силу.
Келси решительно покачала головой:
– В этих краях я никого не брошу спящим и беззащитным.
Она почерпнула силы на то, чтобы сказать или подумать это, у той упрямой части себя, которую всегда возмущала Витле.
Глаза колдуньи вспыхнули, пытаясь удержать взгляд Келси, подчинить ее себе. Но вместо этого Келси просто выпустила камень, и он снова повис, покачиваясь, у нее на груди. Созданный им светящийся шар развеялся. Она одолела Витле со всеми ее знаниями – пока что. Но Келси казалось, что, если бы они встретились во плоти, победа не далась бы ей так легко. Чем больше она использовала – была вынуждена использовать – камень, тем больше в ней возрастало ощущение внутренней Силы. Но Келси совершенно не желала становиться колдуньей – такой, как Витле. Хоть Келси вроде и была неким загадочным образом подчинена камню, она все же оставалась собою, в отличие от сестер-колдуний, для которых камень стал средоточием всей жизни.
Она быстро вернулась от развалин к их стоянке. Определить время она не могла, но тени протянулись дальше в Долину, и девушка была уверена, что должна разбудить Йонана. Он, по крайней мере, свободен от влияния Витле, и… Келси на мгновение заколебалась. Не должна ли она рассказать ему об этой встрече посредством камня? У него тогда, возможно, появятся веские причины не доверять ей, а Келси была уверена, что Йонан – ее единственный шанс выжить. Они добрались так далеко в основном благодаря его знаниям и подготовке.

11

Стоило Келси коснуться плеча Йонана, как он проснулся и повернулся к ней. И девушка поняла, что не станет рассказывать ему о Витле, потому что не собирается выполнять приказ колдуньи. Она пристроилась на охапке травы, которую они натаскали вместо подстилки, и надеялась уснуть. Но вот видеть сны она не желала и не знала, кто погрузил ее в один из самых реалистичных кошмаров, порождений сонных страхов – колдунья из Эсткарпа или собственное воображение?
Келси снова очутилась в комнате со звездой, куда они так бесцеремонно вломились. Но теперь стены были целы, а звезда на полу пылала, словно была нарисована живым огнем. А в центре звезды припало к полу совершенно чуждое существо. Худое серокожее тело походило на скелет, лишенный плоти, но обтянутый кожей. Кожистые крылья были наполовину обернуты вокруг тела – так человек мог бы закутаться в плащ.
Однако сильнее всего внимание девушки привлекли голова и лицо неведомого существа. Лицо было узким, нос напоминал клюв, а подбородок был сильно скошен. И на этом узком лице господствовали глаза, огромные, фасеточные, как у насекомого, всевидящие – и всезнающие.
Это не был слуга какого-то адепта, попавшего в этот край благодаря Силе. Нет, оно само было адептом! И оно знало о Келси – потому что быстро развернулось, и взгляд непроницаемых глаз устремился на нее. В руках, больше походивших на когти хищной птицы, чем на ладони с пальцами, существо держало тонкий жезл с острием из кванского железа, и острие это горело синим, как навершие меча Йонана. Существо взмахнуло жезлом и направило его на Келси.
Маленький рот под носом-клювом то открывался, то закрывался, словно существо произносило речь, что-то спрашивало или читало слова ритуала. Но Келси ничего не слышала, ни ушами, ни сознанием. Затем по птицеподобному лицу промелькнула тень чувств. Жезл-копье взметнулся и описал некую фигуру, оставляя за собой след голубого дыма. И дым этот образовал в воздухе очертания лица.
Лица – и в то же время не лица. В нем была недвижность, наводящая на мысль о маске, но оно куда ближе было к человеческому, чем вызвавшее его существо. Маска скользнула вниз и наделась на своего создателя. Существо встало и распахнуло крылья. Тусклая сероватая кожа сменилась ореолом туманного света вокруг человеческого тела. Женского тела.
Хотя руки, сжимающие жезл, и изменились, само это оружие или предмет, хранящий Силу, остались прежними. Существо снова начертило что-то в воздухе, и возникшие завитки света распрямились, превратились в линию и двинулись к Келси.
Удивление и вспыхнувшая настороженность девушки переросли в страх. Витле она побаивалась, и довольно сильно, но от колдуньи ее хотя бы могли защитить другие. Но эта птица-женщина была куда могущественнее Витле – Келси поняла это инстинктивно. И невозможно было догадаться, на чьей она стороне – Тьмы или Света, – ибо странность тела еще не означала искажения разума или воззрений.
Кто же – или что – заявило теперь права на нее?
Келси ощутила тепло и приободрилась – ей казалось, что Злу всегда сопутствует холод. Возможно, это камень пробуждается в ответ на иное проявление потустороннего мира.
– Пришедшая издалека…
Слова эти резко проникли в разум Келси. Они казались частью какого-то вопроса. Девушка не ощущала свое физическое тело, поэтому не кивнула, а лишь приняла это определение как правду.
– Пробуждающая спящих…
– Я этого не хотела! – возник из глубин ее сознания ответ.
– Вспомни, – продолжал голос в ее разуме. – Выбор был, и ты совершила его.
На долю секунды Келси вновь очутилась на склоне Бен-Блэра и ударила по ружью, нацеленному на и так уже раненную дикую кошку. Уж не этот ли выбор привел ее сюда?
– Выбор был, – ответила крылатая на этот обрывок воспоминаний. – И были другие, и еще будут. Ты посмела вступить на один из древних путей – посмеешь и на другой, и на третий…
– Ты насылаешь на меня Зло? – Келси отправила эту мысль в сон, повинуясь неясному порыву.
– Для меня не существует ни Добра, ни Зла. Но ты пробудила Силу в месте, где она прежде обитала. И то, что ты высвободила, усилит противостояние. То, что давно спало, зашевелилось. Выбирай, как ты к этому отнесешься, женщина из Иного мира. Но будь осторожна. Будь очень осторожна.
Жезл опустился. Свет, придававший существу сходство с человеком, погас. Келси снова увидела серый скелет и устремленные на нее глаза насекомого. Бездна времени стеной вставала между ними. Если у Келси и появлялась мысль о том, чтобы обратиться к этому существу за помощью, она быстро исчезла и развеялась. Оно не принадлежало ни Свету, ни Тьме и не желало выбирать сторону в битве. Но кого еще они разбудили? Что пришло в Эскор из-за их с Йонаном вмешательства?
– Что ты собираешься делать? – осмелилась спросить она у чуждого существа, вновь припавшего к полу внутри пылающей звезды.
И ей померещилось ощущение холодного веселья.
– О, выбор за мной. И я не стану выбирать.
Помещение внутри развалин, крылатое существо – весь этот яркий сон исчез в мгновение ока. Его сменила темнота и леденящий холод. И в этой темноте что-то шевельнулось, подалось к девушке, чтобы рассмотреть ее. Что-то пробудилось ото сна, длившегося целую вечность. Казалось, здесь существовал некий баланс. И существо, перед которым она теперь стояла, не видя его, было противоположностью крылатого создания. Оно общаться не пыталось, а просто удерживало ее в своем разуме, воспринимая ее как связующее звено с миром.
Опасность! Не позволяй ему читать себя! Сопротивляйся! Единственным оружием девушки был самоцвет. Но она никак не могла решиться воспользоваться им здесь. Она пребывала в некоем месте, полностью враждебном роду людскому, и за ней лениво, вяло наблюдало нечто, чего она не видела, – лишь ощущала отвратительное прикосновение его любопытства.
Думай о самоцвете… нет! Келси была уверена, что это последнее, что ей следует делать здесь и сейчас. Думай о… о Бен-Блэре, высящемся над другим миром – миром, где жилось так легко и которому она некогда принадлежала. Келси упорно цеплялась в сознании за образ горы, пыталась вспомнить ее запахи, саму ее суть.
Удалось ли ей обмануть это существо во мраке? Келси не знала, но ее быстро выдернуло оттуда, и она проснулась. И обнаружила, что Йонан стоит на коленях рядом с ней и держит ее за плечо, как будто он физически вытащил ее из того места, полного скверны и опасности.
– Твой сон… – В его голосе проскользнули нотки упрека.
– Ты его разрушил!
Келси ощутила тепло – скорее, не тепло ночи, настоящей ночи, а этого товарищества. С тех пор как Йонан присоединился к ней, девушка не раз осознавала, что именно его умения могут привести ее к той цели, что навязал ей самоцвет. Но, разбудив ее, он оказал услугу ей самой.
– Мы что-то разбудили, явившись сюда, – поспешно сказала Келси.
Ей очень хотелось поделиться произошедшим с другим человеком, избавиться от пережитого страха и от ощущения связи с чем-то, непонятным ей самой.
В лунном свете девушка увидела, как Йонан нахмурился и ткнул пальцем в ее самоцвет, но прикасаться к нему не стал.
– Подобный символ действительно может призвать…
Тепло, которое Келси ощутила в первое мгновение, растаяло. В конце концов, это его меч оказался ключом, открывшим эту дверь!
– А ты обеспечил ключ, – парировала девушка.
Йонан покраснел так, что это стало заметно даже при свете луны. Сперва Келси подумала, что он промолчит, но он все же сказал:
– Используя Силу, мы всякий раз можем нарушить равновесие. И результат может коснуться не только нас. – Его рука легла на кванское железо в рукояти меча. – Ты видела сон или ответила на чей-то призыв?
И Келси рассказала ему о крылатом существе и о том, что двигалось в темноте. Слушая ее, Йонан сжал губы и крепче стиснул рукоять меча.
– Уходим. Это, – он указал на развалины, – средоточие, через которое они дотягиваются до тебя. Если мы уйдем…
Йонан развернулся и принялся собирать их скудное имущество. Он сложил подкопченное мясо в сплетенный им мешок, велев тем временем девушке надеть на ноги неуклюжие чехлы для обуви – закрепить их было непросто.
Когда они покончили с приготовлениями к пути, уже начало светать. Йонан указал на далекую гору на севере, на которую показывал раньше.
– Если принять ее за ориентир…
– Ориентир чего? И куда он нас приведет? – возразила Келси, все еще сражаясь с тростником, превратившимся в неопрятные чехлы на обувь. – Обратно в Долину?
Лицо Йонана закаменело.
– Долина защищена, но полностью неуязвимых мест не существует. Мы можем привести то, что следило за тобой, в самое сердце места, которое следует защищать превыше всего. Ты сказала, что твой самоцвет ведет нас. Отлично. Последуем за ним.
– И навлечем опасность на себя! – не спросила – возмутилась Келси.
– Если и так – то что ж, пускай.
Келси рассердилась. Да кто он такой, этот воин, желающий использовать ее как приманку, чтобы защитить свой Дом! Она не обязана хранить верность Долине и должна заботиться прежде всего о своей безопасности! Она вынуждена странствовать по этому проклятому краю не потому, что таков был ее выбор, а лишь потому, похоже, что оказалась в неудачном месте в неудачный момент. А сама она желает лишь одного – вернуться в Лормт. Лормт? Келси была уверена, что никогда прежде не слыхала о таком месте. И все же она могла бы прикрыть на миг глаза и увидеть сумрачные залы, по которым медленно, словно ошеломленные окружающим, движутся фигуры-призраки.
Очередной сон или его обрывок? Где находится этот Лормт и почему ей так хочется снова очутиться там? Снова? Она никогда там не бывала!
Она – нет, а вот кое-кто другой бывал. Губы ее шевельнулись, складываясь в имя Ройлейн, но девушка так и не произнесла его вслух. Неужто вместе с самоцветом она унаследовала хрупкий отпечаток его подлинной владелицы? Келси отчаянно не хватало человека, которому она могла бы доверять достаточно, чтобы задавать откровенные вопросы. Возможно, таким человеком могла бы стать Дагона из Долины, но сейчас они находились слишком далеко от Долины с ее Владычицей.
– Куда ты идешь? – Ей пришлось прибавить шаг, чтобы угнаться за Йонаном. Он ответил так же отрывисто:
– Скорее, куда идешь ты, госпожа.
Келси коснулась камня. Он был теплым. Девушка сняла цепочку с шеи и подцепила ее средним пальцем. Самоцвет закачался на цепочке. В сознании Келси промелькнуло какое-то воспоминание, но такое мимолетное, что она не сумела уцепиться за него. Так, значит, когда-то она стояла… Нет, не она – та, другая.
Камень принялся раскачиваться – не по ее воле, сам собою, – не по кругу, как прежде, а вперед-назад, к ней – от нее. Он указывал на восток. Ступая твердо, словно ей был отдан приказ, которому она не могла не подчиниться, Келси развернулась и зашагала на восток, осознавая, что она воистину связана, что путем их на самом деле управляет этот камень.
Когда на небе развернулись полотнища зари, путники вышли на заброшенную дорогу среди древних полей. Через рухнувшие стены свешивались колючие ветки, усеянные гроздьями ягод, и Келси, следуя примеру Йонана, сгребла их, сколько сумела захватить, и сунула пригоршню ягод в рот. Ягоды оказались терпко-сладкими, освежающими, но для настоящего завтрака их было слишком мало.
Заброшенная дорога шла по открытой местности, но постепенно среди полей стали появляться деревья. Они встречались все чаще и чаще, и наконец путники снова очутились в лесу. Какой-то зверек с тускло-рыжей шубкой выскочил из укрытия и снова исчез, прежде чем Йонан успел достать свою метательную веревку, если бы пожелал поохотиться. А еще там были птицы. Они не летали, а сидели на ветках и смотрели на идущих мимо людей, щебетали и перекликались, и им отвечали другие, дальше по дороге, словно возвещали о прибытии путников какому-то своему пернатому повелителю этих владений.
Дорога все еще была видна, но теперь она превратилась в узкую тропу, окруженную кустарником и поросшую неподатливой травой. Однажды Йонан вскинул руку, не давая девушке прикоснуться к кусту с необычными зубчатыми листьями и тускло-зелеными цветами, источающими густой, приторный аромат.
– Фаркилл, – пояснил он. – Его запах навевает сон, а от прикосновения к нему на коже остаются язвы. Их трудно залечить даже с помощью ильбейна. И это, – он указал на мрачный серый скелет дерева, стоявший чуть в стороне от их пути, – тоже опасно. Быстро!
Его рука рухнула ей на плечи так внезапно и тяжело, что Келси сперва упала на землю, а потом уже услышала, как что-то свистнуло.
– Теперь ползком, – приказал ее спутник. – Если не хочешь заполучить вот это. – Он указал на серое древко, вонзившееся в куст на уровне ее плеч и все еще дрожавшее.
Штуковина эта походила на шип – но шип размером с ее предплечье, и девушка прикинула, что оно могло бы просто проткнуть ее насквозь, если бы попало. Шип каким-то образом метнуло мертвое на вид дерево.
Им действительно пришлось двигаться ползком, и Келси то и дело кривилась: от прелых листьев, устилавших их путь, тянуло неприятным кислым запахом. Еще дважды им попадались такие стреляющие деревья, и вот наконец они снова выбрались на открытое пространство, на прогалину наподобие той, где Йонан использовал свой меч-ключ. Йонан решил сделать привал в центре этой прогалины. Они поели мяса и попили из тыкв, но понемногу, потому что за весь день им ни разу не встретился источник воды.
Келси стало клонить ко сну; ей хотелось просто растянуться на земле и спать, пока не отдохнет. Но Йонан явно не собирался здесь задерживаться, а ее гордость и упрямое желание ни в чем ему не уступать не позволили Келси предложить отдохнуть подольше.
Хотя Келси время от времени сверялась с самоцветом и была уверена, что они движутся именно туда, куда тот их ведет, ей все сильнее и сильнее хотелось швырнуть его наземь – пускай себе валяется в высокой траве! – и вернуться… куда?
При свете дня Бен-Блэр казался ей очень далеким, а вся ее жизнь до того момента, как она шагнула в круг, который Саймон Трегарт назвал Воротами, куда больше походила на сон, чем только что посетивший ее ночной кошмар. Келси принялась думать о Йонане. Его определенно никто не принуждал отправляться в этот путь. Но именно его знания спасали их раз за разом. Он родился не в Долине – это она знала. Он даже внешне отличался от большинства живущих здесь людей. Волосы у него светлее, а с загоревшего, обветренного лица смотрят поразительно голубые глаза. Кто же он такой? Ее разум впервые достаточно отвлекся от их нынешнего сложного положения, чтобы задаться каким-то вопросом. Он явно пользовался уважением Дагоны, раз она отправила его вслед за ними, охранять их – или вести. Она видела еще одного Трегарта, Килана, но между Йонаном и этим семейством, объединившим разные народы, не было ничего общего. Обычно его можно было найти в обществе того здоровяка с боевым топором, Урука. А еще был тот странный разговор, заставивший ее предположить, что Йонан верит в реинкарнацию и в то, что некогда он был Толаром, человеком, который много веков назад вел в этих землях какую-то отчаянную игру.
– Далеко ли ты заходил в этих краях? – внезапно спросила она.
Йонан помолчал, поправляя лямку своего импровизированного вещмешка, и сказал, не глядя на нее:
– Я прежде не бывал здесь. И на картах Долины эти земли не отмечены.
– И все же ты пошел со мной…
– Я пошел с тобой, – парировал он, – потому что таков мой долг. Когда колдуньи из Эсткарпа установили связь с Долиной, они договорились с нами насчет проводников. Они не понимали, что влияние Света проявляется во многих местах и что есть Силы превыше Сил, о которых ничего не знают ни они сами, ни даже записи Лормта.
Лормт! То самое место из ее полусна! Теперь Келси желала прямых ответов.
– Что такое Лормт?
– Место, где хранятся древние знания. Именно в Лормте Кемок Трегарт узнал об Эскоре – или, по крайней мере, о том, что здесь, на востоке, есть страна, что была запретной для Древней расы, бежавшей от войны адептов.
Йонан остановился и посмотрел на нее сверху вниз:
– Что говорит твой камень? Куда нам?
Он отвернулся от Келси и оглядел окружающий лес. Девушке не хотелось снова вступать в эти темные, опасные заросли, но оставаться здесь, на открытом месте, тоже не было смысла. Поэтому она поспешно качнула цепочку с самоцветом. Тот снова указал направление – на этот раз четко на север. Так показалось Келси, хотя ей и недоставало опыта жизни в лесу или в сельской местности, чтобы утверждать это наверняка.
Тростник и ильбейн, обмотанные вокруг их обуви, истрепались и отвалились во время пути. Остались лишь обрывки. Но здесь этих растений не встречалось, и путники не могли обновить защиту. Они пересекли прогалину и снова вошли в лес. От тропы не осталось и следа, и девушка заметила, что Йонан пошел медленнее. Потом он остановился и вскинул голову, принюхиваясь к ветру, – так мог бы принюхиваться зверь, кравшийся по незнакомой земле, выискивая малейшие признаки опасности.
Здесь тоже росли стреляющие деревья и фаркилл, так что продвигаться им пришлось зигзагами. Однажды, когда они ползли, скрываясь от стрел-шипов, Келси под руку подвернулось нечто, что она приняла за круглый камень. Только вот камень этот повернулся под ее весом и злобно ей ухмыльнулся. Череп! Он был пошире человеческого, и надбровные дуги выступали сильнее, но все же он очень походил на человеческий. Келси невольно вскрикнула от отвращения, и этот возглас заставил Йонана обернуться. Но девушка уже заметила две сероватые выпуклости немного впереди – и еще, еще… Они наткнулись на дорогу, вымощенную черепами!
Келси спросила, что за существа умерли здесь, – и здесь – и здесь – и вон там впереди, чтобы образовалась такая жуткая тропа, но Йонан лишь покачал головой. И двинулся дальше, хотя Келси чуть ли не отказалась следовать за ним. Потом они добрались до первого монолита.
Камень того же сероватого оттенка, что и черепа, и стреляющие деревья, торчал из кустарника, словно гигантский скрюченный палец, указывающий в небо – если за пологом переплетенных ветвей деревьев еще действительно существовало открытое небо.
Монолит был выше Йонана и объемнее, но хоть он местами и порос мхом, нетрудно было понять, что это изваяние, намеренно сделанное чуть согнутым и подавшимся вперед: массивная конечность поднята, когтистая не то рука, не то лапа тянется, чтоб схватить легкую добычу.
Келси судорожно втянула воздух. С тех пор как она против собственной воли отправилась в путь, ей довелось повидать много странных форм жизни, но ничего столь же злобного. Существо ссутулилось настолько, что казалось горбатым. Из плеч поднималась огромная голова на едва заметной шее, лысый череп превращался наверху в конус. Однако худшим в этом искореженном существе были глаза – глубоко посаженные, словно ямы. Но это не был камень или даже вставленные самоцветы…
Заглянув в них, девушка ахнула. Эти провалы заполняло желтоватое пламя, как у той собаки, появившейся у Ворот. Может, монстр и был высечен из камня – но глаза были живыми! Неужели кто-то был заключен в этом камне – пленник, не имеющий надежды вырваться?
Келси вскинула колдовской самоцвет – не задумываясь, не глядя на него; взгляд ее был прикован к пламени в каменных провалах.
– Нет! – Йонан кинулся к ней, попытался выбить из ее рук самоцвет. – Нет! – Девушка забилась у него в руках, страх ее возрос стократно. Но Йонан так крепко прижал ее руку к туловищу, что она не могла вырваться и использовать то, что считала своим единственным оружием. – Это наблюдатель. Не дай ему повода заметить тебя, – добавил Йонан.
А потом он оттолкнул Келси так, что она сумела наконец разорвать зрительный контакт с существом и освободилась от того, что теперь воистину считала одной из коварнейших опасностей этих мест.
Продолжая держать Келси за руку, словно сомневаясь, достаточно ли серьезно она восприняла его предупреждение, Йонан потащил девушку за собой; их сапоги с остатками ильбейна скользили на тропе черепов.
– Оно смотрит! Оно живое!
– Не оно, а через него, – возразил Йонан. – Если бы ты использовала самоцвет, то могла бы изгнать наблюдателя, но подняла бы тревогу, кото…
Он осекся на полуслове. Рядом с отвратительной тропой обнаружилось еще одно существо. Оно походило на первое, но его не высекли из камня, а вырезали из дерева. Древесный великан следил за ними. Остатки коры, поросшие чешуйчатыми грибами, образовали кожу. У него были точно такие же глаза-ямы – точно такие же! – и Келси после одного-единственного мимолетного взгляда едва удержалась, чтобы не смотреть в эти глаза, вырезанные в дереве. Они тоже были живые.
Девушка высвободилась из хватки Йонана и со всех ног помчалась по тропе черепов, чтоб избежать новой встречи с теми, кто следил за ними. По пути она поглядывала по сторонам, чтобы убедиться, что над тропой не высится очередной наблюдатель.
Под деревьями не чувствовалось ни малейшего ветерка, а от перегноя, в который были утоплены черепа, поднимался тошнотворный гнилостный запах. Здесь было тепло, но это было не защитное тепло, подобное тому, что исходило от оживающего самоцвета, а липкий, удушающий жар, разъедающий дух, а следом и тело.
Однако дорога шла прямо, и девушка видела древние остатки деревьев, срубленных под корень при расчистке пути. Кое-где осмелились пробиться молодые деревца, они расталкивали скалившиеся черепа. Но статуй им больше не встретилось.
До того момента, как они проломились через последнюю преграду кустарника и вывалились на открытое место. Дорога черепов не закончилась на опушке; напротив, казалось, что здесь кости уложены плотнее.
– Дорога побежденных. – Йонан заговорил впервые с того момента, как предостерег ее в лесу. – Очень древнее поверье. Якобы если выложить дорогу, по которой ходишь, головами врагов, это сделает твою победу полной и окончательной.
Но Келси почти не слышала его. Она смотрела вперед, на установленное там массивное… существо.
Если те двое, кого они видели в лесу, показались ей огромными и тщательно сработанными, что же было говорить об этом?
Дорога из черепов вела прямиком к массивному, отвисшему брюху припавшей к земле твари, и артефакт этот был почти так же огромен, как обнаруженные ими ранее развалины. Раскинутые руки упирались в землю, словно колонны, и поддерживали огромное изваяние. Существо подалось вперед, словно изучая тех, кто к нему приближался.

12

В том месте, где отвисший живот касался земли, виднелось темное отверстие. Оно было такой правильной формы, что вполне могло оказаться дверью. Дверью куда? Келси осмелилась бросить быстрый взгляд на провалы глаз. Но в них не горел адский огонь. Это были всего лишь темные выемки.
Раздался резкий шум, и девушка вскрикнула. Конечно, изваяние, стоявшее перед ней, не было живым, оно не могло издавать подобных воплей. Нет, это кричали кружившие над его головой крылатые существа. Даже в вечерних сумерках видно было, что они ярко-алые, не считая клювов и лап, – те были черными, как и отверстие, которым завершалась дорога черепов.
Существа образовывали идеальный круг вокруг головы припавшего к земле изваяния, но теперь они бросились врассыпную – и вниз, к путникам. Йонан издал ответный клич, – вероятно, чтобы подбодрить себя и любого, кто этот клич услышит. Он швырнул вверх утяжеленную веревку, которую использовал для охоты. Но сейчас он это сделал не для пропитания. Веревка взметнулась так стремительно, что Келси едва различила ее движение, и обмоталась вокруг шеи одного из летунов; тварь рухнула на землю и забилась, пытаясь освободиться.
Йонан уже стоял с мечом наготове, он одним ударом отрубил метнувшуюся к нему голову. Но ему тут же пришлось разворачиваться и отбивать атаку другого летуна с его клювом-кинжалом. Этот тоже рухнул на землю без головы, но каким-то образом был жив еще некоторое время.
Келси закричала и бросила камнем в спикировавшего на нее летуна. Она особо не надеялась, что сумеет его сбить, – тварь была размером с половину ее самой и с огромным размахом крыльев.
Камень вспыхнул – и птица свернула в сторону. Келси проследила за ее полетом и, к своему ужасу, увидела кое-что еще. Из широкого носа, занимавшего почти треть лица демонического монстра, вырвались две струйки красноватого дыма – тонкие, лишенные питающего их пламени, но они не рассеялись в воздухе, как ожидала Келси, а образовали отчетливое облако или пятно. Сумерки уже сгустились, но этот дым – или дыхание – оставался различим.
Птицы снова набросились на Йонана; кажется, они решили, что этого врага им будет легче одолеть. Воин парировал удары клювов мечом, не сдавая позиций. Чуть запыхавшись, он крикнул Келси:
– Не давай им окружать нас! Разрывай круг!..
Девушка взмахнула самоцветом, не надеясь попасть в кого-то из летунов, но те обратились в бегство, спасаясь от искр, которые рассыпало ее единственное оружие. Келси встала спиной к спине с Йонаном.
– Возвращаемся в лес? – спросила она.
– Только не на ночь глядя, – отозвался он.
И Келси признала мудрость его слов. Возможно, сень деревьев укроет их от птиц, но там они очутятся в Месте Тьмы. Здесь, на открытом месте, они хотя бы видят нападающих.
Три птицы пали от меча Йонана, но остальные попытались образовать над ними круг в воздухе. И только непрерывные удары, которые наносил Йонан, не позволяли летунам окончательно замкнуть его.
Келси не понимала, почему они не взлетят повыше, туда, где он не сможет до них дотянуться. Но какому бы плану они ни следовали, тот явно предполагал, что птицы должны оставаться рядом с землей, как можно ближе к этим двоим, кого они хотели захватить.
Келси вдохнула поглубже и закашлялась; в горле у нее саднило, глаза жгло. Дыхание монстра оседало на них. Девушка принялась отчаянно размахивать цепочкой с камнем. Может, это и отпугивало птиц, но на красные клубы не повлияло никак. Келси закашлялась снова; воздух, который приходилось вдыхать, душил ее. В носу и горле все горело. Глаза начали слезиться, и она ничего не могла толком рассмотреть. Но она изо всех сил старалась удержаться на ногах и отогнать эту новую опасность – однако той было плевать на самоцвет. Неужели она стала слишком сильно полагаться на камень, потому что прежде он ее не подводил? У всего есть пределы, и, возможно, они оба их достигли.
Йонана тоже терзал кашель. От попятился и уперся спиной в спину Келси, и она чувствовала, как кашель сотрясает его тело. Птицы снова закричали, как при первом появлении, но теперь в резких криках слышалось торжество.
Девушка почувствовала, как Йонан упал, и развернулась ровно вовремя, чтоб успеть взмахом камня остановить удар злобного клюва, метящий в скорчившегося на земле человека. Лицо под шлемом было в крови, а сам шлем съехал набок. Атаковавшая его птица приземлилась и уже откинула голову для завершающего удара по едва шевелившемуся, но пытающемуся встать человеку.
– Круг… не давай… – выдохнул он.
Но было поздно. Келси кашляла так сильно, что ей казалось, будто ее легкие сейчас вывернутся наизнанку от удушья. Все, что она могла сейчас, – накрыть собою Йонана и поднять над ними обоими Колдовской камень. И одна из птиц ужасающей стаи, жаждавшая пронзить спутника Келси, отступила и свернула в сторону, не закончив начатого.
Из истерзанного носа девушки капало, и она видела, как по кольчуге Йонана расплываются пятнышки крови. Саднящее горло болело так, что важным сейчас казалось лишь одно: хоть куда-нибудь спрятаться от этого ядовитого облака.
Сквозь застилавшие глаза слезы девушка разглядела проем в окружающей их дымке пляшущих красных пылинок. Келси на коленях поползла в сторону этого обещания свободы – в одной руке она сжимала камень, второй вцепилась в пояс Йонана.
Она не понимала, что ее туда загоняют. Тогда – не понимала. Но все же успела осознать истину. Облако приподнялось, и девушка увидела перед собой черную дыру входного отверстия, и лишь оно несло с собой обещание дыхания, ставшего вопросом жизни и смерти. Одно последнее усилие… Одно усилие – и мгновенное осознание опасности. Она добралась до зловещей двери в гигантском брюхе чудовища и поползла туда, волоча за собой Йонана.
Келси попыталась развернуться, и красная дымка тут же сгустилась. Кашляя и ощущая во рту привкус собственной крови, девушка рухнула в непроглядную темноту – и потерялась в ней.
Когда она пришла в себя, ее встретила все та же темнота. Какое-то мгновение она ничего не могла вспомнить, а потом осознала, куда их загнали, и на нее обрушился ужас. Она находилась не в том Месте Тьмы, куда ее швырнуло однажды, испуганную и одинокую. Нет, сейчас она бодрствовала, и это Место Тьмы принадлежало миру сему. Девушка ощупала свое избитое, ноющее тело, пошарила по камню, шершавому и сырому. И отдернула руку, наткнувшись на полосу слизи.
Келси сглотнула. Горло до сих пор жгло от последнего потока красного дыма. Но эта темнота была такой непроглядной, что девушку пробрал озноб от другого страха – что она ослепла. Она с трудом приподняла руку – казалось, все ее силы иссякли окончательно, потерла закрытые глаза и снова открыла – и увидела все ту же вязкую темноту.
Вязкую – это казалось ее неотъемлемым свойством, – удушливую, удерживающую ее. Все же девушке как-то удалось упереться руками в пол, приподняться и прислушаться, надеясь теперь на слух. Не слышно было ни звука. Неужто слух оказался подавлен и покинул ее, как и зрение?
– Йонан!
Никто не ответил на ее крик. В какой бы ловушке ни оказалась Келси, она была здесь одна.
Потом она ощутила то, что лежало у нее на груди, – то, на что она слишком привыкла полагаться. Ее пальцы сомкнулись на самоцвете, холодном, как любая поднятая с земли галька. Жизнь и тепло, которое девушка ощущала в нем с первого мгновения, исчезли. Камень был мертв.
Мертв? Так, может, это смерть и она перешла из жизни в вечную Тьму?
Лишь теперь, когда она от страха едва не утратила самообладания, Келси ощутила даже не звук, а скорее вибрацию, которая становилась все сильнее и проникала в ее тело. Это была размеренная серия ударов, но в ней не было дополнительного ритма, как в барабанном бое фасов. Скорее, это походило на биение сердца – такого мощного, что стук эхом разносился за пределы тела, в котором оно было заключено.
Черный проход в животе монстра – неужели она вошла в изваяние, обладающее собственной жизнью? Разум Келси отторгал эту мысль. Такого не могло быть даже в этом краю странностей и галлюцинаций!
Келси села в темноте и ощупала себя с ног до головы. Последние остатки обмоток из ильбейна свалились с ног, но на поясе так и висел длинный нож в ножнах, непременная деталь наряда любого обитателя Долины. Девушка осторожно вытянула его из ножен, опасаясь уронить в этом непроглядном мраке и лишиться оружия, ставшего единственным, – ведь сила камня, похоже, ее покинула.
Келси не пыталась встать. Взяв нож на изготовку, она провела рукой перед собой. В глубине души она боялась, что действительно ослепла и что за ней могут наблюдать те, кто подстроил ее пленение. Но она не могла и дальше сидеть тут, съежившись, и ждать неведомого нападения.
Послышался негромкий скрежет. Это ее нож проехался по камню, и каким-то образом это нарушило ритм ударов, становившихся все сильнее. Внезапно ее рука наткнулась на какое-то препятствие, и Келси быстро обшарила каменную преграду, в высоту и ширину, насколько хватало рук.
Потом она встала, продолжая водить пальцами по стене. Если пол был холодным и испятнанным слизью, стена становилась чем выше, тем теплее; даже поднявшись на цыпочки и вытянув руки, Келси не смогла достать до ее верха.
Вибрация, доходившая до нее через пол, сделалась более явной, и девушке подумалось, что ее сердце отвечает этому ритму, подстраивается под него.
Она начала осторожно двигаться вправо, ощупывая пол носком ноги при каждом шаге, прежде чем перенести на нее вес, и не отрывая рук от стены, чтобы не терять ориентир. Постоянное давление темноты делало Келси вдвойне неуверенной в себе, и она раз за разом перепроверяла, что же там впереди.
Потом ее рука соскользнула с камня в какой-то проем. Дверь? Девушка медленно повернулась, стараясь двигаться как можно осторожнее. Пол казался достаточно надежным. Келси потыкала ножом вправо и одновременно услышала и почувствовала, как нож уткнулся в другое препятствие. Значит, все-таки дверь. Но вокруг по-прежнему не было никакого света, который мог бы ей помочь – значит, придется продвигаться вперед все с теми же предосторожностями. Возможно, лучше сперва полностью изучить помещение, в котором она находится, прежде чем идти в проем, – вдруг он приведет в ловушку еще хуже этой?
Келси осторожно пробралась через проем и снова нащупала стену. Теперь она начала считать, а в процессе обнаружила острый угол и свернула, чтобы обогнуть новую стену. Через три шага она наткнулась на очередной проем, и через него тянуло сквозняком. Но это не был тот чистый, прочищающий легкие ветерок, какой можно найти под открытым небом, – воздух был сырым и попахивал вонью разложения. Сюда определенно не стоило идти.
Вскоре Келси выяснила, что она очнулась в помещении с проемами в трех из четырех стен; третий был очень похож на первый. И ей надо было выбрать между этими двумя.
Девушка вернулась к первому проему и рискнула пробраться туда; насколько ей подсказывало осязание, там начинался коридор. Но она старалась поменьше двигаться на ощупь: здесь было куда больше той слизи, что попалась ей на полу, и пятна часто перетекали одно в другое. Келси изо всех сил пыталась нарисовать мысленную картину того места, где она очутилась, но без помощи зрения воображение отказывало, и Келси нехотя осознала, что не может сделать ничего, кроме того, что уже делает, – то есть бродить вслепую в этом темном лабиринте.
В воздухе снова повеяло запахом разложения, как в сквозняке, которым тянуло из второго прохода, и рука девушки провалилась – Келси не успела ее отдернуть – во что-то, прилипшее к стене, и из этой массы брызнула жидкость и обожгла ее. Келси поспешно вытерла руку об одежду, но зловоние теперь сопровождало ее.
Вибрация делалась сильнее, и… Келси моргнула – раз, другой. Нет, ошибки не было. Где-то впереди определенно находился источник света – мрак едва заметно поредел. Девушка прибавила шагу и вздохнула с облегчением, когда слепота непроглядной темноты сменилась полумраком. Теперь она видела стены и могла не бояться, что снова напорется на пятна чего-то тускло-черного, – казалось, оно росло на стенах, как мох на той статуе в лесу.
Йонан! В глубине ее сознания все это время хранилось воспоминание о воине Долины, каким она видела его в последний раз – задыхающимся и обессилевшим из-за тумана. По крайней мере, камеру, в которой она очнулась, Келси обследовала, и там его не было. Где же он?
К серому свету теперь примешивался красноватый отблеск, и Келси испугалась нового столкновения с погубившим их дымом; но все же она не могла повернуться спиной к свету и снова отправиться в непроглядную темноту. Краснота становилась все ярче. Руки девушки выглядели теперь так, словно вся кровь из ее жил вышла на поверхность. А еще стало теплее, намного теплее. И хотя зловоние усиливалось, в нем не ощущалось того удушающего газа, который выдохнул монстр.
Через десять шагов она добралась до очередного проема. Опустившись на колени, Келси заглянула в пространство, заполненное красным светом. Она осторожно выбралась то ли на балкон, то ли на мостки над просторным помещением – бо́льшая его часть располагалась внизу – и застыла, прижавшись грудью к камням и стараясь сделаться невидимой, ибо она была не одна.
Их было не менее полудюжины – Келси не могла сказать точнее, потому что они приходили и уходили, и лишь трое неизменно стояли на посту – на таком же балконе, как и у нее, но на противоположной стороне этого глубокого проема.
Но сильнее всего ее поразило увиденное внизу. Потому что, кроме человекоподобных фигур, там находилась не то ванна, не то чан размером с изрядный бассейн. Он был заполнен, но не до краев, чем-то вроде густой красной слизи, и та непрестанно пузырилась, словно кипела на какой-то гигантской плите. Лопаясь, пузырьки исторгали красноватую дымку, и та парила, словно облако, потом истаивала и превращалась в мелкую морось, и уже она падала обратно в резервуар.
Наблюдатели менялись, одни уходили, другие приходили. Келси вдохнула поглубже и изо всех сил постаралась сделаться как можно меньше и незаметнее. Тот Черный всадник, что натравил на нее собаку там, у камней… Здесь везде и повсюду были его подобия! Сарнские Всадники! Какими бы устрашающими они ни были, даже в записях Долины мало что говорилось о них и их деяниях – кроме того, что они всецело преданы Тьме и отчаянию. Они носили облегающие черные одеяния, а поверх них – короткие черные плащи с плотно сидящими капюшонами, закрывающими лицо, с щелями для глаз. Руки в перчатках то и дело совершали резкие, отрывистые движения, словно это был их способ разговаривать.
Рука Келси потянулась к Колдовскому камню. Но самоцвет оставался все таким же холодным и мертвым, как и был с того момента, как девушка очнулась. Сила, на которую она привыкла полагаться, покинула ее.
Дважды один из этих носящих маску Сарнских Всадников смотрел вверх, туда, где распласталась Келси. Это заставило девушку еще сильнее прижаться к полу, но она все еще не хотела уходить отсюда обратно в лабиринт темных коридоров. Внизу началось какое-то шевеление. Келси увидела, как из бокового прохода вышло еще четверо Всадников; они гнали перед собою пленников. Девушка никогда прежде не видела фасов при достаточном освещении, но ошибиться было невозможно – это были именно они. Фасы были связаны одной веревкой за шеи, и за эту веревку их выволокли на тусклый красный свет, на уступ над бассейном. Фасы сжимались и приседали, и их приходилось тащить. Даже сквозь непрестанное шипение лопающихся пузырей Келси уверена была, что слышит тонкие, жалобные, полные ужаса крики.
Но ведь фасы принадлежали Тьме – почему же Всадники взяли в плен существ, служащих той же стороне? Или создания Зла действуют заодно лишь по приказу?
То, что произошло дальше, потрясло девушку до глубины души. Фаса, стоявшего первым, вынули из петли, и двое Всадников толкнули косматую фигурку вперед длинным шестом. Секунду-другую фас отчаянно пытался сохранить равновесие на краю уступа, а потом рухнул. На этот раз скрежещущий крик был слышен отчетливо. Фас исчез в пламени. Остальные жертвы пытались разорвать веревку у себя на шее, та дергалась, но Сарнские Всадники держали крепко. Их злосчастного соплеменника поглотил огонь, он даже ни разу не показался на поверхности.
Келси сглотнула – раз, другой. Горло снова начало саднить. Если Сарнские Всадники так обращаются с союзниками, какую смерть они уготовят врагу? Девушка начала осторожно, дюйм за дюймом отползать назад по мосткам; ей не хотелось, чтобы на нее охотились в темноте. Рядом с проемом, через который она вошла сюда, был еще один. Немного поколебавшись, Келси решила, что возвращение в ту камеру, куда ее поместили, ничего ей не даст, и начала пробираться в направлении второго отверстия, поглядывая на Всадников и проверяя, не заметили ли они ее. Впрочем, те, казалось, были всецело сосредоточены на том, чтобы прикончить пленников одного за другим.
Девушка добралась до второго проема и уползла в него. Вскоре обнаружилось, что этот коридор резко сворачивает вправо и, похоже, идет параллельно залу с бассейном. Здесь было темно. Келси отползла подальше от проема и только тогда встала на ноги. Когда ее глаза привыкли к темноте, оказалось, что стены усеяны какими-то наростами, и от них исходит тусклое желтоватое свечение. В этих стенах проемов не было. Вскоре Келси добралась до лестницы, ведущей вниз. Поколебавшись, девушка еще раз прикоснулась к самоцвету. Но тот оставался все таким же безжизненным. Ей предстояло выбирать самой и полагаться лишь на собственные силы. Где же Йонан? При мысли, что его, быть может, уже скормили бассейну и обитающей в ней огненной сущности, Келси замутило. Теперь, отойдя подальше от того зала, она снова ощутила размеренную, пульсирующую вибрацию.
Как бы то ни было, нужно было или идти вниз, или возвращаться, но Келси знала, что там ей надеяться не на что. Поэтому она принялась осторожно, по шажочку, спускаться, придерживаясь за стену, потому что неизвестные наросты местами покрывали ступени едва ли не целиком.
Она снова принялась считать, пытаясь вспомнить, где именно расположен бассейн, и сообразить, ушла она уже ниже его, или нет. Она успела сосчитать до двадцати, когда в сознании возникла мысль, на миг заставившая ее позабыть о зале с Всадниками.
«Направо… все время направо…» Мысль настигла ее, когда она спускалась по лестнице; девушка споткнулась и на миг схватилась обеими руками за стену, боясь оступиться и покатиться вниз по этой бесконечной лестнице.
Йонан? Уж не от него ли пришел этот совет? Почему-то Келси не могла этого определить. Говоривший с ней мысленный голос словно прятался за каким-то искажающим шумом. Не заманивают ли ее в ловушку? Такая мысль напрашивалась сама собой. Но если совет реален, если это какой-то другой пленник ищет помощи, может ли она проигнорировать его? Всегда есть надежда, что другой знает об этом месте больше, чем она сама, и если она отвернется, то может лишить смысла саму ту цель, что отправила ее бродить во тьме.
– Направо!..
Слово затихло и исчезло. Келси сделала еще шаг, затем другой – медленно, осторожно, потому что здесь ступени были все в желтых наростах. Это оказалось нечто желеподобное, и от него исходил зловонный запах разложения. Потом она добралась до коридора уровнем ниже, и, конечно же, он тут же разделился на две части, идущие направо и налево.
Впервые с того момента, как она пришла в себя, Келси ощутила, что самоцвет немного потеплел, и тут же ухватилась за него. Да, в самой его сердцевине ощущалась искра света – слишком маленькая, чтобы помочь ей. Но сам тот факт, что камень ожил, подбодрил девушку. Она зажала самоцвет в руке и повернула направо, следуя указаниям умолкнувшего голоса. Келси попыталась было произвести мысленный поиск, но тут же остановилась. Среди ужасов этого места вполне мог найтись и способ засекать любое мысленное общение, а она не могла воспользоваться самоцветом, чтобы усилить свой зов.
Путь снова разделился, и снова девушка выбрала правое ответвление. К жутковатому свечению склизких наростов теперь добавился свет, идущий откуда-то спереди, но не зловеще красный, как в зале с бассейном, – скорее, казалось, что свет склизких наростов усилился стократно. Внезапно Келси наткнулась на отверстие в стене, но пробраться через него можно было лишь на четвереньках. Вместо коридора Келси очутилась в каком-то странном помещении. Ее мутило от здешних запахов.
Здесь тоже что-то росло – возможно, тоже грибы, но ростом с небольшие деревья. Между ними были рассыпаны группки не то растений, не то грибов поменьше, разных расцветок; их уродливые тела словно подражали цветам верхнего, чистого мира.
Еще здесь была вода – или какая-то другая жидкость. По огромному залу вился ручей. Его словно бы вспученные воды были красны, и над ними поднималась туманная дымка.
Келси заметила в этой дымке какое-то движение. Кто-то ходил взад-вперед в тумане, растекшемся немного за пределы ручья, на его берега.
Йонан! Девушка не посмела позвать его, не посмела даже мысленно произнести его имя. Но она зашагала вперед, стараясь не налетать на растения помельче, – будучи раздавленными они усиливали общее зловоние этого места.

13

Но за окутанным туманом ручьем ее ждал не воин в кольчуге. Но и одет этот человек был не в черное, как Сарнские Всадники, а в серое. Длинное одеяние было изорвано, спутанные волосы падали на плечи. Непоколебимая аккуратность и строгость наряда исчезли, но Келси сразу узнала эту женщину. Витле!
Когда Келси подошла к ручью, колдунья остановилась. Теперь она стояла, сжимая свой камень обеими руками с такой силой, что побелевшая кожа обтянула костяшки пальцев.
– Итак, это ты.
В голосе ее не было ни следа приветливости, как не было никакого выражения на угловатом лице.
– Как ты сюда попала? – спросила Келси.
Могла ли Витле использовать свой самоцвет? А если да, то как же она очутилась в этом жутком месте Темной Силы?
– Был след. Он оказался ложным, – коротко ответила колдунья. – А ты?
– Нас схватили. Там, снаружи. – Келси была уверена, что ее привела сюда та дверь в животе чудовища. – Твой камень помогает тебе сейчас?
Худые щеки Витле покраснели, но это не был отсвет кроваво-красного ручья. В течение двух вдохов Келси казалось, что колдунья не намерена отвечать. Но потом та все же сказала:
– Его Сила чрезвычайно умалилась, но не умерла. А что с тем камнем, который ты носишь не по праву, чужачка?
– Он все еще жив. – Келси была уверена в той искре тепла, что пробудилась, когда она покинула пещеру с бассейном. – Но я не могу его дозваться.
– И отлично, что не можешь! – огрызнулась Витле. – Ты что, хочешь, чтобы эти порождения Тьмы поняли, кого схватили? Иди сюда, ко мне. Быть может, наши камни объединившись дадут нам истинное зрение, невзирая на то, что нас окружает.
Келси не собиралась переходить вброд этот окутанный паром ручей. Она пошла вдоль берега – посмотреть, не найдется ли узкого места, где можно будет его перепрыгнуть. Вскоре девушка действительно нашла такое место, хотя растительность на другом берегу обещала неприятное приземление. Но предположение Витле стоило того, чтобы попытаться.
Келси отошла назад, разогналась, перелетела через ручей и приземлилась в заросли грибоподобных растений. Те лопнули под ее весом и забрызгали ее вязкой зловонной жидкостью. Келси едва удержалась от попыток смахнуть с себя эти пятна – боялась отравы. Ей трудно было поверить, что такая отвратительная, зловонная жидкость не будет ядовита. Ожидавшая ее Витле попятилась на пару шагов: с каждым движением Келси вонь усиливалась.
Колдунья указала на свободное пространство, по которому она расхаживала. Там был небольшой участок с рыхлым гравием, и Келси осторожно зачерпнула его, чтобы стереть с себя хотя бы основную массу этой пакости.
– Камень!
Витле не стала дожидаться, пока Келси отчистится как следует. Колдунья шагнула вперед, держа камень на сомкнутых ладонях, и Келси послушно последовала ее примеру, не снимая цепочку с шеи. Камни соприкоснулись, последовала вспышка, и в глубине каждого зажегся огонек.
– Так, значит, их можно напитать! – возликовала Витле. – Ну-ка, попробуем…
Колдунья села прямо на гравий, следя за тем, чтобы ее потрепанное одеяние не коснулось перепачканной одежды Келси. Она положила камень, продолжая придерживать его одной рукой, и жестом велела Келси сделать то же самое. Девушка заколебалась.
– А вдруг мы пробудим Тьму? – спросила Келси. – Ты же сама говорила, что такое может произойти…
– А ты намерена сидеть здесь и ждать их прихода? И какая нам с того польза? Они и так уже знают, что схватили колдунью из Эсткарпа. – Она горделиво выпрямилась. – И сами ожидают, что я попытаюсь помериться с ними Силой. А то, что она теперь удвоилась… что ж, возможно, этого хватит, чтобы пробить часть их преград.
Келси медленно положила свой камень рядом со вторым, так, чтобы они соприкасались. В результате образовалось нечто вроде маленького костра: из обоих самоцветов ударили ослепительные вспышки, а потом вспышки перешли в ровное сдвоенное сияние.
– Выход…
Витле подалась вперед и провела языком по нижней губе, словно только что хлебнула вдоволь какого-то питья, восстанавливающего силы.
Но Келси поспешила выставить собственное требование:
– Йонан!
Колдунья зарычала и протянула руку, словно намереваясь схватить свой самоцвет, но все же не стала окончательно разрывать контакт камней.
– Выход! – Ее лицо придвинулось так близко к лицу Келси, что на щеку девушки попала капля слюны. – Этот мужчина бесполезен! Мы должны идти своим путем!
– Йонан, – упрямо и решительно повторила Келси.
Она знала, кого предпочтет, если ей придется выбирать между спутниками. Похоже, сейчас Витле не чувствовала в себе достаточно сил для спора с ней, потому что, когда Келси сосредоточилась на двух светящихся камнях и вызвала в своем сознании образ Йонана – такого, каким видела его в последний раз, – колдунья не стала протестовать. Но добавляла ли она свою Силу, чтобы помочь нацелить поиск, – этого Келси сказать не могла.
Свет двух камней словно загустел. Они исчезли в этом свете, и образовалась поверхность, ровная и блестящая, словно зеркало, и в этом зеркале появилась тень, вскоре сменившаяся отчетливым изображением. Проблеск света выхватил из непроглядной темноты руку, сжимающую рукоять меча. Свет этот пробивался между пальцами, и Келси поняла – или предположила, – что принадлежавшая Йонану частица кванского железа все еще жива. Черный силуэт двигался сквозь мрак, и Келси решила, несмотря на плохую видимость, что воин Долины идет по такому же коридору, по какому рискнула пойти она, когда очнулась.
Она наклонилась и буквально-таки зашипела на колдунью:
– Зови! Зови вместе со мной, если хочешь, чтобы я еще хоть когда-нибудь помогла тебе!
«Йонан! – мысленно позвала девушка, и вдруг почувствовала поддержку. Ей все-таки удалось добиться своего от Витле. – Йонан!»
Она увидела, как темный силуэт остановился и пальцы соскользнули с рукояти на клинок. Кванское железо засветилось сильнее, и силуэт – это точно был Йонан – свернул вправо. Келси схватила колдунью за руку и изо всех сил сдавила ее.
– Зови! Йонан!
При каждом повторении этого имени – Келси была уверена, что этому помогала картина, которую она по-прежнему удерживала в сознании, – темный силуэт двигался все быстрее, словно что-то убирало опасности с его пути.
В темноте появился свет – тусклый, едва заметный; Келси подумала, что это светятся грибы на стенах. Но тут она увидела мужчину с мечом. Те, кто захватил их, оставили ему кольчугу и оружие. Возможно, враги боялись меча Йонана – не из-за его клинка (хотя Келси знала, что воин хорошо владел оружием), но из-за талисмана, вделанного в рукоять. Точно так же у нее не отняли ее камень.
«Йонан!»
И донесся еле слышный ответ:
«Иду!»
– Дура! – Если Витле и присоединилась к первому ее зову, теперь она явно прекратила это делать. – Зачем он нам нужен? Этого, – она коснулась своего камня, – достаточно, чтобы вывести нас отсюда!
– Я зову нашего спутника, – начала было Келси. Она чувствовала, что начинает закипать и может совершить очередное безрассудство наподобие того, что изначально привело ее в эти опасные края. – Он…
– Мужчина! – перебила ее колдунья. – Какой Силой он обладает, помимо силы вооруженной руки? Нам не нужно никакого оружия…
– Кроме этого, – напомнила ей Келси, указав на лежащие между ними два камня.
Витле скривилась:
– То, что нас окружает, заглушает их Силу. Мы истратили бо́льшую часть наших возможностей на призыв. Была бы ты одной из сестер… – Колдунья замолчала, но в глазах ее горела та же враждебность, какую Келси привыкла видеть с самого начала.
– Но я не из них! – парировала Келси. Она не знала, почему самоцвет ожил в ее руках, но отказывалась верить, что она в чем-то сродни этой худой озлобленной женщине. – Где мы? – спросила девушка.
Витле поджала губы, словно сомневалась в необходимости такого вопроса. Но все же ответила:
– Это место принадлежит Сарнским Всадникам. О них нам известно мало…
– И ничего хорошего, – закончила Келси, когда колдунья заколебалась. – Так кто они такие?
– Они служат кому-то из Великих Темных. Кто они такие и почему служат… – Витле пожала плечами. – И Свет, и Тьма сводят воедино разных партнеров. В Эсткарпе мы знали бы. Здесь, – она чуть повела рукой с камнем, – я не могу сказать. Эти, в Долине, слушаются лишь одного из истинных адептов. Но их может быть больше. Не все они были повержены врагами или ушли в Иные миры.
Кажется, Витле впервые захотелось поговорить. Келси это более чем устраивало. Чем больше она будет знать, тем лучше, пускай даже многое из сказанного Витле – лишь предположения.
– А эти адепты?.. – подтолкнула она свою собеседницу.
– Это те, кто будет править всеми. Некоторые ушли. Они не принадлежали ни Тьме, ни Свету, но следовали собственным путем. Другие боролись за власть, и здесь кипели войны – о, какие войны! Даже землю корежило от тех Сил, к которым они взывали. Ведь тот, чья воля достаточно сильна, может изменить даже саму ткань бытия.
Келси подумала об историях, которые она слышала в Долине.
– А разве твои сестры не достигли подобного могущества? Разве они не передвинули горы своим повелением, чтобы не пропустить через них врагов?
– Передвинули – и умерли, – хмуро ответила колдунья, – ибо вызванная ими Сила сожгла многих, принадлежавших к сестринству. Поэтому мы и должны отыскать способ восполнить Силу наших камней, сделать их могущественнее, чем когда бы то ни было прежде.
– И ты думаешь, что найдешь эту Силу здесь?
– Она влекла нас, ибо подобное притягивается к подобному, и камни, заряженные той же энергией, приведут нас к ее источнику. Нет, глупая, здесь его нет, иначе всего этого, – она снова повела рукой, – не существовало бы. Вот. – Колдунья сбросила с плеч вещмешок наподобие того, который Келси потеряла в подземельях фасов. – Ешь и пей…
Пересохшее горло Келси и пустой желудок тут же дали о себе знать, как будто два этих слова послужили сигналом. Девушка достала из вещмешка металлическую фляжку и позволила себе отпить несколько глотков безвкусной, затхлой воды. За ней последовали крошки половинки дорожной лепешки. Но зловоние окружающей растительности почти отбило ей аппетит. Из-за этого запаха даже то, что она съела и выпила, вызывало тошноту.
Витле снова подалась вперед и принялась пристально вглядываться в окружающий их ореол тусклого света, что исходил из точки соприкосновения двух камней. Она начала что-то еле слышно говорить нараспев и чертить указательным пальцем какие-то знаки в воздухе. Но на этот раз никаких голубых линий в ответ не возникло.
Келси придвинулась, чтобы посмотреть, не покажут ли камни какую-то картинку, но увидела лишь знаки, похожие на строки неведомой рукописи. И ее обеспокоило, что эти строки были призваны в самом сердце одной из вражеских цитаделей.
Витле все еще продолжала повторять странные напевные слова, а Келси резко повернула голову и оглянулась через плечо. Ей вдруг показалось, что за ней кто-то наблюдает. Ощущение это возникло внезапно, но было таким сильным, что девушка не удивилась, увидев, что кто-то идет к ним сквозь туман, поднимающийся над красным ручьем.
Келси схватила нож и приготовилась. Она зашипела, предупреждая Витле, но та даже не подняла глаз – колдунья была полностью сосредоточена на камнях. Но мгновение спустя Келси вскочила, подхватив с земли свой камень, и побежала через туман с криком:
– Йонан! Сюда!
Но ее призыв едва не заглушил пронзительный вопль Витле. Колдунья кинулась на Келси, хватаясь за цепочку, которую та сжимала в руке. Девушке пришлось обернуться и защищаться, и она не увидела, что Йонан перепрыгнул ручей в том же самом месте, что и она, отыскав полоску земли, свободную от зловонной растительности.
– Камень! Отдай его мне! – прокричала Витле. – Глупая девчонка, я почти узнала! Почти прикоснулась к тому, что правит здесь!
– И хорошо, что не прикоснулась! – откликнулся Йонан.
Лицо его было в засохшей крови, и, когда он заговорил, сухие чешуйки принялись осыпаться. Воин прижимал руку к груди, засунув ее под перевязь, и кривился от боли. Но второй рукой он держал свой меч за клинок, у рукояти, так, что кванское железо было полностью открыто.
– Это Нексус, – добавил он, подойдя поближе.
Келси это слово ничего не говорило, и она думала, что и Витле тоже ничего об этом не знает, но на худое лицо колдуньи набежала тень.
– Это легенда, – сказала она тем брюзгливым тоном, каким всегда разговаривала с Йонаном.
– В Эскоре многие легенды оказались правдой, – сказал он. – Как ты попала сюда? Ты разве не видела чудовище, Фугера?
– Меня принесли сюда спящей, я проснулась уже тут, – ответила колдунья. – Фугер! – У нее сделалось такое лицо, будто она укусила что-то терпкое и жгучее.
– Да, Фугер. Мы внутри него, колдунья. И я не думаю, что твои Силы способны вывести нас отсюда.
Витле указала на самоцвет в руке Келси.
– Их у нас два, и еще – то, что ты носишь. – Она показала на меч воина.
– Они против той Силы, что создала Фугера… – Уголки его губ приподнялись, но не в улыбке, а скорее в намеке на насмешку. – Камешки против вооруженного врага – притом с оружием, которого мы, возможно, раньше не знали. Госпожа, а как попала сюда ты?
Он повернулся к Келси так резко, что девушка запнулась, начав отвечать. Но она быстро рассказала о своих блужданиях по темным коридорам и о том, как в конечном итоге добралась сюда, следуя указаниям колдуньи.
– Так пришел сюда и я – на твой зов. А вы не думали, что тот, кто держит нас в плену, хотел, чтобы мы собрались вместе, чтобы посмотреть, что мы станем делать и какие Силы сможем призвать, чтобы вырваться отсюда?
Келси подумала, что это звучит логично, но Витле энергично замотала головой.
– Тот, кого ты назвал, воин, не пожелал бы, чтобы в его твердыне пустили в ход даже самое слабое оружие Света. Сила всегда пребывает в равновесии, и если оно нарушится хоть немного, хоть на палец, это повлияет на все в радиусе действия этой Силы. Как по-твоему, почему они оставили нам это? – Она взмахнула своим камнем перед лицом Йонана. – Да потому, что они не смогут справиться с тем, что пробудится от их прикосновения. Да, действительно, они могли собрать нас вместе для каких-то своих целей, но, возможно, они испытывают нас, хотят увидеть, осмелимся ли мы противостоять их мощи.
– Ты говоришь – «они», – сказал Йонан. – Но кто – «они»? Сарнские Всадники и фасы? Их мы знаем. А вот Фугер…
– Возможно, мертв! – огрызнулась Витле. – Что есть смерть, как не Ворота? А нам, знающим, ведомы многие Ворота. Разве адепта Илэриэна не призвали обратно через открытые им же Ворота, когда предательница Трегарт стала лезть не в свои дела? Потому я говорю «они», и знаешь ли ты, кем и чем они могут быть? Подумай о самом страшном своем кошмаре, воин. Так вот, он будет Светом по сравнению с тем, что исходит из Тьмы.
– Если они хотят испытать нас, зачем собирать нас вместе? – задумчиво пробормотал Йонан, словно спрашивал не Витле, а себя.
Но Келси подумала, что может ответить на этот вопрос. Она уселась на чистый гравий и принялась перекладывать самоцвет из руки в руку.
– Они хотят посмотреть, что мы сумеем сделать, когда попытаемся защищаться – втроем…
Витле скривилась:
– А я что сказала? И разве мы не проявили себя уже тем, что собрались вместе?
Йонан стоял, осматривая пещеру. Возможно, она даже превосходила размерами ту, с бассейном, но бо́льшую ее часть занимала растительность. От постоянной вони Келси тошнило, и она боялась, что лишится даже той малости, какую съела и выпила. Первым начал действовать Йонан. Не сказав ни слова Витле, он нарисовал вокруг их троицы острием своего колдовского меча пятиконечную звезду, вгоняя клинок поглубже в песок и гравий, чтобы линия не прерывалась. Витле уставилась на него, и впервые на памяти Келси на лице колдуньи отразилось удивление.
– Что ты собрался делать? – спросила она.
Он не ответил и даже не взглянул в ее сторону. Вместо этого он достал из поясной сумки массу, завернутую в увядший лист. Келси почувствовала аромат ильбейна – его нельзя было спутать ни с чем. Йонан поочередно повернулся к каждому лучу звезды и, помазав острие меча давленой травой, вонзил его в землю.
– Глупец! – Витле опомнилась и сделала движение, словно собираясь стереть ближайшую к ней линию. Но воин стремительно развернулся и полоснул мечом перед колдуньей, словно запирая ее. – Они придут! – хрипло выкрикнула Витле, сжав свой камень обеими руками. – Создать Место Силы в их собственных владениях – да ты обезумел!
– Я всего лишь хочу видеть своего противника, – парировал Йонан. – Сражаясь вслепую, мы не добьемся ничего. Возьми свой камень, – обратился он к Келси. – А ты… – Он чуть повернулся к Витле. – Ты знаешь знаки. Используй их и дай Келси последовать за тобой. Раз уж мы заперты в этой твердыне, лучше узнать, что нас ждет.
Несколько мгновений Келси думала, что Витле откажется. Но потом колдунья скованно, словно делая каждое движение через силу, опустилась на колени и, протянув худую руку, стала рисовать острием своего самоцвета на скользкой земле то линию, то круг, то более сложные символы. Когда она заполнила первый из лучей, Йонан махнул Келси; девушка уселась и попыталась скопировать эти знаки, хоть и сомневалась, что у нее получится, – такая рыхлая была здесь почва. Они вдвоем ползали внутри звезды, и Келси копировала действия Витле, как могла.
В глубине души Келси сильно опасалась, что колдунья откажется выполнять приказы Йонана, но та безропотно повиновалась. Возможно, она в глубине души думала, что так им удастся создать – хотя бы на время – островок безопасности.
Но, похоже, предназначение этих знаков было иным, ибо когда Витле закончила рисовать и встала, а Келси за нею следом, колдунья оскалилась на Йонана, продемонстрировав желтоватые зубы.
– Итак, воин, приманка готова. И чего же ты хотел добиться, нарушая равновесие?
– Увидеть то, что желаешь увидеть и ты, – ответил Йонан. – Я не хочу сражаться вслепую, когда есть шанс видеть.
– Ты увидишь! – рассмеялась Витле. – О да, увидишь!
Келси принялась медленно поворачиваться, всматриваясь в окружающую растительность. Эти заросли были нелепыми, но густыми, и если кто-то подбирался сейчас к ним, он остался бы незамеченным до самого края открытого пространства. А Келси была уверена, что они теперь превратились в приманку.
Но минуты шли, и постепенно ее сердце стало биться спокойнее. Она не видела никакого движения, растительность оставалась прежней, и из ручья никто не выходил. Первой подала голос Витле.
– Они знают, насколько мы беспомощны, – мрачно сказала она, – так зачем им с нами возиться?
– Равновесие, – твердо произнес Йонан. – Равновесие. В самом сердце их владений находится вот это.
Он указал мечом на нарисованную вокруг них звезду. Келси казалось, что она чувствует, как благоуханная свежесть ильбейна борется с вонью здешних зарослей.
Из мглы, окутавшей ручей, протянулась струйка тумана. Она походила на веревку с утяжелителями, с которой Йонан охотился на птиц, но нацелена была на них. Она взвилась, словно хлыст, но, едва достигнув звезды, отпрянула.
Витле снова издала хриплый звук, заменявший ей смех.
– Думаешь, это все, что они могут послать против нас? – поинтересовалась она.
Йонан не ответил. Он наклонился и подобрал один из камешков, усеивавших песок у его ног. Подул на него, затем плюнул и растер слюну по камешку. А потом трижды потер им об кванское железо на своем мече и выкрикнул имя, которое Келси уже слышала от него:
– Нинутра!
И швырнул камешком в тянущийся к ним язык тумана. Камешек пролетел через туман, тот на мгновение приподнялся, и Келси увидела, как камешек упал в красный ручей. Жидкость в ручье тут же взбурлила, брызги полетели на растения, и те прямо на глазах превратились в черную жидкую гниль. А туман поспешил вернуться к истоку.
– Детские игрушки! – бросила Витле. – И кто такая Нинутра? Одна из давно ушедших Древних?
– Если она и ушла, – отозвался Йонан, – то оставила после себя определенные Силы. Я служу леди, которая стала ее голосом здесь и сейчас. И…
– Смотрите! – перебила его Келси.
Из реки, из того места, куда упал камень, теперь поднималось нечто такое, от чего Келси замутило и ее пробрал озноб. Возможно, когда-то оно было живым – наверняка было, – но теперь представляло собою лишь наихудшее воплощение смерти и разложения. Полускелет, с полусваренной и обожженной плотью, – его выбросило на берег, как будто сама река послала одного из своих рабов потягаться с ними. Неужто это человек – или было когда-то человеком? Келси хотелось закрыть глаза, отказаться смотреть на это существо, но она не могла.
Существо медленно, неуклюже поднялось на ноги и повернуло бесформенную голову к ним. Келси вскрикнула. Это мерзкое разбухшее лицо было знакомо ей. Йонан!
Она услышала, как воин рядом с нею прошептал:
– Урук! Нет!!!
А Витле схватилась за свой камень и вскричала:
– Ма-кей-зи! Полегче!
Полуразложившееся лицо корчилось и изменялось. Теперь Кейси увидела измученную, истощенную Дагону, потом – Саймона Трегарта. А товарищи ее тем временем называли этот кошмар другими именами.
Существо побрело на своих ногах, от которых остались лишь кости, к звезде. Келси вцепилась в свой камень, отказываясь верить в происходящее. Это неправда! Даже когда существо снова превратилось в Йонана, она выкрикнула:
– Нет! Это неправда!
Йонан… это был уже не Йонан, не Дагона, не старший из Трегартов. Неуклюжую фигуру венчало ее собственное изувеченное лицо.

14

Покачиваясь на костлявых ногах, существо продолжало продвигаться вперед, и Келси отпрянула назад, но Витле схватила ее за руку, не дав выйти за пределы звезды.
– Иллюзия! – прохрипела колдунья, хоть Келси и видела, что ее поджатые губы подергиваются, словно Витле сама едва удерживается, чтобы не закричать. – Они играют с иллюзиями! – Витле вытянула руку, направив свой самоцвет на тварь из ручья.
Сила не ударила из камня сверкающим мечом, как бывало прежде, – лишь окутала сам камень голубоватой дымкой. И монстр не остановился – так и шел вперед. Йонан вскинул меч. Но существо добралось до края звезды и принялось переминаться с ноги на ногу, словно уткнулось в непроницаемый барьер.
У Витле вырвался вздох облегчения.
– Ага! Пока что древнее знание держится – пока что!
Неуклюжая фигура повернула сперва направо, потом налево, словно пыталась отыскать проход к добыче. Келси показалось, что оно с каждым мгновением становится все более материальным и реальным. У него по-прежнему было лицо Келси, но теперь девушка полагала, что оно показывает каждому из ее спутников его собственное лицо. Существо поколебалось, раскачиваясь взад-вперед, а потом ринулось вперед, словно его подтолкнула в спину чья-то гигантская рука. Оно напоролось на острие одного из лучей звезды, и что-то ослепительно вспыхнуло. Келси сперва ослепла, а потом все вокруг сделалось расплывчатым.
Там, где рухнул неведомый враг, теперь растекалась зловонная масса; она продолжала подергиваться, как будто Сила, вложившая в нее псевдожизнь, все еще гнала ее вперед. А потом тварь рассыпалась черным пеплом. Но это стало ключом к укреплению, воздвигнутому Йонаном, и Келси почувствовала, как холод кромешной Тьмы, через которую ей довелось пройти, ворвался в пролом. Она ничего не видела, но холод вцепился в нее, окружил, и она ощутила, как ее окутывает что-то липкое. Витле ударила по воздуху рукой с зажатым в ней камнем, а Йонан – рукоятью меча, схватив его за клинок. Но все было тщетно.
Келси не могла пошевелиться. Невидимая паутина полностью окутала ее – девушка не могла даже провести пальцем по поверхности своего самоцвета. Келси увидела, как рука Витле упала, словно получив сильный удар. И меч ничем не помог, как Йонан ни старался. Всех их скрутила неведомая Сила, прорвавшаяся через границы звезды. А потом рука Келси, в которой был зажат камень, начала дрожать и трястись, против ее воли и без всяких усилий с ее стороны. Но пальцы, сжимающие цепочку, не шелохнулись. Взмахи руки делались все сильнее, самоцвет раскачивался, но не падал, не отрывался от ее плоти. Внезапно девушке отчетливо представилось, как самоцвет летит в красный ручей, и поняла, что так и должно быть, если она хочет спастись. Но тут же в ее сознании возникла другая картина: молодая колдунья, умирающая на склоне, ее губы, произносящие запретное имя, которое она доверяет Келси. И еще ей представилась голова дикой кошки – как та, оскалившись, рычит на Макадамса, готовая отдать жизнь за своих котят и свободу.
Рука девушки вращалась без остановки, и от этих безумных взмахов заболели мышцы. Руку дергало и выворачивало. Но цепочка словно приросла к руке, и ничто не могло отнять ее у Келси – разве что враг, кем бы и чем бы он ни был, отскребет ее от костей. Дважды у Келси вырывался крик боли, хоть она и твердила себе, что может все выдержать и выдержит.
Она видела и Витле, и Йонана. Они застыли, словно статуи; казалось, их не атаковали. Неужели нападающий решил, что она здесь самая слабая и ее легче всего сломить? Несмотря на страх, владевший девушкой с того самого момента, как то существо вышло из тумана, в душе Келси вспыхнул гнев. И он становился тем сильнее, чем яростнее делалось нападение.
Келси намеренно представила себе молодую умершую колдунью. Она не могла позвать Витле, – возможно, та тоже сейчас отбивает нападение; но Витле – обученная колдунья, умеющая обращаться с камнем так, как Келси и не снилось. И девушка зарычала, как кошка – на Макадамса, и снова принялась бороться с неведомой Силой за власть над собственным телом.
Келси ощутила гнев и досаду – не свои, а пришедшие откуда-то извне. Но тут ее внезапно что-то ударило в спину, между лопаток, и швырнуло на колени, и ее окутала та резкая вонь, что свидетельствовала о присутствии Зла.
Раздался пронзительный крик, и новый удар обрушился на затылок. Келси упала ничком, придавленная какой-то тяжестью. Гравий оцарапал ей щеку, тело сотрясалось от ударов. Кто-то заломил ей руку за спину. Ее запястье снова затряслось. Но цепочка оставалась такой же ее частью, как и пальцы, сжимающие звенья. Девушка попыталась сбросить навалившуюся тяжесть. Ей удалось повернуть голову, и она увидела, кто придавил ее: косматая шерсть, похожая на корни, – фас.
Слуга Сарнских Всадников схватил ее за руку. Келси почувствовала боль – в ее тело вонзились зубы, – а потом прижавшееся к ней тело задергалось, фас свалился и распластался на земле рядом с нею, бешено молотя тонкими руками. Девушка успела увидеть, как сверкнули красные глаза на скверно вылепленном лице, сверкнули – и затуманились. Тело фаса обмякло, и больше он не дернулся.
Йонан – не он ли освободился и пустил в ход свой меч? Витле она видела: колдунья по-прежнему стояла и смотрела не на схватку, идущую у самых ее ног, а на туман, скрывающий ручей, словно ожидала оттуда нового нападения.
Келси попыталась подтянуть ноги, встать на колени. Холод по-прежнему окружал ее, но, похоже, нападение фасов прорвало его кольцо, и теперь обрывки сети осыпались.
Девушка подтянула руку поближе и увидела, как отметины от зубов на ее запястье медленно наполняются кровью; и цепочка, и висящий на ней камень были в крови. После нападения тело болело, но постепенно Келси все-таки удалось встать на колени, прижимая поврежденную руку к груди.
Йонан, как и Витле, смотрел наружу. Но Келси видно было его лицо, не застывшее, как у колдуньи, – глаза воина пытались поймать ее взгляд. Рот его был раскрыт: Йонан словно выкрикивал неслышимый ею боевой клич.
Повинуясь неясному порыву, Келси протянула руку, с которой капала кровь, и приложила ее, куда смогла дотянуться, – к закрытому кольчугой бедру спутника. По телу Йонана пробежала дрожь, он повернул голову и посмотрел на девушку. А еще через мгновение наклонился, подхватил ее, помог подняться и прижал к себе, попутно отпихнув ногой труп фаса, чтобы тот не мешал подойти к девушке. Витле все еще была скована, но Йонан явно освободился.
Он попытался взять Келси за укушенную руку, но пальцы его отдернулись, словно от удара. Какая бы Сила ни удерживала цепочку и камень при ней во время этого нападения, она все еще действовала. Тогда Йонан развернул свой меч и осторожно провел рукоятью вплотную к неукротимой цепочке.
Кванское железо легко прошло через преграду, подцепило цепочку и отвело ее от упорно кровоточащей раны.
Келси почувствовала, как другую руку стало покалывать, словно та отходила от паралича. Она коснулась пальцем цепочки. От этого прикосновения рука ее разжалась, и девушка смогла взять цепочку с камнем другой рукой. Наконец она села. Пульс в руке ощущался, словно окружающая их вибрация. Раненое запястье лежало на колене – туда его положил Йонан, но сперва присыпал рану пылью ильбейна, которую удалось вытрясти из сумки, и перевязал полоской ткани, оторванной от рубашки Келси. Витле моргнула, повернула голову и посмотрела на них так, словно только что очнулась ото сна. Йонан пинком выбросил труп фаса за пределы звезды, но, хоть он и нарисовал ее заново клинком, травы осталось слишком мало, чтоб разместить ее в остриях лучей.
– Ты не победил. – Витле нарушила молчание, сковывавшее их всех с момента атаки фасов. – Они просто схитрили, чтобы узнать, какими Силами мы обладаем.
«И выбрали для этого меня, – подумала Келси, но не стала говорить этого вслух, – как самое слабое место в нашей обороне». Должно быть, Йонан догадался об этих ее мыслях, потому что сказал:
– Они послали фасов. Они не стали бы использовать физическую силу, если бы считали, что могут взять нас лишь волей и колдовством. Они…
Келси вновь надела цепочку с самоцветом на шею, и камень лег на ее грудь чуть выше того места, куда она прижимала укушенное запястье.
– Кто – они? – У Витле она уже пыталась это выяснить, поэтому теперь обратилась к Йонану.
– Древние. Быть может, даже адепт, каким-то образом привязанный к этой земле. Только вот прислужники притащили ему то, чего он не сможет ни понять, ни подчинить. – Йонан снова принялся перерисовывать звезду. – В самом сердце его владений – мы!
Витле повернула голову. Лицо ее было бесстрастно, но глаза блестели. Заговорив, она обратилась к Келси, игнорируя воина:
– Что в тебе есть такого, чужачка, что так противостоит Тьме? Какой Силой ты управляешь?
Келси покачала головой:
– Я не знаю ни о какой Силе. Они вернутся?
Один бой она выдержала, но хватит ли ее на второй?
– Как он сказал. – Витле кивком указала на Йонана. Тот стоял, расставив ноги пошире, словно изготовившись к бою, и неотрывно смотрел в туман над ручьем. – Мы находимся на территории, господин которой – кем бы он ни был – может уничтожить нас – или подчинить. Воин! – Она чуть повысила голос. – Следи за своим мечом. Худшее, что они могут послать против нас, еще впереди. Камешек, попавший в сапог, вытряхивают. Вполне возможно, что он – или оно, или она – не может действовать здесь в полную Силу, чтобы не повредить защиту этого Места. А потому он вытряхнет нас…
И полоса тумана над речкой внезапно изменилась, словно слова колдуньи были заклинанием. Он расступился, разошелся по обе стороны речки, открыв кусочек берега – там, где Келси перепрыгивала поток, – да так и остался. Это явно было предложением уйти.
Уйти, чтобы их с легкостью настигли в каком-нибудь из коридоров, отходящих от этой пещеры? Запястье Келси пульсировало от боли, а вторая рука, накрывшая потускневший камень, могла лишь удерживать его – он не откликнулся на это предложение.
Йонан медленно подошел к тому месту, с которого началось нападение мерзкой твари из ручья. Он осторожно обогнул усохшую кучу на песке и встал на самом краю. А потом протянул рукоять меча к ближайшей купе грибоподобной растительности.
И та зашевелилась, стала отползать от кванского железа. Витле, словно не желая отставать, взмахнула своим камнем, и его тусклый свет, каким бы слабым он ни был, точно так же подействовал на другое округлое растение.
– Ты способна прозревать? – Йонан повернулся к колдунье. – Твой самоцвет может указать нам путь к выходу?
Витле пожала плечами:
– Не знаю. Но если мы останемся сидеть тут, то никогда и не узнаем, верно?
Келси прикусила губу. Покинуть их маленький островок безопасности, пусть даже ослабленный теперь, – нет, она не могла поддержать эту идею. Боль из запястья растеклась уже по всей руке и начала медленно прокладывать себе путь в другие части тела. Девушка вообще сомневалась, что сможет сейчас встать и куда-то идти. Однако колдунья, словно желая продемонстрировать свои чары и могущество, прошла мимо Йонана, раскачивая камень, а потом, подобрав испачканный подол своего одеяния, перепрыгнула через ручей. Йонан повернулся к Келси, протянул ей свободную руку и снова подтянул девушку к себе.
– Она права, – сказал он. – Оставаться здесь, сковав самих себя, и ждать, что еще они могут против нас послать, – глупо.
Келси позволила подвести себя к берегу, но ей хотелось зажмуриться, чтобы не видеть, какой новый ужас восстанет из ручья, чтобы накинуться на них, когда они будут переправляться. Однако они переправились – что бы ни обитало в ручье, оно не стало им мешать. Но выбраться отсюда окончательно – совсем другое дело, и в глубине души Келси не верила, что им это удастся. Они будут бродить лабиринтами этих коридоров, пока не ослабеют от голода и жажды и не сделаются легкой добычей, или пока их не настигнут другие слуги Тьмы. Келси слишком хорошо помнила псов Сарнских Всадников и самих зловещих Всадников.
Витле изрядно опередила их и прошла в один из проемов прежде, чем они сумели ее нагнать. Если раньше боль растекалась огнем по жилам Келси, то теперь запястье и рука онемели и бессильно повисли. Время от времени Келси шатало, но Йонан каждый раз успевал поддержать ее.
В туннеле было темно, лишь от наростов на стенах шел тусклый свет, но чем дальше шли беглецы, тем меньше было таких светящихся пятен. Келси прислушивалась на ходу; она была уверена, что вот-вот услышит звуки погони, но ничего такого не было. Возможно, их каким-то образом загоняли туда, где с ними будет легче справиться. Витле без устали шла вперед и, кажется, с легкостью определяла, в какой проход свернуть, но как у нее это получается, не объясняла.
Наконец впереди появился свет – не красные отблески, не тошнотворное свечение грибоподобной растительности, – скорее некий серый проблеск. Он завернул за угол и исчез. Йонан повел Келси следом. Неожиданно оказалось, что они вошли в проем; Келси вскрикнула и попятилась – она едва не рухнула в пропасть.
Трое беглецов столпились на тесной площадке – они едва там помещались. И располагалась эта площадка высоко в воздухе, над красным камнем. Келси ухватилась здоровой рукой за край проема, из которого они вышли. А вот Йонан шагнул вперед, чтобы осмотреться.
Мгновение спустя он вернулся. Витле же, казалось, снова полностью ушла в себя и не обращала ни на что внимания.
– Мы на голове чудовища, – сообщил воин. – Надо спуститься.
Келси прижала к себе онемевшую руку; девушка слишком хорошо помнила, как чудовищное то ли изваяние, то ли сооружение возвышалось над дорогой из черепов. Нечего было и думать о том, чтобы спуститься по внешней стороне этой громады. Неудивительно, что они добрались сюда беспрепятственно. Келси была уверена, что их враг точно знает, где они находятся, и способен с ними расправиться на этом незащищенном пятачке. Да любой фас, выскочивший из проема, к которому она сейчас отступила, мог бы столкнуть их вниз. Не говоря уже о Сарнских Всадниках с их огненными стрелами.
– Здесь нет пути вниз, – вяло проговорила девушка.
Йонан снова подошел к ней и теперь вздернул ее на ноги уже не так осторожно, как прежде.
– Путь есть! – Голос его прозвучал так повелительно, словно он крикнул это ей в ухо. – Смотри! – указал он вниз.
Под тем местом, где они стояли, находился выступ, а дальше – расширявшийся уступ. Поверхность камня была изъедена временем, и там хватало мест, где можно было зацепиться и куда поставить ногу. Келси признала, что если бы не тупая пульсирующая боль в запястье, вполне возможно, она действительно сумела бы спуститься. Но с одной рукой нечего было даже и пытаться. Но, похоже, Йонан учел и это.
Он повозился с пряжкой портупеи и расстегнул ее прежде, чем Келси успела возразить. А потом снова протянул к ней руку и потребовал:
– Твой пояс!
Девушка попыталась управиться одной рукой, но Йонан отвел ее руку и расстегнул пряжку сам. Потом он состегнул их вместе, перекинул через согнутую ногу и подергал, проверяя на прочность. А потом соорудил петлю на конце перевязи, накинул эту петлю на здоровое плечо Келси и подвел ее к краю площадки.
– Вниз!
Келси внутренне сжалась, но заставила себя переползти через край и повисла в пустоте; она намеренно не смотрела ни на что, кроме выщербленного камня перед глазами, пока ее сапоги не стукнули глухо о пузырь щеки на уродливом лице и она не заглянула невольно в один из глазных провалов. Келси вздрогнула и постаралась отодвинуться как можно дальше. То ли память ее подвела, то ли действительно там видны были отблески пламени, плясавшего в бассейне в том зале смерти, за которым она наблюдала.
Витле Йонан ничего не говорил, но, видимо, колдунья сама решила, что побег возможен, и принялась спускаться от одной опоры к другой. Однако воин добрался до этого уровня раньше и стал опускать Келси ниже, на одутловатое плечо истукана.
К тому моменту, как их спуск завершился, Келси была вся в поту и не имела ни малейшего желания вспоминать об этом пути. Она дважды ударилась локтем раненой руки, и ее чуть не стошнило от боли, так что трудно было даже подумать о том, чтобы что-то сделать, пока последний спуск, с согнутого колена чудовища, не завершился и Келси не ощутила землю под своими ослабевшими, трясущимися ногами. Потом рядом с нею очутился Йонан, и Келси увидела сквозь слезы боли спину колдуньи – Витле решительно шагала прочь, словно решила, что больше они ей не спутники.
Йонан поставил Келси на ноги и повел следом за колдуньей, придерживая за ремень, все еще свисавший у нее с плеча. Всякий раз, как ей удавалось подумать о чем-то, кроме боли в руке, Келси боялась, что позади вот-вот раздастся хриплый вой пса или окрик Сарнского Всадника, приказывающего остановиться. Но было тихо.
Келси повернулась к поддерживавшему ее воину.
– Они не отпустят нас, – уныло произнесла она.
– В самом деле? – парировал Йонан. – Они ищут то же, что и она. – он кивком указал на колдунью, успевшую уже уйти далеко вперед. – Почему бы не дать ей иллюзию свободы, чтобы она привела их к тому, что они хотят заполучить. Или ты думаешь, им неинтересно, почему мы бродим там, куда прежде не забирался никто из принадлежащих Свету?
– Так ты думаешь, они просто играли с нами?
Келси запнулась. Три мышки и кошка, которая лениво щурится, дает добыче отбежать немного, а потом протягивает лапу, чтобы положить конец игре.
– Думаю, что-то из этого было испытанием. Но еще я уверен, что мы ни за что не вышли бы отсюда живыми, если бы они того не желали.
Девушка попыталась отмахнуться от этого мрачного ответа, но слова Йонана звучали слишком логично. Они – мыши, которым позволили бежать. А кто-то – или что-то – будет отныне хорошенько присматривать за ними.
Однако, если Йонан и верил в то, что сказал, действовал он так, словно они на самом деле сбежали, – шел быстро и поддерживал Келси, чтобы она не отставала. Девушка намеренно не оглядывалась, потому что ей так и представлялось, как сидящее чудовище неспешно поднимается и идет за ними следом, чтобы прихлопнуть или растоптать их, когда пожелает.
Они дошли до зарослей; это были не мясистые грибы, как внутри чудовища, а кустарник с изрядными шипами, и рос он так плотно, что казалось, будто пройти здесь вовсе невозможно.
Но Витле еще на подходе взмахнула своим самоцветом, и тот вспыхнул гораздо ярче, чем там, внутри; посыпавшиеся искры упали на заросли, от них потянулись струйки дыма, и растения съежились.
Если колдунья тоже считала, что им позволили сбежать, чтобы проследить за их поиском, она никак этого не выказывала, равно как и не делала ничего, чтобы запутать следы. Но кусты быстро рассыпались пеплом, открыв ей путь, а следом прошли и два ее спутника. Келси размышляла, сколько она еще продержится на ногах. Боль поднялась к плечу и теперь перетекала в грудь, и девушке было трудно дышать. Сильнее всего ей сейчас хотелось лечь, закрыть глаза и провалиться в черное ничто.
Она даже не заметила, как переплетение колючек вокруг них сменилось пышными зелеными кустами; некоторые из них цвели, источая аромат. Лишь теперь Келси удалось избавиться от зловония подземелья. Она не замечала ничего, кроме стенаний собственного измученного тела, и очнулась лишь тогда, когда хватка Йонана, становившаяся по мере пути все сильнее, ослабла, и девушка опустилась на землю.
Откуда-то послышалось журчание воды – или треск огня? Девушка попыталась приподняться, чтобы убедиться, что она не очутилась снова в пещере. Но склонившаяся над ней Витле толкнула ее, заставляя лечь обратно, и от этого прикосновения Келси пронзила такая боль, что она наконец-то потеряла сознание.
Потом оказалось, что неподалеку горит костер. Келси осознала, что пояс теперь поддерживает не больную ее руку, а здоровую. А на больную руку и плечо что-то давило так, что девушка вскрикнула и сквозь слезы увидела, как Йонан повернулся от костра к ней. В руке у него был меч.
Клинок лег на ее запястье. Но за этим пришла не обжигающая боль, а холод, ледяной холод, как будто она лежала в сугробе, почти замерзшая. И холод этого прикосновения разошелся по руке и перетек в тело. Келси очнулась внутри оболочки из плоти и костей, но эта оболочка ее не слушалась; девушка не могла даже слова сказать, чтобы облегчить эту пытку холодом.
Это ощущение отступило, и она снова почувствовала жар огня, еще более сильный из-за холода, который его вызвал. Она слышала слова, но они ничего не значили.
– Яд растекается… Она умрет…
Кто это, Йонан? Хотя какая разница. Умрет? Возможно, она уже умерла или так близка к Последним Воротам, что сражаться нет сил.
– Госпожа, где твой камень?
– Он не для этих целей.
– Нет? Ты позволишь ей умереть, хотя знаешь, как она важна для твоего поиска?
– Я могу искать одна.
– Этого ли хотел от тебя ваш Совет?
– Ты, мужчина, что ты можешь знать о Силе!
– Достаточно, чтобы понять, что ты можешь использовать камень для разных целей, госпожа. И я тебе говорю – используй его! Немедленно!
И снова холод. Снова ноющее онемение. Она упала с вершины чудовища, наверное. А на дне царила темнота.

15

Келси шла – точнее, еле ковыляла, а кто-то поддерживал ее и помогал идти. С трудом сфокусировав взгляд, она увидела прямо перед собой промельк серого одеяния. Или что это было? Мех? Перед ней, вскинув хвост, словно знамя, шла кошка, выросшая до размеров пантеры. Кошка. Там была кошка. И еще Ворота. А потом череда каких-то диких событий, которые какая-то часть ее сознания отказывалась считать реальными. Девушка подняла руку. Это простое движение потребовало от нее огромных усилий. На запястье не было цепочки, впивавшейся в ее плоть, но были шрамы, которых точно не было прежде.
Откуда-то издалека донеслось:
– Госпожа…
Келси попыталась не слышать этот призыв. А еще – попыталась приказать своим ногам остановиться, дать ей отдохнуть.
– Госпожа!
Зов сделался более властным и настойчивым. Ценой огромного усилия Келси повернула голову и увидела лицо, полускрытое боевым шлемом. Подол серого одеяния взметнулся; тот, кто шел впереди, остановился и повернулся к ней.
– Девочка! – В этом голосе не было заботы – лишь требование. – Посмотри на камень!
Келси опустила голову и увидела у себя на груди пятнышко вращающегося света. Она подняла покрытую шрамами руку и попыталась взять камень. Горячо! Девушка тут же уронила руку. Она уже сталкивалась с губительным огнем и не желала повторения.
– За нами идут. – Раздавшиеся сверху слова не имели значения.
– Так ты можешь помочь? Разве камень не поддерживает ту, что его носит?
– Ту, что носит его по праву, а не получила его вопреки правилам, как она, – возможно.
Кто это ответил, кошка? Келси было безразлично. Хоть бы они оставили ее в покое!
– От-пус-ти-те, – с трудом проговорила она.
Она пошатнулась в руках того, кто вел ее, а кошка стояла и смотрела – и не желала иметь с ними дела.
– Ну же, госпожа, очнись! За нами идут, нельзя допустить, чтобы нас догнали.
Ее рука слепо зашарила, сомкнулась на камне у нее на груди. А потом…
Она очутилась в зале со множеством колонн, но лишь немногие из них еще поддерживали остатки крыши. Все колонны снизу доверху были покрыты копотью – следами древних пожаров. Но она пришла сюда не для того, чтобы рассматривать следы катастрофы, – она пришла, потому что должна была прийти. Здесь находилось то, что заставляло двигаться ее обессилевшее тело. И снова откуда-то донеслись бессмысленные слова:
– Куда она отправилась?
– Отпусти ее, глупец. Ее притягивает камень, и нам нужно идти за нею следом.
Она шла мимо колонн, и хотя она уже миновала первые ряды, впереди поднимались все новые и новые, и конца-краю им не было. Потом ее путь превратился в тропу между двумя рядами каменных деревьев, и она увидела за ними огромные троны. Над сиденьем каждого трона клубился дым, как будто тот, кто восседал на троне, не мог полностью проявиться в этом мире. Но даже если эти тени и желали ей зла, они не попытались остановить ее или сбить с пути. Она шла с пылающим самоцветом в руке, и ей ничего не оставалось, кроме как искать утраченное, – то, что надлежало обрести вновь.
На сколько миль тянулся этот путь вдоль колонн? Она шла час – или день, – но конца так и не было. Между колоннами притаились странные, уродливые твари, но никто не коснулся ее ни лапой, ни зубами, когда она проскальзывала мимо. Но вот она уже, кажется, не шла, она…
Очнулась! Пробуждение было резким, словно ее ударили, чтобы заставить проснуться. Она знала, кто она такая, и знала женщину в сером одеянии, идущую слева от нее, и того, кто шел справа, подлаживаясь под ее шаг и поддерживая ее. Была ночь, и луна, только начавшая убывать, заливала все вокруг ярким светом.
Они находились уже не в лесу, а на открытой местности, где их с легкостью заметил бы любой преследователь, и она уже повернулась, чтобы спросить того, кто вел ее, что они здесь делают…
И поняла. Она должна идти туда, куда ведет ее камень. Она больше не сжимала его в руке – он, вися на цепочке, тянулся вперед, и она даже чувствовала, как цепочка трется об ее шею, словно стремится избавиться от всех помех, чтобы следовать своим путем и как можно быстрее добраться к источнику притяжения.
Но не только ее камень сиял. Второй самоцвет, тот, который носила Витле, тоже ожил, но цепочку не натягивал, и Келси была уверена, что ее камень светится ярче.
– Где мы? – удалось ей спросить, и голос ее прозвучал куда тверже, чем она ожидала.
Витле ответила едва слышно:
– Тебе лучше знать, ты же выбрала этот путь. Где мы? Мы шли целый день, а когда отдыхали, тебя приходилось удерживать, словно беспокойную лошадь. Мы шли и бо́льшую часть ночи. А преследователи идут за нами, но пока что не натравили на нас свою свору – пока что. Ты не обручена с камнем, так почему же он у тебя такой живой? Я никогда не видела подобного. Что ты с ним сделала, чужестранка?
– Ничего. Это сам камень…
– Нам всегда говорили, – продолжала Витле, словно не слыша Келси, – что, когда колдунья умирает, Сила ее камня умирает следом. Однако же Макейзи мертва, а ты, не имеющая никаких прав на камень, управляешь им. Это за гранью должного.
Келси захотелось сорвать с себя цепочку и швырнуть камень в море высоких трав, по которому они шли.
– Это не мой выбор, – глухо произнесла она.
– Такого не должно…
– Сколько можно это твердить? – вмешался Йонан. – Ты повторяла это уже много раз. Не должно, но так есть. Значит, прими это.
Колдунья повернула голову и устремила на воина взгляд, исполненный жгучей ярости.
– Помолчи, мужчина. Таким, как ты, неведомы тайны.
В сознании Келси возникло воспоминание – но слабое, словно все это было не с нею. Холод рукояти с кванским железом, приложенный к ее запястью, губы, высасывающие отраву, – а потом холод самоцвета.
– Он спас мне жизнь, – сказала она, повинуясь этому воспоминанию. – А что толку было от твоих заклинаний, Витле? И я думаю, – она слегка нахмурилась, – что мы столкнулись с чем-то куда сильнее любого самоцвета.
Голову Келси клонило книзу, а ее камень подергивался, словно желал полностью избавиться от ее тела. Но Келси смутно осознавала, что если камень исчезнет где-то на найденном им пути, она его уже не найдет. Даже самоцвет Витле сделался ярче и немного приподнялся над ее одеянием.
Из моря трав высотой им по колено впереди поднимались какие-то тени: явные возвышенности, но не горная цепь, а лишь покатые склоны холмов. И они шли прямиком к этим покрытым тенью холмам.
Дважды к ним спускались и вновь взмывали в высоту птицы – черно-красное оперение было отчетливо видно даже при нынешнем тусклом освещении. И хотя птицы не нападали, Келси была уверена, что это создания Тьмы, возможно, соглядатаи Сарнских Всадников или кого-то подобного. Однако их троица даже не пыталась скрыться, а зашагала через равнину напрямик к холмам.
Витле раз за разом повторяла какие-то слова, судя по звучанию – одни и те же. Йонан молчал, но держался рядом с Келси, так, чтобы подхватить ее, как только потребуется.
Луна резко разграничила свет и мрак. Местами над травой возвышались кусты, и Келси посматривала на них с опаской; ей казалось, что их тени совсем не похожи на очертания кустов, что они как-то странно шевелятся, будто за ними прячется что-то невидимое, но откликающееся на силу лунного света.
Небо начало сереть в предчувствии рассвета, когда дорога под их ногами изменилась. Они шагали не по мостовой из наполовину заглубленных в землю черепов, но от травы остались лишь редкие пучки, пробивающиеся между белыми каменными плитами, – здесь явно когда-то проходила дорога. И когда они ступили на неровную поверхность, где многие плиты выпирали из земли, Келси осознала кое-что еще. Не увидела, не услышала – лишь ощутила. Принуждение усилилось. Ее затопило ощущение, что дело, которое нужно сделать, необходимо сделать быстро, и девушка перешла с шага на рысцу. Секунду спустя Витле и Йонан нагнали ее.
Дорога нырнула в проход среди первого ряда холмов, и, когда путники вошли туда, оказалось, что по обе стороны высятся грубо вытесанные каменные столбы, истертые временем так, что на их поверхности сохранились лишь обрывки каких-то узоров.
Когда Келси прошла между ними, чуть опережая своих спутников, в глубине ее души что-то шевельнулось. Это были не ее воспоминания, но она вскинула руки, салютуя востоку и западу. Ее захлестнуло возбуждение.
Дорога уходила дальше; здесь ее состояние было получше, и трава почти не посягала на нее. За столбами тянулась цепочка не то холмиков, не то небольших круглых камней; возможно, это были не остатки стены, а всего лишь знаки, отмечающие дорогу. Дважды путники сворачивали с дороги, один раз вправо и один влево. А потом путь им преградил холм покрупнее. К нему Келси и подошла; камень тянул ее туда, словно на веревке. Затем оказалось, что она прижимается к земле всем телом, раскинув руки, а самоцвет, зажатый между ее грудью и землей, пылает, словно одной ее Силы достаточно, чтобы затянуть ее в землю, на поиски того, к чему стремится Колдовской камень.
Девушка повернула голову и взглянула на Витле. Самоцвет колдуньи теперь тоже отодвинулся от ее тела и тянулся к холму.
– В нем – или за ним, – сказала колдунья.
Келси обнаружила, что прямо голыми руками выгребает дерн и почву, словно животное, роющее себе нору. Она заметила, как Витле тоже протянула руки к холму, собираясь последовать ее примеру. Но тут Йонан оттащил их обеих и принялся прорубать мечом дерн, плотно переплетенный корнями травы. Келси никогда еще не видела, чтобы кванское железо в рукояти его меча горело так ярко.
Потом он что-то поддел мечом, дернул, и наружу вывалился большой пласт земли, переплетенной корнями. Под ним в утреннем свете ясно был виден пронизанный прожилками камень, весь в земле. Йонан рубил и рубил, и в конце концов перед ними предстала каменная плита размером с дверной проем.
Келси невольно вскрикнула. Ее поволокло вперед, бросило на колени, и пылающий огнем самоцвет прижался к двери в том месте, где обычно располагается замок. Девушку притянуло к каменной плите. Она пыталась оттолкнуться или хотя бы защитить лицо от шершавой поверхности, но самоцвет начал поворачиваться вправо, медленно и неуклонно; закручивающаяся цепочка душила Келси, словно гаррота. Девушке удалось просунуть пальцы под цепочку, но она не сумела ни разорвать ее, ни оттащить самоцвет от камня.
Задыхаясь и хрипя, Келси позвала на помощь, и Йонан тут же очутился рядом и полоснул по цепочке кинжалом. Девушка уже начала хватать воздух ртом, когда Йонан справился и цепочка лопнула. Келси рухнула, тяжело дыша и растирая горло. Потом она увидела, что Витле опустилась на колени и заняла ее место. Только камень Келси вращался вправо, а камень колдуньи, который она прижала рядом, – влево.
Но Витле учла опыт Келси, и прежде чем прикладывать камень к двери, сняла его с себя, и теперь она держала цепочку, и та ее не душила. Один самоцвет проделал круг, как стрелка на циферблате, а второй повторил его движение в противоположном направлении. Они вспыхнули так ярко, что больно было смотреть, и Келси прикрыла глаза рукой.
Раздалось чавканье, потом скрежет. Йонан схватил девушку за плечи и быстро оттащил назад, даже не поднимая с колен; она врезалась в его ноги и рискнула все-таки бросить взгляд сквозь пальцы. В склоне зияло отверстие. Каменная плита приоткрылась, но не нараспашку, и хотя долина была ярко освещена, за плитой виднелась непроглядная темнота.
– Они ищут то, что находится здесь! – Витле, тоже не вставая с колен, подползла поближе. – Мы пришли к тому, что было утрачено, – и ныне найдено!
Она протянула руку, провела ею сквозь сияние двух камней, и тот, что принадлежал ей, отделился от плиты и упал в подставленную ладонь. Келси неохотно последовала ее примеру и снова взяла самоцвет, болтающийся на разорванной цепочке.
Если эта щель должна была служить дверью, время почти закрыло ее, и даже соединенными усилиями всех троих они смогли приоткрыть ее лишь чуть-чуть. В конце концов Витле сумела протиснуться между плитой и рамой, в которой та была установлена. Камень Келси снова поднялся и встал горизонтально, показывая на щель входа. И девушка не сомневалась, что он не позволит ей остаться в стороне. Ее телом, ее ногами двигала чужая воля, и хотя самой ей хотелось уцепиться за эту дверь и чтобы цепочка с ее опасным содержимым убиралась без нее, куда пожелает, – но у нее не было выбора. Пальцы, сжимающие звенья цепочки, просто не разгибались.
Она пробралась внутрь вслед за Витле и, услышав скрежет металла о камень, поняла, что Йонан идет следом. Девушка видела впереди блестящие точки и серое одеяние колдуньи, но понятия не имела, куда они идут. Становилось все холоднее – это был тот ледяной холод, какой Келси давно привыкла связывать с Тьмой и местами ее обитания.
Келси чувствовала запах земли и камня, и еще кое-что – она ощущала, что они здесь не одни, что кто-то за ними наблюдает, – и от этого существа не исходило ни злобы, ни приветствия, ни доброй воли, ни злой; оно словно бы медленно пробуждалось ото сна.
Внезапно Витле стала подниматься, а потом и Келси подошла к первой из грубо высеченных ступенек и последовала за колдуньей. Хотя оба самоцвета горели, казалось, будто темнота ограничивает их свет – они не освещали ни стен, ни возникшего перед ними прохода. Все трое вошли в другой коридор, совершенно такой же, как и нижний, но в его конце виднелся свет – не исходящий от камней, а дневной.
Они вышли на высокий уступ и увидели внизу местность, пребывающую, похоже, в полнейшем запустении. Сперва Келси показалось, что там, внизу, лес, но деревья в нем лишились ветвей и листвы, и остались лишь стволы, торчавшие, будто ряды сломанных зубов. Но потом девушка поняла, что это изъеденные временем каменные столбы, хотя от крыши, которую они когда-то поддерживали, не осталось и следа – лишь серо-белый строй скругленных колонн.
С уступа вдоль утеса шла лестница с почти разрушенными от времени ступенями, но Витле уверенно двинулась по ней вниз. Келси не оставалось ничего другого, как последовать за колдуньей, потому что самоцвет в ее руке повернулся и указал на эти странные развалины внизу.
Развалины целиком занимали довольно большую треугольную долину. Сейчас путники находились в узком конце треугольника. Келси догадывалась, что когда-то это сооружение, чем бы оно ни было – храмом, дворцом, крепостью, – играло важную роль.
Они шагнули с лестницы на каменный пол, из которого поднимались колонны. Камень пола был необычным – не серым, как у колонн, но синим, переходящим в зеленый, и издалека могло показаться, что это поросшая травой земля. Он был покрыт тоже синими, но более темными знаками или символами, и те складывались в запутанные узоры под ногами путников, хотя местами их скрывала нанесенная ветром земля. В пыли не было никаких следов – если кто-то и побывал здесь до них, то в незапамятные времена.
Келси снова не чувствовала ни следа Тьмы, леденящей душу и тело, – и вообще ничего, кроме смутного ощущения, что их приход пробудил нечто крепко спящее, и если бы тело сейчас слушалось ее, она взлетела бы обратно по этой лестнице и умчалась по коридорам прочь, в нормальный мир.
Но Витле явно не разделяла ее подозрений. Колдунья шагала вперед, и на лице ее было написано нетерпеливое ожидание. Так они и прошествовали по одному из проходов между колоннами: Витле впереди, Келси за ней по пятам и Йонан – замыкающим. Воин держал меч на изготовку, то ли потому, что привык полагаться на кванское железо в рукояти, то ли он действительно опасался, что рано или поздно они столкнутся с сопротивлением.
Между колоннами видны были стены долины – они постепенно расступались все шире, а по тому, как стояли колонны, ясно было, что когда-то эта постройка занимала всю долину целиком. В отличие от здания, в котором обитал монстр, здесь не ощущалось ни вибрации, ни присутствия какой-либо жизни, кроме их троих, – до тех пор, пока они не ушли довольно далеко от того места, где вступили в этот лес каменных деревьев.
На пути им встретилось одно из пятен земли, нанесенной ветром поверх синего камня. Витле останавливаться не собиралась, но Йонан обогнал Келси, схватил колдунью за широкий рукав и заставил притормозить. Воин указал мечом на полоску земли.
В ней глубоко отпечатались чьи-то следы. Келси была уверена, что самыми отчетливыми, перекрывающими другие были следы босых ног, похожие на человеческие. Витле попыталась выдернуть свой рукав из руки Йонана. Маска ожидания на ее лице дала трещину, и колдунья в гневе уставилась на мужчину.
– Ты что творишь?!
Ее резкий голос сделался громче и заметался эхом среди колонн, как будто за ними стояли множество других Витле, тоже выражавших свое возмущение.
– Смотри! – Йонан снова указал на следы. – Они свежие! Видишь – почва еще осыпается внутрь отпечатка. Мы здесь не одни, госпожа. Ты так торопишься на встречу, что не желаешь обращать внимания на то, что может ждать нас впереди?
Витле указала на проход перед собой:
– Ты видишь здесь что-либо, способное нам воспрепятствовать, воин? Снова говорю тебе: не пытайся лезть в дела, недоступные пониманию мужчин!
– Быть может, мы понимаем куда больше, чем тебе бы хотелось, колдунья. – В голосе Йонана промелькнул отзвук гнева. – Разве не ты согласилась с тем, что нам, возможно, позволили бежать, чтобы прийти по нашим следам к тому, что ты так чтишь, – к источнику истинной Силы? Если впереди ждет ловушка, нам лучше быть настороже.
Витле, сжимавшая камень в руках, теперь подняла его повыше и подышала на него. Губы ее зашевелились, но слов было не разобрать, – Келси решила, что это какой-то ритуал. Самоцвет вспыхнул сильнее, а потом его сияние, росшее по мере того, как они продвигались вперед, исчезло. Девушке показалось, будто вместо самоцвета Витле держит пригоршню воды и размышляет над ней.
Ее собственный камень тоже изменился, и Келси поспешно осмотрела его. Раньше он светился белым с синеватым оттенком, а теперь его свет сделался синим, таким же ясным и приятным, как небо в ясный день середины лета, безоблачное и обещающее хорошую погоду. А потом в этом свете промелькнула тень, и Келси отчетливо, словно наяву, увидела дикую кошку, двух ее котят и приемыша, котенка снежного кота. Они лежали на камне, греясь на солнышке, и кошка кормила всех троих, жмурясь от удовольствия. И вдруг кошка распахнула глаза, словно увидела Келси, здесь и сейчас. А потом картинка задрожала и исчезла.
Кошка? Какое отношение эта кошка имеет к нынешнему ее делу? Келси вспомнила, что самоцвет достался ей не прямо от умирающей колдуньи, а через кошку. И… девушка повнимательнее присмотрелась к отпечаткам на полоске земли. Да! Под следами босых ног просматривались следы кошачьего семейства. Кошка… Она не видела в этой долине ни одной кошки, кроме той, из-за которой она влипла в эту историю. Фамильяры… Старинные истории из ее мира о том, как кошки сопровождали тех, кого в прошлом считали колдуньями. Какое отношение кошки имеют к этому месту?
Витле оторвала взгляд от своего самоцвета и воскликнула:
– Здесь нет ни следа Тьмы!
– А Света? – не унимался Йонан.
Колдунья заколебалась, словно прикидывая, что будет ей выгоднее, правда или ложь, потом неохотно призналась:
– Тоже нет.
– А Силы? – продолжал Йонан.
Колдунья взглянула на него с искренней ненавистью:
– Сила здесь есть. Сила, способная существовать вне Тьмы или Света. – (Келси показалось, будто Витле пыталась саму себя успокоить этими словами.) – Многие адепты не принимали ничью сторону, а стремились лишь к чистому знанию. В наших хрониках говорится о подобных случаях. Возможно, сейчас мы приближаемся к месту, где можно зачерпнуть подобной нейтральной Силы. Если мы доберемся до него, – глаза колдуньи заблестели, а в уголке тонкогубого рта появилась слюна, – мы можем объявить, что теперь он принадлежит Свету. Если же Тьма добралась до него первой…
– То ты скажешь, что все пропало? Но тебе не приходило в голову, что, судя по этим следам, кто-то уже искал его? – Йонан во второй раз указал мечом на отпечатки.
Витле наклонилась над этой полосой и намеренно позволила своему самоцвету повиснуть, едва не касаясь побеспокоенной земли. Цвет его не изменился, и он по-прежнему указывал вперед.
Колдунья одарила Йонана недоброй улыбкой:
– Вот видишь, воин? Здесь нет никакого вреда.
Йонан, не пряча меча, взглянул ей в глаза:
– Я не сомневаюсь в Силе, колдунья, ни в твоей, ни в силе Тьмы, которую мы оставили позади. Но не забывай, сейчас мы можем столкнуться с тем, чего нет даже во всех свитках Лормта. Лучше проявить осторожность…
– Вот ты и проявляй! – огрызнулась колдунья. – Мужчина может знать лишь то, что ему покажут – как будет показано тебе в свое время!
И она зашагала дальше, нарочно наступив на отпечаток босой ноги.

16

Ряды колонн внезапно оборвались. Но по другую сторону возникшего перед путниками глубокого провала Келси видела их продолжение – столбы, уходящие вдаль на бесконечные мили. А вот моста не было. Витле, поглощенная дорогой, смотрела не под ноги, а на свой камень и в результате зашаталась на краю и чуть не рухнула с обрыва, но Йонан успел вовремя оттащить ее.
Они стояли и смотрели на другой мир. Или это был тот же самый, известный им мир, но они каким-то образом воспарили над ним? Неужто они сделались такими сильными и дальнозоркими, превратились в гигантов, способных пересечь землю тремя или четырьмя сокрушительными шагами? Ибо внизу они увидели миниатюрный пейзаж. А секунду спустя Йонан уже опустился на колени и заглянул за край.
– Долина! – воскликнул он. – А те горы на западе – Эсткарп… Эскор!
Колдунья взмахнула своим камнем – или он качнулся сам. Глаза на худом лице сделались пронзительно яркими.
– Лормт… Эс…
И действительно, это была страна в миниатюре. Там возвышались горы, текли реки, синели озера, отчетливо виднелись крепости и селения, пара городов, леса и ледники, равнины и нагорья. Там были круги стоячих камней и другие сооружения, возведенные силами людей – или Силой превыше человеческой. Однако же казалось, будто все это сосредоточено вокруг огромного здания, расположенного в центре миниатюрного ландшафта, здания, лишенного крыши, открытого небу, – возможно, того самого, в котором они сейчас находились. А в нем открывался еще один провал, и в нем – снова миниатюрный мир, еще меньше, и там – очередное место с колоннами и третья дорога.
Келси помотала головой, пытаясь избавиться от головокружения. Это походило на одну из тех сбивающих с толку картин, в которых пряталась вторая картина, а в той – третья, и так до тех пор, пока последняя крохотная точка не делалась едва различимой. Подумав об этом, девушка подняла голову и попыталась осмотреться при утреннем свете – уж не высятся ли стены и вокруг них? Вдруг они, в свою очередь, тоже часть мира побольше?
Оба самоцвета – и Витле, и ее собственный – раскачивались над этим маленьким миром и теперь задергались, пытаясь вырваться. Они походили сейчас на живых существ, движимые целью за пределами человеческого понимания. Келси отпустила свой камень. Он промчался над миниатюрным миром, завис над вторым храмом с колоннами и вторым миниатюрным миром – и из центра этого мира навстречу камню ударил луч света. Самоцвет вспыхнул, словно солнце, и свет его был так ярок, что Келси пришлось прикрыть глаза ладонью. Витле то ли по неосторожности, то ли намеренно тоже отпустила свой камень, и он помчался туда же. И вспыхнул сокрушительный, ослепительный свет, не в уменьшенной копии их мира, а у них над головами. Сверху ливнем посыпались горящие радугой осколки кристалла, но ни один осколок не упал на путников и не причинил им никакого вреда.
Но воздух наполнился звонкими переливами, словно осколки хрусталя сталкивались друг с другом на ветру. Эта музыка была исполнена радости, и Келси внимала ей в восхищении, но постепенно радость сменилась более печальными нотами. А по маленькому миру стали растекаться пятна тени. То тут, то там свет сменялся темнотой, она становилась все обширнее и гуще, пока не накрыла собою треть маленького мира, – а музыка хрусталя становилась все печальнее.
Келси поймала себя на том, что тянет руки, словно бы желая смахнуть прочь ближайшую из теней, вернуть прежний яркий свет. Она обнаружила, что не может понять, где ее самоцвет, а где тот, что выпал из рук Витле, потому что они слились воедино, образовав сверкающий шар, и исходящий от этого шара искрящийся свет сражался с тенями. Благодаря этому свету второй миниатюрный мир был свободен от тьмы, но Келси твердо знала, словно видела все собственными глазами, что тени пытаются заполонить и его.
Витле стояла на коленях, и с губ ее лились слова – судя по ритму, они могли быть либо заклинанием, либо песней. И Келси вдруг обнаружила, что тоже выпевает мелодию под стать перезвону кристаллов:

–  Свет ко Тьме,
Тьма к Свету,
После дня приходит ночь,
После ночи – ясное утро,
Сквозь страхи пробьется надежда.

Девушка увидела, как Витле протянула руку, призывая свой камень, – но тот не отозвался. Из глаз Витле потекли слезы – Келси не ожидала такого от колдуньи, – и серое одеяние промокло на груди.
Келси тоже накрыло ощущение потери, столь великой, что все увиденные чудеса померкли. Ее пение перешло в рыдания. Но она не стала тянуться к камню, которым никогда не стремилась обладать, но с которым сроднилась.
Теперь поле битвы между Светом и Тьмой приобрело более четкие очертания: одна часть страны оказалась резко отсечена от другой. Темные участки становились все темнее. Но самоцветы, ставшие солнцем этого мира, продолжали вращаться. И там, куда падали искры, Тьма отступала. Но в то же время селения опустели и превратились в руины, и сам облик страны изменился. Горы танцевали под печальную музыку самоцветов, поднимались, меняли очертания. И лишь в немногих местах продолжал сохраняться свет, яркий и чистый.
Келси знала, что смотрит сейчас на то, что уже произошло, и что такова была судьба этой земли. Но она не видела там людей – лишь свет самоцветов то разгорался ярче, то тускнел. И теперь этот свет снова начал усиливаться, как будто чем быстрее вращались камни, тем больше Силы они притягивали.
К воодушевлению Келси, она увидела, как одна тень развеялась, а другая внезапно разлетелась на кусочки, как будто она была осязаема и ее можно было разбить.
А потом…
Из-за колонн на другой стороне этого мира-миниатюры ударил яростно-красный луч; он хлестнул по вращающимся кристаллам самоцветов. Их ясный свет потускнел. Что было белым и золотым, сделалось красным и потемнело. Тени на поверхности мира осмелели – стали собираться вместе, шириться, поглощать все больше и больше земель. Келси отчаянно вскрикнула; она осознала, что, лишившись камня, открыла путь Тьме и та жадно ухватилась за предоставившуюся возможность.
Девушка опасно перегнулась через край котловины с миниатюрной страной и попыталась схватить сам камень или носящиеся в воздухе концы цепочки, но до них было не дотянуться. Она услышала крик Витле и увидела, что колдунья рухнула на землю и теперь пытается коснуться вершины одной из гор внизу.
– Ко мне!
Келси не знала, выкрикнула ли она это вслух, или все ее тело послало этот призыв. Она направила всю свою Силу во вращающийся самоцвет, как уже делала прежде. Камень никогда не принадлежал ей, никогда не был ее по праву, но прежде он служил ей, и теперь Келси твердо вознамерилась не допустить, чтобы он потерпел поражение и сгинул во Тьме.
Она сконцентрировала на этом все свои мысли, всю волю. Она видела, что камень вращается, как и прежде, и намерена была удерживать эту картину в своем сознании, что бы ни произошло. Камень должен вращаться, потому что, если он запнется, всю его Силу поглотит Тьма и возрастет от такого пиршества стократно. Она не позволяла себе ослабить усилие воли, она повелевала…
На плечо ее легла рука, и девушка жадно зачерпнула сил от этого прикосновения. Она была так поглощена своим сражением в провале, что лишь краем глаза заметила, что Йонан стоит между ней и Витле, положив правую руку на ее плечо, а левую – на плечо колдуньи. Она тянула энергию, а он отдавал, и она повелевала – о, как она повелевала! Но где-то в самой глубине сознания Келси поражалась тому, что она делает, и откуда вообще знает, что надлежит сделать.
Красный свет пылал все яростнее и все сильнее поглощал ясный свет самоцветов. Рука Йонана исчезла с плеча Келси, связь, дававшая ей силу сражаться, разорвалась. Келси увидела, что воин бежит, огибая провал с миниатюрным миром. Он направлялся к тому месту, откуда бил красный луч. Мелодичный перезвон, сопровождавший движение кристаллов, заглушил грохот, напомнивший Келси о вибрации в гороподобном чудовище и о барабанах фасов. Но девушка изо всех сил пыталась сохранить жизнь в своем камне, подпитать его своей волей.
Витле зашевелилась, приподнялась на руках. Лицо ее осунулось; по виду колдуньи можно было подумать, будто за то время, что она лежала над провалом, для нее прошли десятилетия мучений. Но губы ее снова беззвучно зашевелились, и Келси была уверена, что Витле твердит слова ритуала, что был частью ее колдовской подготовки.
Потом издалека донесся крик и звон оружия. Йонан! Он, должно быть, одолел врага! Но Келси казалось, что он мало что может сделать. А потом барабанный бой перебил крик:
– Глидис! Нинутра!
И Витле, уже поднявшаяся на колени, выкрикнула:
– Волею Лангве, силою Трисис, памятью Джандерота!
Имена, к которым взывала Витле, ничего не значили для Келси, но она твердо решила не сдаваться. И снова в глубине ее сознания возникло удивление: почему так важно, чтобы она победила? Что ей до этого мира? Однако Келси содрогалась, видя, как ширится Тень.
А ширится ли? Она увидела, как щупальце Тьмы, тянувшееся к мысу, что уходил в неведомое море, отдернулось. А на мысу вспыхнула искра и окрасилась в синий цвет. И снова вспыхнул синий огонь, уже ближе к ней, и пламя его было ясным. Двойное солнце самоцветов закружилось, и окутывавший их кроваво-красный туман немного рассеялся.
Келси сосредоточилась на камнях и попыталась выбросить из головы звуки боя, несущиеся с другой стороны провала. Эти люди взывали к их богам, их воплощениям Силы. А к чему взывать ей, кроме того, что находится в ней самой?
Келси зарычала, сама того не осознавая. Откуда-то из глубины ее души поднимался гнев, непонятный ей самой, но жгучий, как та первая вспышка протеста, что в результате провела ее через Ворота. Тогда она не допустила гибели животного, а теперь отказывалась смириться с гибелью мира, ибо лежащая внизу миниатюрная страна стала для нее такой же реальной, как и все за пределами этих каменных колонн.
Нет!!! Она не выкрикивала ни имена богов, ни боевые кличи – просто продолжала вливать свою волю в камни. Возможно, Витле делала то же самое, потому что теперь самоцветы вращались настолько быстро, что превратились в огненный шар. Красный луч бил в него, но не мог ни пронзить это ослепительное сияние, ни погасить его.
Теперь крик донесся справа. Возможно, Йонана потеснили превосходящие силы противника. Но красный луч запульсировал, время от времени его Сила прерывалась. Сейчас… когда снова погаснет… воля… используй волю! Так она и сделала.
Красный луч больше не бил в самоцветы, теперь он целил вниз, в миниатюрный мир. Его Сила охотилась на синие искры, и те, что в море, и другие, на суше. Вращающиеся самоцветы засияли ослепительно, и вниз хлынул поток искр. Они рассыпались по всему миру, и там, куда они падали, вспыхивали новые синие огоньки. Тени отпрянули от искр, потом заметались, пытаясь погасить их, пока из каждой не разгорелось новое пламя.
Звон мечей нарушил концентрацию Келси, и девушка взглянула вправо. Йонана уже довольно сильно оттеснили назад. С ним бились две человекоподобные фигуры и существо, словно бы вышедшее из ночного кошмара. Однако воин отражал и наносил удары так, словно ему не раз уже доводилось возводить подобную стену из стали.
– Камень! Держи камень! – Витле прервала скандирование, подскочила к Келси, вцепилась в ее руку и потянула вниз.
Да. Камень. Келси снова взглянула на битву в мире-чаше. И ахнула, поняв, какую глупость совершила. Один из самоцветов вращался теперь все медленнее и медленнее, и от камней не летели больше искры, зажигавшие новые огни в мире внизу. Красный луч больше не пытался бороться с самоцветами и искрами, а вместо этого поднялся и ударил прямо в Витле и в нее.
Келси словно окатило волной жидкой грязи. Все жестокое, неправильно, злое в ее натуре откликнулось этому лучу. Теперь Келси пришлось бороться – не с лучом, но с тем, что таилось в ее душе. Все мелкие гадости, на которые она когда-либо была способна и которые совершила, всплыли в ее памяти, все неудачи и сомнения в себе почти сокрушили ее. Что она делает здесь, рискуя своей жизнью – а может, и чем-то бо́льшим, чем просто жизнь, – в этой битве? У нее нет никаких причин защищать этот мир – она не здесь родилась, ее ничто с ним не связывает. Нет, этот самоцвет, который она так берегла, принадлежал мертвой женщине, которая понесла за свое безрассудство ту же кару, которую Келси едва не навлекла и на себя.
У нее не было того Дара, о котором Витле и все прочие твердили с того самого момента, как она попала сюда. Что же она пыталась сделать?
Та ее частичка, что сомневалась и насмехалась все дни и ночи пути, пробилась сквозь преграды в разуме и заявила о себе. Нужно лишь встать, разорвать непрочную связь с самоцветом, и она сможет свободно уйти отсюда – нет, не просто свободно, ведь те, с другой стороны, предлагали ей дары…
Их дары! Кто знает, может, они и смогли бы одолеть ее, но они зашли слишком далеко, попытавшись подкупить ее. Если она не может причинить им никакого вреда, зачем же предлагать ей что-либо сверх возможности покинуть поле боя? Девушка замотала головой, сопротивляясь образам, что возникали в ее сознании, – уже не еле различимым, она больше не справлялась со своими собственными мыслями и страхами. Теперь образы сменялись так быстро, что она не успевала уловить подробности. Она хочет править? Конечно же, ее ждет трон. Хочет сокровищ? Смутная картинка с грудой сокровищ. Хочет мести? В сознании пронеслись жестокие, кровавые видения. Хочет, чтобы мир лежал перед ней, чтобы она могла играть с ним, изменять по своему капризу, безраздельно решать его судьбу…
Воля Келси снова воспрянула и устремилась к тому из камней, что вращался медленнее. Она не колдунья, эта Сила дана ей взаймы, через вторые руки. Но она не желает ничего из того, что ей предложили. А желает, чтобы все это закончилось, чтобы исчезло красное пламя, окружившее ее кольцом, чей жар тянется к семенам ее гнева и пытается обратить их себе на пользу.
Келси не знала, оказалась ли и Витле перед подобным искушением, но она точно видела, что второй самоцвет тоже на секунду-другую замедлился. Но колдунью давным-давно обучили, что делать в таких случаях. Возможно, те, кто плел эту паутину, создавали ее в расчет на обитателей этого мира, и сам тот факт, что Келси не принадлежала ему от рождения, мог быть ее силой, а не слабостью.
Самоцветы продолжали вращаться, когда красный свет луча сомкнулся вокруг обеих женщин. Теперь он не просто подстрекал, атакуя разум. Его жар обжигал плоть; Келси казалось, будто ее бросили в костер. И эта боль избавила Келси от любого искушения, какое только могло ее затронуть. Быть может, она не обладала Силой в понимании Витле, но, возможно, то, что она принесла с собой, было по-своему столь же прочным и несокрушимым.
Вращение больше не замедлялось – напротив, оно становилось быстрее, и посыпавшиеся снова искры теперь были ярче. Тени в мире-чаше отступали. На только что освобожденных землях вспыхивали новые синие огоньки. Она почувствовала, как нарастает концентрация красного огня, и поняла, что, хотя он все еще пытается уничтожить силу самоцветов, в последнем исступлении битвы он устремился к ней. Она могла бы закричать под ударом раскаленного луча, но не закричала – к собственному ее всевозрастающему удивлению, она держалась. Келси увидела, как Витле начала подниматься с камней; изможденное лицо колдуньи было обращено к вращающимся самоцветам.
Вместо того чтобы просто держаться самой, Келси вдруг попыталась ударить в ответ – направить искры очищающего света в те части чаши, где самые темные тени собирались в омерзительный, угрожающий туман. Синее сияние повсюду становилось сильнее, растекалось все шире. Вот! Келси захлестнуло ликование: ей удалось поместить искру ровно туда, куда она хотела, и Тьма заставила ту потускнеть, но погасить не сумела. Потом поблизости появилась еще одна.
– Нинутра!
Благодаря владеющей ею сосредоточенности Келси удерживала контроль, но Йонана теснили обратно к ним. Путь воина отмечали валявшиеся тела людей и чудовищ и капли его крови, сочившейся через рассеченную на боку кольчугу. Но он продолжал выигрывать время для них. Время для чего? Сколько еще они смогут удерживать самоцветы и противостоять подобию Тьмы? Нет! Любое сомнение ослабит контроль. Она должна сосредоточиться на камнях, вращающихся над миром в котловине.
Красный туман становился все гуще и скрыл от нее Йонана. Даже Витле была теперь лишь смутным силуэтом за кровавой дымкой. Но туман не мог скрыть ни сверкания самоцветов, ни того, что Тень отступала перед Светом.
– Тогда умри!
Угроза, пришедшая из тумана, лишь коснулась ее сознания, но она была подобна крику, что отозвался эхом в самих ее костях. Красный луч мгновенно ослабил натиск на самоцветы и ударил туда, где они с Витле бились в своей части этой странной дуэли.
– Умри!
Келси задыхалась от нехватки воздуха. Ее легкие заполнил густой пылающий газ. Но это неправда – заявила другая ее часть. Это было последнее оружие Тени. А где же ее оружие? Вот оно! Вовне!
Девушка изо всех сил думала о самоцвете, хоть и не видела его теперь сквозь густой туман. Держаться, только держаться…
Помимо ее воли сработал и другой приказ, которому она не могла противостоять. Сражайся! Направляй самоцвет не на землю, которую защищала, а на луч, бьющий из красной завесы! Сама нанеси по нему удар! Самоцвет откликнулся на этот импульс. Он больше не вращался и не ткал защиту для миниатюрного мира. Вместо этого камень развернулся вдоль оси и, выписав сложный узор, сам помчался по красному лучу как по путеводной нити, словно Келси швырнула его изо всех сил. В полете он издавал пронзительный звук, становившийся все выше и выше, так что под конец Келси перестала слышать его и лишь ощущала всем телом.
Но самоцвет Витле удержался на месте, хоть и не сыпал больше порождающими жизнь искрами, и тени снова начали сгущаться. А звезда, в которую превратился самоцвет Келси, все мчалась. Потом она скрылась из глаз, и теперь девушка лишь мысленно могла следить за ее неистовым полетом. Окружающий ее яростный жар начал слабеть; тот, кто наслал его, отзывал обратно свою Силу, готовясь к финальной схватке. Но Келси не испытывала ни малейших сомнений. Вместо этого ее переполняли гордость и ликование, как будто этой битвой она определила собственную судьбу.
– Нинутра! – снова донесся из красного сумрака боевой клич Йонана, но уже, кажется, откуда-то издалека. Келси припала к земле. Вся ее воля, все силы сосредоточились на исчезающем самоцвете.
И тут Келси явилось видение, ослепившее ее и заставившее заморгать. На другой стороне чаши возникла одинокая фигура. Девушка не могла толком рассмотреть ее, но мысленным взором видела сверкающее белое тело, изгибающееся и поворачивающееся, словно в каком-то странном ритуальном танце. И с каждым шагом этого существа от камней поднималось новое красное облачко, присоединявшееся к лучу. Но самоцвет уже домчался туда и повис над головой танцовщицы.
И Келси вложила в импульс всю свою волю. Самоцвет остановился и начал вращаться, словно над страной в котловине. Келси то видела его в своем сознании, то его закрывал очередной поток красных испарений. Но она ощутила кое-что еще: танцовщица не ожидала этого, и ей требовалось время, чтобы переправить силу луча на самозащиту. И нельзя было давать ей это время. И как Келси усилием воли заставляла звезду над чашей сыпать искрами, так и теперь попыталась добиться того же от вращающегося камня, в том месте, которое слуга Тени считала безопасным. Вращайся! Вращайся же!
Девушка чувствовала, как луч прожигает ее до самых костей, но что-то в ней не позволяло отозвать маленькое солнце, сражавшееся сейчас за нее в незримой дали. Вращайся! Искри! Искри! Ну же!
Из окружающего самоцвет сияния вырвалось первое пятнышко света. Порхающие ноги танцовщицы плели новый узор, и нельзя было допустить, чтобы она его завершила. Еще одна искра – и танцовщица запнулась, на миг короче вдоха, но все же запнулась! Пора!
Собрав все силы, Келси нанесла второй удар. Быть может, последний для нее. Туман окутал ее так плотно, что девушка почувствовала себя полностью оторванной от реального мира, пойманной в ловушку мучений. Быть может, картина в ее сознании, за которую она так цепляется, – тоже всего лишь иллюзия. Ее одурачили!
Луч, замкнувший ее здесь, задрожал. Раз, еще раз. Келси удалось вздохнуть без раздирающей горло и легкие боли. Девушка приободрилась. Да! Танцовщица начала сбиваться с узора. Искр было все больше, хоть и не таких больших, какими самоцвет сыпал на мир-чашу, но все же их хватало, чтобы рассекать паутину вражеского плетения и местами распускать задуманный узор. Сейчас!
Келси метнулась влево, покатилась по камням и врезалась в Витле. И схватилась за костлявое плечо колдуньи.
– Дай мне Силу!
Может, Келси и не выкрикнула эти слова вслух, но они пронзили ее тело. Быть может, сама внезапность этого требования заставила Витле повиноваться. Сквозь руку Келси хлынул поток Силы от колдуньи, и самоцвет в сознании девушки начал раскачиваться сильнее вслед за движениями танцовщицы и сыпать искры ливнем.
Келси казалось, что тело ее распухает, ибо то, что она почерпнула у Витле, было слишком велико, чтобы она могла его удержать, иначе она сама будет поглощена; девушка пыталась перенаправить эту Силу в свое сознание, а затем нацелить на невидимое оружие иного мира.
Окутывавший их красный полог начал рассеиваться. Теперь Келси видела колдунью, но та не повернула головы и даже жестом не показала, что видит девушку. Витле неотрывно смотрела в пространство над чашей. Там, очень тусклый в медленно тающем луче, находился ее самоцвет; он все еще висел в воздухе, но больше не вращался стремительно, а скорее пошатывался, как будто поддерживающая его Сила почти исчезла.
Но Келси было не до этого. Битва продолжалась, и им необходимо было победить танцовщицу и не позволить теням захватить весь меньший мир.
– Отпусти! Передай! – потребовала девушка. – Дай Силу…
Она все еще чувствовала приток Силы, идущий от колдуньи через прикосновение, но он уменьшался. Образ танцовщицы в ее сознании становился все более смутным и расплывчатым, и в конце концов девушка засомневалась, а существует ли та на самом деле или ее заманили в ловушку, прикончили оба самоцвета и оставили мир в чаше беззащитным перед Тьмой.

17

Темнота, заполненная дымом, удушающая темнота. И в ней все еще движется танцовщица, хотя легкие движения ног превратились в отчаянное шарканье. А потом – ничего…
Келси открыла глаза. Она лежала на краю котловины, а рядом с ней – груда грязного серого тряпья. Это могла быть только Витле. Откуда-то издалека доносилась тихая хрустальная музыка – та самая, которую Келси впервые услышала, когда самоцветы повисли над миниатюрным миром. Девушка с трудом повернула голову и придвинулась к краю провала. Красная волна исчезла, а вдалеке вращался единственный самоцвет – камень Витле, подумала Келси. Она невольно потянулась рукой к груди, отчего-то надеясь, что не утратила самоцвет, который вначале был для нее бременем, о котором она не просила, но в итоге стал ее частью.
– Йонан! – позвала девушка.
Голос ее казался надтреснутым после испытания жаром. Ответа не было. Тогда Келси встала на колени и начала обшаривать взглядом то место, где единственный раз видела своего спутника во время битвы. Там лежали тела – два трупа, и одно из них – в кольчуге.
Кое-как ей удалось подняться на ноги, и она, пошатываясь, побрела туда. Внутри у нее было пусто, как будто из этого мира внутри мира что-то забрали или изгнали. И не только ее самоцвет, подумала она.
Девушка доковыляла к телам и наклонилась посмотреть – уж не воин ли Долины этот боец в кольчуге? Но ее взгляду предстало темное, жестокое лицо. Чудовище же она обошла подальше: ей совершенно не хотелось смотреть на него вблизи.
На камнях виднелись пятна крови, и Келси пошла по этому следу. А еще ей надо было добраться туда, куда умчался ее самоцвет. Но она уже знала, что у нее нет больше талисмана, нет оружия, на которое она могла бы заявить свои права.
Третье тело было облачено в кольчугу и лежало лицом вниз. Келси заставила себя наклониться и приподнять голову лежащего, но увидела лишь еще более чуждые черты. Где же Йонан? Она снова выкрикнула его имя, и оно разнеслось эхом по миру в котловине. Теперь девушка брела от колонны к колонне, хватаясь за них. Снова кровь. Изрубленное тело какого-то чудовища, состоящего, кажется, сплошь из меха и когтей. А потом она посмотрела вперед.
Там кто-то сидел, привалившись спиной к колонне и уронив голову на грудь.
– Йонан!
Девушка оттолкнулась от колонны, которую только что обхватила, и побрела туда. Камни здесь почернели, и тошнотворно пахло горелой плотью. Однако Келси была уверена, что человек у колонны пошевелился. Она почти добралась до него, когда увидела другое тело. На камнях лежал ребенок, обмякший, словно силы покинули его в единый миг.
Келси замутило. Среди тел, наполовину опаленных, наполовину пожранных пламенем, белые конечности ребенка были нетронуты. Ни следа бушевавшего здесь пламени.
Человек у колонны медленно повернул голову. Йонан! Она действительно нашла его! Меч, переломленный на расстоянии ладони от острия, лежал возле пустой руки воина. Кванское железо в рукояти потемнело и покрылось черными пятнами, словно гниющий фрукт.
Йонан приподнял голову и взглянул на нее. Келси впервые увидела, как на его губах появилась улыбка, стирая годы с хмурого лица.
– Ты ранен?
Келси замерла над ним в растерянности. Она не знала, как лечить людей. Она привыкла лечить лишь животных. Но она опустилась на колени и попыталась освободить Йонана от испятнанной кровью кольчуги, чтобы добраться до раны.
Воин неуклюже пытался помочь ей. Потом она отыскала у него в боку глубокую резаную рану, сочащуюся кровью. Келси оторвала полоску ткани от своей рубашки и перевязала рану, как смогла, использовав последние крохи истертого в порошок ильбейна, что остались во внутренних швах ее поясной сумки: она рассыпала порошок по плотной ткани, прежде чем сделать перевязку.
Пока Келси возилась с ним, Йонан покорно лежал, закрыв глаза, и его иногда прорывавшаяся молодость стала совсем явной. Келси больше не могла воспринимать его как сурового разведчика, что вел и защищал их, – она видела лишь юношу, с беспредельной отвагой сражавшегося ради завершения их похода, почти безнадежного с самого начала.
Когда Келси устроила раненого как можно удобнее, любопытство – боязливое, стыдноватое любопытство – привело ее к недвижно лежащей белой фигуре. Прекрасное тело юной девушки, лицо скрыто струящимися темными волосами. Босые ступни такие маленькие – наверняка отпечатки совпадают с теми следами, что они видели по пути. И все же было в ней что-то… Неужели это и есть та самая танцовщица, стремившаяся прикончить самоцветы и их самих?
Скривившись, Келси все же заставила себя убрать тяжелую прядь волос и открыть лицо мертвой. Да, та была красива, но в красоте этой чувствовалось Зло, хоть Келси и не смогла бы объяснить, почему она так решила. Раздался хрустальный перезвон, и Келси, присмотревшись повнимательнее, увидела, что на руке умершей, на белой коже движутся маленькие осколки кристалла – и один-два из них все еще светятся неярким синеватым светом. Самоцвет! И снова Келси пронзила боль потери. Камень никогда не принадлежал ей, но она несла его и посмела использовать. И именно последний всплеск ее воли убил это дитя, положил конец битве и… что еще он сделал?
Келси подошла к краю котловины и посмотрела вниз.
Самоцвет Витле все еще вращался, пускай медленно, но все же от него летели синие искры и падали на мир, и девушка увидела, что Тени не были изгнаны полностью, но отступили в разбросанные по миру пятна Тьмы. Но все же казалось, что пятен этих стало меньше, и сами они уменьшились.
Витле пришла сюда, чтобы найти Силу. В определенном смысле она ее нашла, и воспользовалась ею – как и Келси. Девушка не понимала, чего же они добились. Возможно, потребовался бы адепт, как часто говорили здешние жители, чтобы измерить сделанное и понять, к добру оно или к худу.
Когда она отвернулась от мира в котловине, Йонан впервые подал голос:
– Это был эфтан. Они подкупили эфтана и использовали в своих целях.
– Эфтан?
– Элементаль воздуха, – объяснил Йонан. – Они способны сплясать бурю, если пожелают. А эта танцевала по размещенному там образцу. – Он указал на мощеную площадку, почерневшую и покрытую выбоинами; вокруг лежали тела убитых, и лишь девушка покоилась внутри.
Покоилась?
На камнях еще виднелся контур тела. Но… Келси зажала рот ладонями, чтобы не закричать. Белое тело – оно истаивало! Из-под него тянулись струйки белесого дыма, словно от костра. А потом Келси увидела, как тьма исчезла; когда дым собрался в длинную струю, повеяло холодом, словно от ледника в горах. Девушка отпрянула на пару шагов, испугавшись, что этот лед вонзится в нее и она оледенеет там, где другие сгорели.
Но белизну окружила синеватая кайма, и дым устремился прямиком в небо над колоннами, рванулся туда, словно существо, внезапно отпущенное из плена, – и развеялся там. На камнях остались лежать лишь крохотные осколки кристалла.
– Что?.. – Келси обнаружила, что не в силах подобрать нужные слова. Конечно же, танцовщица умерла!
– Она вернулась обратно к себе, – сказал Йонан и скривился, потянувшись рукой к ране в боку. – Может, ее удерживали заклинанием для этого танца, а теперь она освободилась. Ей подобные редко вмешиваются в дела людей – или демонов… – И он взглянул на лежавшее неподалеку обгоревшее тело.
– Она вернется? – спросила девушка. – Самоцвет… он разбился.
– Не думаю, что мы еще когда-либо увидим это оружие, – ответил Йонан, – но это еще не означает, что они не испробуют другие способы. – Скривившись еще сильнее, он поднял свой сломанный меч и осмотрел от места слома до утратившего цвет кванского железа. – Похоже, теперь мы совершенно безоружны, моя госпожа.
– Есть еще самоцвет Витле…
– Если он все еще откликается ей и если она пожелает… – без особой уверенности сказал Йонан.
– Ты можешь идти?
Голос ее прозвучал резко и требовательно. Но ей не хотелось оставлять колдунью одну. На данный момент ее задачей было собрать их разношерстную компанию воедино.
– На меня пока что не рассчитывай, госпожа, – ответил Йонан, опираясь руками о землю и пытаясь приподняться.
Девушка поспешила ему на помощь. Повинуясь жесту воина, она сунула в его ножны то, что осталось от меча, закинула на плечо потрепанную кольчугу, обхватила его за талию, и они медленно побрели вдоль края котловины, передвигаясь от колонны к колонне; по пути они не раз останавливались, когда Келси замечала капли пота на лбу спутника или его сжатые губы, – сам он ни за что не хотел просить идти помедленнее или отдыхать подольше.
Еще не дойдя до места, Келси услышала голос Витле. Колдунья пела – хрипло, сбиваясь с ритма. Они увидели, что колдунья сидит на самом краю чаши, не глядя вниз, – только на медленно вращающийся самоцвет. А еще она протянула руки вперед, словно желая снова взять камень в ладони и защитить ото всех. На лице Витле была написана такая жажда, а глаза, взирающие на далекий самоцвет, запали так глубоко, словно ее долго терзала лихорадка. Время от времени она прерывала песню, чтобы потереть лоб или прижать пальцы к глазам, словно в попытке убрать некую пленку, не дающую ей увидеть желаемое: как камень, бывший ее частью, летит обратно к ней.
Однако самоцвет не прекратил вращения и не сдвинулся ни на дюйм. Он играл роль странного нового солнца для мира-чаши и казался таким же неподвижным, как настоящий огненный шар в небе над Эскором, чье тепло доходило сейчас к ним между колонн.
– Витле! – Келси оставила Йонана у ближайшей колонны, подошла к колдунье и положила руки на поникшие плечи. – Витле! – С тем же успехом она могла взывать к ветру или к струе морозного воздуха, возникшей на месте танцовщицы, которая чуть не уничтожила не только их, но и мир в котловине. – Витле!
Колдунья вскинула руку, схватила Келси за бедро и чуть не уронила в провал. Взглянув сверху на миниатюрный мир, девушка увидела, что тени все еще пытаются спастись, но то там, то тут на них обрушивается ливень искр и обращает их в ничто.
– Она сейчас одно целое со своим камнем. – Казалось, будто прозвучавший сзади голос Йонана донесся откуда-то издалека. – И будет одним целым до конца.
– Но я… тот, другой самоцвет… – попыталась возразить Келси.
– Ты не колдунья. По крайней мере, не такая, как в Эсткарпе, где Сила сливается с человеком. Если она вернет свой камень, она будет в безопасности. Но если он не ответит на ее призыв…
– Нам нужно уходить!
Келси избавилась от большей части опутавшего ее заклинания. Теперь, когда от самоцвета остались лишь осколки, она чувствовала себя словно бы нагой, безоружной, легкой добычей. И никак не могла поверить, что они действительно одолели Силу, стремившуюся уничтожить не только их, но и все в мире-чаше.
Взглянув вниз еще раз, Келси увидела Долину. Это точно была она! Но были и другие места, где синева Света обещала покой и безопасность. Девушка принялась изучать миниатюрную страну повнимательнее, выискивая ближайший из этих островков подлинной безопасности. В котловине место, заставленное колоннами, казалось непропорционально большим относительно окружающей местности. А к северу от него располагалось одно из самых темных пятен, хотя Келси была уверена, что это его еще изрядно оттеснили. Изначально оно доходило до самого скопления колонн. Но если она не может ни вывести Витле из транса, ни достаточно долго поддерживать Йонана, как же она…
– Уходить? – повторил ее слова Йонан. – Думаешь, теперь нам следует уходить?
Голос его был тихим и очень усталым. Келси быстро взглянула на воина. Он сполз по колонне и теперь лежал; в лице у него не было ни кровинки; несмотря на загар, оно казалось серым и тусклым.
Келси вскинула подбородок и посмотрела на него прямо.
– До сих пор мы побеждали…
– Одна битва – еще не война, – медленно проговорил Йонан и закрыл глаза.
Витле же все это время не смотрела ни на что, кроме вращающегося самоцвета; она так и продолжала тянуть к нему руки. Ее песня превратилась в хриплый шепот. Келси посмотрела на чашу котловины. Упрямство не позволяло ей смириться ни с поражением, словно бы раздавившим Йонана, ни с уходом Витле в транс. Она устроилась на краю провала и стала изучать, как добраться от скопления колонн обратно до Долины. Ей не верилось, что они отыщут еще какой-нибудь мощный источник Силы, который разыскивала Витле. Принуждение, приведшее Келси сюда, исчезло вместе с ее… то есть с камнем Ройлейн. Чтобы спастись, нужно уйти отсюда. Если выйти из места с колоннами вот тут и пойти так, чуть западнее, там будет река, а по ней можно добраться почти до Долины. А как только они доберутся до патрулируемой территории, их непременно найдут и заберут в Долину.
– Витле. – Девушка прошла вдоль обрыва и снова опустилась на колени рядом с колдуньей, но теперь она взяла ее за плечи и встряхнула так сильно, что голова колдуньи мотнулась. – Витле!
Темные глаза смотрели сквозь нее, словно она была бестелесна, как дым. Келси не могла сделать ничего, что пробудило бы колдунью от ее жадной тоски по камню. Но девушка не собиралась отступать. Она отвесила пощечину – по одной худой щеке, потом по другой – так, что на лице Витле начали проступать красные отпечатки ее пятерни.
На этот раз Витле оторвала взгляд от камня, и в глазах ее что-то промелькнуло.
– Витле! – Тело колдуньи изогнулось – она попыталась извернуться так, чтоб увидеть за Келси вращающийся камень. Искр становилось все меньше и меньше, лишь горстка отправилась охотиться за тенями, затаившимися в уголках. – Витле, нас будут преследовать. Надо уходить.
– Именем Хофер и Тем, десятью светочами и девятью чашами, шестью вязанками хвороста и тремя кострами… – Келси разбирала ее слова, но не понимала, о чем говорит колдунья. Витле подняла руку и направила палец на Келси, прямо в глаз. Девушка увернулась, но не удержала колдунью.
Витле встала, сделавшись вдруг такой сильной, что с легкостью вырвалась из хватки Келси. И сделала два шага вперед, за край обрыва.
Келси закричала. Витле исчезла. Она словно бы прошла через какую-то дверь. Среди гор маленького мира не видно было ее разбившегося тела. И в тот же миг самоцвет стал вращаться вдвое быстрее и сыпать искрами. Возможно, поступок Витле придал ему сил.
– Она… она исчезла!
Келси взмахнула рукой, указывая туда, где мгновением раньше стояла колдунья. Там не было ничего, кроме воздуха, – даже следов, оставшихся после ухода эфтана.
– Сила была для нее всем, – усталым, слабеющим голосом произнес Йонан. – И раз Сила не пожелала прийти к ней, она сама пошла к Силе. Она нашла то, за чем пришла, – последнюю всепоглощающую Силу.
И словно в ответ на его слова самоцвет вспыхнул – почти так же ярко, как в тот момент, когда к нему присоединился камень Келси. А тени… тени бежали, стремясь скрыться в последних темных уголках. Но и те исчезли один за другим; земля избавилась от пятен Зла, державшихся так долго.
Источник более мощной Силы – вот что искали колдуньи Эсткарпа и что нашла Витле.
Келси повернулась к Йонану. Этот вращающийся шар света пугал ее. Неужели если бы ее самоцвет уцелел, он тоже притянул бы ее? Вдруг теперь Витле повлияет на нее?
Девушка отступила подальше от края.
– Ты не заключала договор. – Слова Йонана не доходили до сознания Келси. Сильнее всего ей сейчас хотелось пуститься наутек по проходу среди колонн, поскорее убраться отсюда. – Ты – не колдунья Эсткарпа. Самоцвет пришел к тебе как дар, а не как оружие…
– Дар, – повторила Келси. Да кому нужен такой дар! – Кто бы пожелал себе такое? – Она указала на маленькое солнце, бывшее прежде самоцветом.
– Многие, – коротко бросил Йонан. По лицу его промелькнула тень – отражение не Зла, а скорее некой потери. – Каждый получает дары. Те из них, которыми мы дорожим, возрастают. – Он нашарил перевязь и сжал руку на рукояти сломанного меча. – Я знал девушку, которой предложили многое, и она это приняла. Теперь она идет иными путями, мало что помня о прежней жизни, да и то немногое – как нечто далекое и не имеющее отношения к ней. Глидис. – Он замешкался на этом имени, словно хотел призвать ту, что его носила, явиться им прямо сейчас.
Но Келси не интересовало прошлое. Она отступила так, чтобы между нею и вращающимся солнцем-камнем находилась колонна. Девушке упорно казалось, что, если она будет стоять в его свете, он сможет притянуть и ее – ведь она так долго носила и использовала его собрата.
– Пойдем отсюда! – воззвала она к Йонану.
Воин криво улыбнулся:
– И правда, госпожа, иди. Но я не думаю, что Зло выйдет на охоту сейчас. Что же касается меня… – Он приподнял руку и указал на свое распростертое тело. – Мне недостает двух ног, которые меня понесли бы.
Он был прав. Ему явно не под силу было встать и проделать этот долгий путь среди колонн. Если они пойдут вместе, то на них будет продолжать воздействовать Сила, обитающая здесь давным-давно – возможно, чересчур давно. И все же Келси не могла сделать первый шаг, уйти прочь, оставить Йонана одного.
– Что нам делать? – Воин задал вопрос, который терзал сознание Келси, но она не позволяла себе задать его вслух. – Что ж, это несложно, госпожа. Ты пойдешь за помощью, а я останусь…
– Чтобы снова столкнуться с этим?
Она взмахом руки указала на противоположную сторону котловины, где лежали обгоревшие мертвецы. Его могли бы изрубить в куски, если бы не помощь ее камня в последней схватке! Последней схватке? Но откуда ей знать, что все действительно уже закончилось? Девушка подумала про собак, про Сарнских Всадников, про мертвых чудовищ.
Точно так же ей не верилось, что единственный самоцвет-солнце сумеет защитить их за пределами того места, где он сейчас висит.
– Они проиграли, – ответил Йонан. – Что бы они ни затевали здесь, с этим покончено. Пока камень горит, им сюда не подойти. Я уверен, что мир внизу – отображение нашего мира и то, что привела в движение Витле, – это к добру, не к худу. Нет, госпожа, иди и приведи помощь…
Не ответив ему, Келси заставила себя снова подойти к краю обрыва. Девушка принялась изучать то, что считала отображением Долины, прикидывая расстояние между нею и скоплением колонн. Будь у них лошадь, они могли бы справиться – но из лошадей в округе можно встретить разве что адских тварей Всадников. Путь займет у нее несколько дней, и она не уверена, что станет держаться любой дороги – особенно той, что ведет к цитадели припавшего к земле монстра.
Долина. Да, отсюда она могла отыскать ее. Она… да вот же она!
Теперь над Долиной поднималось нечто, напоминающее дымку исчезающего эфтана. Келси попятилась, тщетно прижав руки к груди, – там не было больше камня, способного спасти или нанести удар. Послышался негромкий взрыв, словно разорвался сам воздух, а потом – яростное рычание.
Келси увидела дикую кошку – ту самую, из-за которой она влипла во всю эту историю. Кошка оскалилась, обнажив острые клыки, шерсть ее встала дыбом, а изогнутый хвост превратился в ершик.
– Ты… иди…
Два эти слова затрепетали в голове девушки, как будто животное изо всех сил старалось заставить ее понять. Кошка неслышно пробежала от нее до края котловины и обратно. Келси поняла: кошка хочет, чтобы она последовала за Витле, спрыгнула – или впрыгнула – туда, направив тело на лежащие внизу горы. Девушка протерла глаза в уверенности, что это иллюзия, что никакой кошки здесь нет и быть не может, это просто память играет с ней шутки.
– Так, значит, вот каков путь отсюда?
Голос Йонана напугал ее, от неожиданности Келси вздрогнула и чуть не ступила на край. Мужчина полз к краю, словно тяжелораненое животное. Келси попыталась дотянуться до него, схватить, удержать – он явно собирался поступить именно так, как желала кошка.
Но стоило ей сделать шаг, как кошка налетела на нее, занося когтистую лапу. Когти ударили девушку в бедро, и она отшатнулась. И опоздала. Йонан добрался до края котловины, ухватился за него обеими руками и подтянулся, оставляя за собой тонкий кровавый след. А потом перевалился через край – и исчез!
Келси посмотрела на самоцвет, ожидая очередного прилива энергии. Но ничего такого не произошло. Вместо этого она снова ощутила удар когтей – кошка бросилась на нее во второй раз. И Келси поддалась – отступила и, к ужасу своему, почувствовала, что падает за край.
Впоследствии девушка не помнила ни промежутка темноты, ни ощущения падения. Просто она открыла глаза и увидела над собою сверкающий гобелен крыши из перьев. Она снова в Долине! Неужто ее путешествие было сном? Или на самом деле она сейчас видит сон – кошмар, вызванный падением?
На ее грудь оперлись лапы, и на Келси уставились большие глаза. Дикая кошка! А над кошкой появилось лицо Дагоны, тоже большеглазое и такое же обеспокоенное.
– Это… – Келси оперлась на локоть и приподнялась над невысоким матрасом. – Это Долина…
Она не спрашивала, но, похоже, Дагона приняла ее слова за вопрос и кивнула:
– Да, Долина.
Но что же тогда было правдой? Существовал ли тот второй Эсткарп и Эскор в котловине-чаше в заброшенном храме – если, конечно, это был храм, – или это была лишь иллюзия, достаточно сильная, чтобы притянуть тех, кто на нее настроен?
– Возможно. – Дагона снова прочла ее мысли, но Келси это не возмутило.
– Витле… самоцвет… – проговорила девушка.
И Владычица Зеленой Долины ответила ей так же, как до того Йонан.
– Она получила то, что искала, – неограниченную Силу, – хоть и не так, как ожидала. Но Тьма уже отступает, и тут Витле добилась того, о чем мечтала. И я? Или какова твоя мечта? Подумай об этом, сестра.
Дагона встала и вышла. Осталась лишь мурлыкающая кошка, месившая лапками выцветшую, грязную куртку Келси.
– Хорошо тебе, – сказала Келси. – Ты хочешь лишь заполучить безопасное местечко для себя и котят. А я… чего хочу я?

Она вышла из Долины ранним, судя по свету, вечером, и никто с ней не заговорил. Кажется, ее оставили в покое до тех пор, пока она не решит… решит что? Она даже этого не понимала.
Она поймала себя на том, что идет прямиком к камням – синим, сияющим камням. Сейчас здесь не было ни собак, ни Всадников. Келси достаточно верила словам Дагоны, чтобы ничего не бояться этим вечером, и шла быстрым шагом, пока перед нею не выросли камни.
Келси подошла и положила руки на боковые столпы Ворот, незримых для ее глаз, Ворот, которые могут никогда больше не открыться.
– Ты обратно?
Девушка вздрогнула и обернулась. Позади стоял Саймон Трегарт. Келси впервые видела его не в доспехах, а в зеленых одеждах Долины, и лицо его не скрывал шлем.
– А можно?
Трегарт пожал плечами:
– Я никогда не пробовал. Говорят, что нет. Но доказать не могу. Хочешь попытаться?
Келси снова посмотрела на Ворота и подумала о том, что́ может находиться за ними. Там никто не беспокоился и не горевал о ней, да и она ни о ком не горевала.
– Я не колдунья. Самоцвет разбит, – медленно проговорила она.
– Верно. Но верить в то, что вся Сила привязана к камню, было бы ошибкой. Ты можешь стать куда бо́льшим, чем ожидаешь, – здесь.
– Здесь. – Келси повернулась спиной к Воротам и огляделась. Из кустов с громким воплем выскочила охотящаяся кошка и в прыжке настигла какую-то мелкую зверушку, бежавшую в траве. – Пожалуй, – сказала Келси, – я останусь здесь.
Она сделала шаг, другой – и побежала обратно в Долину.